По прозвищу Гуманоид

Васильева Надежда Борисовна

Надежда Васильева

По прозвищу Гуманоид

Часть первая

Муравей

Митька буравил взглядом пол. Хотелось проделать в нем маленькую дырочку, чтобы помочь рыжему муравью спрятаться в подполье. Бедолага в панике бегал вокруг туфель учительницы. Под толстым каблуком правой туфли и находилась та спасительная щель, из которой он недавно выполз. «Беги ты скорее отсюда, беги! — мысленно заклинал его Митька. — А то раздавит она на тебя, глупого. Такая наступит — мокрого места не останется. Ох, и любит она всех давить! Вон как слюнями брызжет».

Муравей, будто прочитав Митькины мысли, быстро повернул в сторону коричневой доски, что висела на зеленой стене класса. Но и там скрыться было негде. Все щели были забиты раскрошенным мелом. Тогда муравей метнулся к столу. Ловко взобрался по его крашеной ножке наверх. Эх, недотепа! Тут уж он был совсем как на ладони. Муравей в растерянности волчком закрутился на одном месте. Потом снова пополз вниз. И как они только вниз головой ползать умудряются? Несколько лет назад Митька со стога падал вот так же, вниз головой. Хорошо еще, что в кучу сена угодил, а то бы черепушка раскололась! Факт! А муравей вон как чешет и в ус не дует. Его так и тянет к этой лаковой туфле. Митька затаил дыхание. Хоть бы Маргарита Рашидовна отошла от стола! Только где там! Стоит как монумент — ни с места!

Мать с отцом сидели за разными столами. Отец справа от Митьки, мать — слева. Как под конвоем! А бородавка над верхней губой Маргариты Рашидовны все плясала и плясала. Отблески запотелых от возбуждения очков, будто маленькие прожекторы, бороздили класс. Когда она выговорится? Из бородавки торчал пучок жестких волосинок. Это придавало лицу учительницы какое-то крысиное выражение. Особенно когда она поворачивала голову в сторону мамы. Когда же взор Маргариты Рашидовны устремлялся на папу, выражение ее лица менялось на глазах. И даже тембр голоса становился другим — металлические звуки куда-то исчезали. Им на смену вступали грудные басы. При этом правая рука ее поправляла пышную прическу. Руке почему-то хотелось, чтобы на прическу папа обратил особое внимание. В Митькином воображении образ учительницы как-то раздваивался. Та, которая смотрела на маму, была жесткой и злой, другая, которая обращалась к папе, была мягкой, терпимой и даже временами красивой. Маме были адресованы те фразы, в которых он, Митька, был упрямым, невнимательным, ленивым. К отцу отсылались более благозвучные эпитеты, такие, как «в общем-то, неглупый и весьма добрый по натуре, но…но… но…!» И об эти «но» можно было спотыкаться на каждом шагу. На Митьку Маргарита Рашидовна не смотрела. А потому себя как единое целое он тоже воспринимать никак не мог. Да провались вы все в трын-тарары! А где муравей-то? Бедняга, так и не найдя никакого выхода в свободный мир, все путался под ногами учительницы. А что, если направить туда мысли? Дед говорил, что мысль самая могущественная энергия на свете. Нужно только уметь ее правильно сконцентрировать. Та-а-к! Ну, давай, давай, давай! И тут Маргарита Рашидовна потянулась к столу, на котором лежала стопка тетрадей с их сочинениями. Пудовая нога ее поднялась и …

— Стойте! — вскрикнул Митька. — Не двигайтесь! У вас под ногой муравей.

Внушительная Маргарита Рашидовна так резво отскочила в сторону, будто под ногой у нее был не муравей, а гремучая змея. Мама тоже вздрогнула. У папы по скулам заходили желваки. И глаза из карих превратились в желтые. Ну и пусть! Митька вскочил, подобрал с пола какой-то фантик, подсадил на него муравья, спокойно подошел к открытой форточке и осторожно выбросил в нее рыжего скитальца.

Разборки

Пока ехали домой, Митька разглядывал из окна машины тучу. Она грозно надвигалась откуда-то с востока, и блеклое солнце беспомощно отступало. Сначала туча двигалась клином и очень напоминала пешее войско татарской орды. Но вот из-за нее сразу с двух флангов выскочила конница, и дождевые пики вражьих стрел стали гулко бомбить капот машины. Небо превратилось в поле смертельной брани. Сверкая острыми копьями, молнии летали по небу беспорядочно и хаотично, и уже трудно было разобрать, где и чья сторона. Все смешалось в жутком месиве разбушевавшейся стихии.

Родители молчали. От мамы пахло валидолом. Она то и дело умоляла отца:

— Да не гони ты так, Андрей! На тот свет всегда успеем. Видишь, какая дорога скользкая!

За обедом папа, даже не поднимая на Митьку глаз, мрачно изрек:

— В деревню он больше не поедет. Хватит! Вот где у меня сидит ваш Гуманоид с его тлетворным влиянием!

Дорога

«Будь она неладна!» — как любит говорить дед. В купе было так душно, что Митька вскоре превратился в вялую редиску. Очень быстро в окно смотреть надоело. Наверху на все лады храпел толстый мужик. В мыслях Митька окрестил его Бегемотом, хоть он и представился дядей Жорой. Митька даже не подозревал, какая это пытка часами слушать такие трели. Хоть прищепку ему на нос вешай.

Колючий Митькин взгляд, сверливший толстый живот Бегемота, наконец, сделал свое дело. Бегемот зашевелился, открыл рыбьи глаза и некоторое время смотрел на Митьку своим немигающим взглядом. И от этого Митьке сделалось как-то совсем нехорошо. Но тут, на его счастье, водянистые глаза Бегемота стали медленно закрываться. Наблюдать это было интересно. Словно холодная безжизненная луна медленно закатывалась за темную тучу. Поезд дернулся. Бегемот перевернулся на другой бок. Храп на какое-то время прекратился. И Митька стал спокойно размышлять над словами деда. «Умей, Митька, в каждом человеке найти что-то хорошее. Заметишь — и это хорошее будет развиваться». Нет, тут дед слишком уж загнул! Что хорошего, к примеру, может быть в Бегемоте? Обрюзгший, жирный! А как перегаром от него разит! Взгляд до того дебильный — смотреть тошно! Говорить начнет — так пошлостью и брызжет! Но тут вспомнился разговор Бегемота с отцом. Митька тогда стоял в коридоре и слушал вполуха. И все же один эпизод запал в душу. «Знаешь, люблю я стариков, — изливал душу Бегемот. — Не знаю почему. Люблю и все! Не веришь? Может потому, что своих родителей уж давно на свете нет. Бабке-соседке с каждой получки по двести рублей отстегиваю. И краны ей чиню, и полки прибиваю. Иду в магазин — целую сетку всякой всячины напокупаю. Глядишь, ей этого на две недели хватает. Вот скажи, как безродной старухе на свою пенсию прожить? Огорода нет, здоровья, чтобы подрабатывать, — тоже. Привык к ней, как к матери родной. День не увижу — скучаю. Меня тут зимой какие-то ханурики избили, так она день и ночь возле постели сидела. Открою глаза — сидит, гладит меня по голове, плачет. Как за маленьким за мной ходила».

У Митьки аж затылок зачесался. Кто его знает! Может, и правда. Хотя он и соврет — недорого возьмет. А Бегемот уже снова сыпал похабщиной: «Значит так: топчет во дворе петушок курочку. Старик со старухой в окно наблюдают. Вдруг старуха всполошилась, вышла на крыльцо и бросила во двор пшеничных зерен. Петух соскочил с курицы и, как ни в чем ни бывало, принялся зерна клевать. Дед перекрестился и прошептал: «Господи! Не приведи когда-нибудь так оголодать!» Ну, Бегемот ржет, как жеребец, — ладно. А отец-то что? Ну что в этом смешного?

Замелькали фонари какой-то станции. Поезд замедлил ход. Бегемот развернулся и снова захрапел. Интересно, что хорошего бы откопал в Бегемоте дед? Во всех деревенских умел он отыскать какие-то достоинства. И Митька привык смотреть на соседей дедовыми глазами. Дед Михей, хоть и злоупотребляет малость — шутник и балагур, каких поискать. У бабы Нади — Божий дар с людьми ладить. У Григория Павловича — ума палата. К нему вся деревня за советом ходит. Василий Петрович — с большим достоинством человек. Всю жизнь в депутатах. Баба Тоня — труженица великая. Весь вдовий век одна в деревне жила, а и в доме, и в огороде, и в хлеву такой порядок. Все будто языком вылизано. Ни одна вещь как попало не брошена. И молоток, и топор, и пилу в руках держать умела. Дед Филька — добрая душа, каких мир еще не видывал. Кому в чем нужна помощь — к нему идут. Никому не откажет. Ему каждый в деревне за версту рукой машет, приветствует. Митька как-то на дедов манер пробовал одноклассников по косточкам разобрать. Но такого результата, как у деда, не добился. У всех одноклассников недостатки, как ни крути, так и на глаза и лезли, словно мидасовы уши. Цыганков — хвастун, каких свет не видел. Птицына — скупердяйка, у нее снега зимой не выпросишь. У Маркова один принцип: сила есть — ума не надо. Забродина — только собой и любуется целыми днями, только на себя в зеркало и пялится. Если какой прыщик на лице вскочит — уже и в школу не идет, лечится. Во-общем, у каждого что-нибудь.

Колеса отстукивали свой верный ритм. И мысли вытанцовывали чечетку в такт их бесконечной музыки. Почему в дороге так хорошо думается? И не важно, на машине ты едешь или на поезде. Отец сказал, что утром пейзаж будет уже другим. Ну и что? Не видел он пальм по «телику», что ли? Лучше бы с дедом в мастерской доски стругал. Тот собирался наличники резные делать. Мастерил дед все очень медленно, но так аккуратно, что комар носа не подточит. Без сучка и задоринки. Отца такой подход к делу очень раздражал. Он, наоборот, все любил делать быстро, как говорится, на скорую руку. Чего, мол, копаться? Однако дедовы доводы на этот счет Митька ценил больше. «То, что я все делаю медленно, — как всегда лукаво улыбаясь, спокойно объяснял он Митьке, — люди забудут, а вот то, что делаю красиво и качественно — это останется в памяти навсегда, потому как каждая вещь будет тому подтверждением».

«Аборигены»

Чтобы чувствовать себя уверенно, необходимо знать, где ты находишься. Этому тоже учил Митьку дед. Первым делом нужно было обследовать окрестности. Митька знал, что после обеда отец будет давить храпака. И не ошибся. Храпел отец деликатно, совсем не так, как Бегемот.

Главное, чтобы не скрипнула дверь. Кроссовки он снял и нес в руках. Ступал тихо и мягко, как барс. Девушка-администратор одарила его «улыбкой этикета», как это однажды точно подметил отец. Ни до Митьки, ни до его тайных планов никакого дела ей не было. Путь свободен. Он сел в мягкое кресло, обулся и вышел на крыльцо осмотреться. Невдалеке от гостиничного корпуса виднелась ореховая роща. Туда и «навострил лыжи». Не знал, что грецкие орехи растут в толстом зеленом кожухе. Разломал один орех. Пальцы тотчас окрасились в темный йодовый цвет. Чудеса да и только. Роща очень отличалась от леса, который рос за домом деда. Там Митька чувствовал себя безопасно. Дед бы сказал: «как у Христа за пазухой». А здесь его одолевала какая-то тревога. Вот между деревьев промелькнула тень. Кожей почувствовал опасность. По позвонкам пробежал предательский холодок. И внутри все напряглось и замерло, как перед прыжком. Резко обернулся и снова засек какую-то тень. Повернуть назад? Еще чего не хватало! А деревья между тем качали ветками. Вот-вот окружат со всех сторон растопыренными руками. «Аборигены!» Только успел подумать, как со всех сторон в него полетели грецкие орехи. Раздался резкий свист, и атака началась. «Аборигены» вышли из засады и, кривя загорелые рожи, предстали перед Митькой во всей своей первобытной красе. Их было человек десять. Один — его сверстник, но сильный и ловкий, как индеец. Остальные — малышня, однако, юркие и пакостные. Вслед за орехами в Митькину голову полетели колючие шишки. Закрыл, спасая, лицо руками — и на него навалилась вся свора. Митька катался по земле в обнимку то с одним, то с другим, пока под руку не подвернулся увесистый камень. Тут Митька вскочил во весь рост и заорал, что было мочи:

— А ну разойдись, а не то прибью!

Свора разбежалась, как тараканы при вспыхнувшем свете лампы. Между деревьями блестели их азартные черные глаза. От гостиницы к роще бежали какие-то люди. «Аборигены», все, как один, растворились в гуще леса. Первой к нему подбежала какая-то светловолосая девчонка, его сверстница. В ее серых глазах было столько испуга, что Митьке захотелось уткнуть свое окровавленное лицо под мышку. Футболка безжалостно расползлась, и только надпись «Карелия» гордо красовалась на груди. Белые шорты в пятнах пыли, а голые руки и ноги — будто разрисованы йодовыми кляксами.

— За что они тебя? — Голос у девочки был таким участливым, что Митька сначала смутился, а потом вдруг почувствовал в себе неодержимую силу, которая теперь так и вырывалась из него.

Вождь темнокожих

Утром первым делом взглянул в зеркало. Слава Богу! Губы нормальные. И даже улыбнулся. Синяки посветлели. Ну, а шрамы и ссадины, как сказал бы дед, только украшают мужчину.

Отец встал весь опухший. Ну и наклюкался вчера. И всему виной этот Бегемот! И надо было ему к ним в купе подселиться! Отец молчал. Ему было не до разговоров. Через каждые пять минут пил воду из-под крана. У них там, «на Будуне» была явная засуха! — услышанные в дороге «сальные» анекдоты Бегемота иллюстрировали каждую мысль, беззастенчиво высвечивая ситуацию.

На пляже искал глазами Риту. Но их семьи нигде не было видно. Пройти бы по берегу, да отец не отпустит. Это факт. Упрашивать его бесполезно. Злющий с похмелья. Пошел искупнуться. Что ни говори, а купаться в море — кайф! Особенно когда есть волны. Облизывают тебя пенистым ртом. Сначала было никак не привыкнуть к медузам. Скользкие и противные, как лягушки. Прикоснутся — и на коже остается краснина. Правда, крапивят не все, а только те, у которых в середине рисунок. Вдруг из воды вынырнула голова в маске. Глаза смеются. Где же он видел этого парня? Хотя где он мог его видеть? Это болгарин. А парень между тем снял маску и протянул ему руку.

— Прывет! Прыми мои поздравлэния! Я и ты — друзия!

Митька ничего не понял, но руку пожал.