Что рассказал убитый

Величко Владимир Михайлович

Новая книга от автора нашумевшего сборника рассказов «Сыщики в белых халатах». Новые откровения судмедэксперта, участвовавшего в раскрытии сотен преступлений и ежедневно имеющего дело со смертью. Казалось бы, трудно найти работу более мрачную и депрессивную. Спасает специфический врачебный юмор и азарт расследования — ведь без «сыщиков в белых халатах» не обходится ни одно серьезное дело, от их заключения зависит, окажется ли преступник на скамье подсудимых, а порой им случается даже самим заглянуть в глаза убийце…

Часть 1

Современная история

Доктор Огурцов надел куртку и по привычке проверил, все ли выключено — газ, свет, вода. Потом глянул на часы, стал открывать входную дверь, и тут в кармане куртки едва слышно замурлыкал мобильник. Уже выйдя на лестничную площадку, он глянул на экранчик и хмыкнул: «Неделина!.. Какого хрена?.. Не могла до восьми утра подождать?» — подумал доктор и, нажав кнопку, спросил:

— Я весь внимание, где горит? И почему…

— Дима, заткнись и слушай, — прозвучал из трубки необычайно серьезный голос следователя. — Только что на «02» был звонок и неизвестный сообщил, что майор Капустин застрелил человека. Так что выходи, я уже подъезжаю…

— Постой, постой, а что хоть известно?.. — Но в трубке раздались короткие гудки, и Огурцов, пряча телефон, скатился вниз и увидел тормозившую у подъезда белую «Волгу Siber».

— Прыгай быстрее, некогда, — приспустив стекло, сказала Наталья Ивановна, — садись, садись!

Отцы и дети

Глава 1

Была почти полночь, но доктор Огурцов изнывал от жары. Вернее, не от жары, а от невыносимой духоты. Почти часовая попытка заснуть привела к полному и неоднократному скручиванию простыни в жгут и превращению этого лежбища в промокшие от пота тряпки. Огурцов, в конце концов плюнув на сон, встал и вот уже полчаса разгуливал по квартире в роскошных сатиновых — семейных, как их иногда называют, — трусах. Все окна были раскрыты настежь, и через них в комнату сочилось жаркое дыхание самой короткой ночи в году. Доктор расхаживал по квартире и, попивая малюсенькими глоточками крепчайший холодный чай, думал о предстоящем отпуске. До его начала осталась ровно неделя. Хорошо супруге — она уже уехала, а он здесь один, раскисает в сумасшедшей жаре.

— Вроде завтра обещают до плюс сорока в тени, — сказал он негромко и, ругнувшись, вышел на балкон. Ночь была темной, беззвездной и безлунной. Он постоял пяток минут на балконе — там хоть некое подобие ветерка ощущалось. И, глотнув напоследок чай, собрался было идти спать, но во двор их трехэтажек, осветив его ярким светом, заехала машина.

«Скорая помощь», — сразу понял он. — И немудрено! При такой-то жаре… Точно гипертонический криз у кого-то… а то и инфаркт».

Однако это оказался никакой не Криз и тем более не Инфаркт, а господин Перцев собственной персоной. Это он нагло использовал казенную машину в личных целях. Вопреки обыкновению был Перец весьма тих и печален.

— Я так и думал, что ты не спишь, — сказал он Огурцову. — Можно я побуду у тебя?

Глава 2

— Ты бы еще сирену включил, — сердито сказала майор Неделина. — Представляешь, сколько людей от этих всполохов проснулись! Поехали! Хватит демонстрировать свою крутизну ночному двору.

— Да я… — вякнул было водитель, но Наталья так рыкнула на него, что «уазик» — по крайней мере так показалось Огурцову! — с места метров на пять вперед сразу же скаканул. Пока ехали, Наталья посвятила Огурцова в обстоятельства. Труп мужчины обнаружился в густых кустах у реки. На него случайно наткнулась парочка молодых людей. Они искали уютное и уединенное местечко для… Тут она, чисто по-русски, сказала, для чего именно. Вроде документов на трупе не обнаружили, а из повреждений патрульные увидели огнестрельную рану на лице. Пока сообщались эти нехитрые сведения, машина подкатила к парку, и они пошли пешком. Там их встретил участковый и сказал:

— Как-то неуютно здесь одному… Так и кажется, что из темноты кто-то на тебя глядит.

— А где все? Криминалист? Опера? Участковый? Что за бардак. А свет? Здесь же ни черта не увидишь.

— Вот черта-то скорее и увидишь, когда со всего маху ляпнешься лбом в толстенную березу, — сказал Огурцов, потирая ушибленное место. — А то еще и хуже — глаз веткой выткнешь. Все, я стою — и ни с места, — сердито закончил фразу эксперт.

Глава 3

Пока Игорек Игнатов учился в школе и жил в их городке, он был вполне нормальным пареньком — в меру драчливым, в меру хулиганистым. Неплохо играл в хоккей, а когда открылась секция вольной борьбы, Игорь стал регулярно тренироваться и там. Вскоре тренер стал его выделять среди других учеников как одного из самых способных. Ну, что еще? Да! Он всегда стремился к справедливости и в каких-то конфликтах защищал слабого, за что ему неоднократно «прилетало» во время боев за справедливость. И частенько он приходил домой то с подбитым глазом, то разбитой губой. И учился Игорь неплохо — школу закончил с серебряной медалью. И получил он ее не потому, что его папа Георгий Генрихович Игнатов был председателем районного суда, а потому, что действительно эту медаль заслужил. Ну, или почти заслужил. По крайней мере, в медали ничего удивительного не было: учился Игорек действительно неплохо. И тому, что по окончании школы он поступил на первый курс университета, никто не удивился. И в универе он начал тоже хорошо… но до четвертого курса. Тогда, на летних каникулах, Игорь съездил в составе делегации молодежи во Францию, в Париж! Правда, тут надо честно сказать: для того чтоб Игорь попал в Париж, Георгий Генрихович слегка подсуетился. А уж как и чем он суетился, никому не ведомо было. Вот после прогулок по ночному Парижу, после посещения домиков с красными фонариками над входом, в которых жили веселые, красивые и доступные девушки, он стал другим. Нет, нет! Игорь во всем остальном остался все таким же, но он стал — как это принято теперь говорить — сексуально озабоченным, а попросту бабником. У него исчезли все другие интересы за исключением одного — женщины! Он не мог пропустить ни одной понравившейся ему юбки, особенно если ее носила доступная к таким утехам женщина. Вскоре об «успехах» сына на этом поприще прознал папа и поговорил с ним — раз… другой. Толку от этих разговоров не было. Дальше — больше. Когда «мальчик Игореша» был на зимних каникулах, по городку пополз слушок о связи Игорька с его же учительницей математики. Причем слухи эти были нехорошими. Поговаривали, что Игореша взял учительницу силой — по крайней мере, несколько дней та ходила заплаканная, а Игорь своим дружкам стал проповедовать тезис, что все бабы… и гнусно-глумливо смеялся. Вскоре учительница уволилась и уехала. Вот тогда-то Георгий Генрихович, будучи мужчиной суровым и решительным, круто поговорил с сыночком. После этого разговора Игорь на некоторое время притих. Большей частью сидел дома и читал книги. А потом уехал защищать диплом, и все вернулось на круги своя: доступные красотки, рестораны и вино. Впрочем, старых учебных наработок Игорю хватило, и диплом он защитил довольно легко. А вот когда летом он приехал с этим дипломом к отцу, и произошло то, что рано или поздно должно было случиться: Игорек влюбился! И влюбился, как говорится, в простую девочку «с нашего двора». Была она, как и все девочки последнего выпускного класса, мила и хороша. Она не была красавицей в классическом понимании этого слова, но юность, свежесть, непорочность, непосредственность и одновременно то особое состояние души девочки, когда она еще полуребенок, но уже начинает сознавать свою взрослость и чисто женскую привлекательность, а также понимать — ну а порой уже и использовать — ту силу, что дана женщинам природой и которой покоряются самые сильные мужчины. Вот наш Игорек и покорился. Поначалу он и сам думал, что это именно та любовь, про которую писали в книгах русские классики. В общем, сначала было все как всегда. И гуляния под луной далеко за полночь, и поцелуи — сначала робкие, затем все более и более откровенные, но вот дальше? Дальше девочка вольностей и излишеств не допускала. И постепенно Игорек стал недоумевать и даже обижаться. Как так? Ведь он любит ее, он хочет жениться на ней. И закралась мысль, что она его просто-напросто не любит. Ведь сколько девчонок хоть сейчас готовы исполнить любое его желание. Еще бы! Ведь Игорек считался очень завидным женихом: папа председатель суда, а значит, и деньги, и роскошный дом под названием коттедж. Да и сам Игореша, с помощью папы, конечно, устраивается на «хлебное» место в одной из нефтяных компаний. Чего уж с таким-то парнем кочевряжиться. Однако девочка была не из таких и сказала как отрезала: только после свадьбы! После такого заявления они дня три не виделись, а потом Игорь, хватанув коньячку, встретил Алену и стал ей совать за вырез платья купюры, приговаривая что-то вроде:

— Я понял, ты цену себе набиваешь. Тебе деньги нужны, и побольше, побольше, ты только за деньги будешь, как те… в Париже. — И затолкал ей солидную пачку купюр за вырез платья, за что и получил по морде. После этого Игорь напился до соплей…

Вот такие воспоминания при имени Игнатова-папы синхронно пролетели в голове эксперта и следователя (это они позже точно выяснили).

— Ты процессуальная фигура, ты и разговаривай с Игнатовым. Только ему здесь делать нечего! — сказал Огурцов.

— Слушай, Дима, ты хозяин здесь, ты и поговори. Ну не хочу я с ним говорить. Не хочу!

Глава 4

Тогда, шесть лет назад, Игорь, напившись, пошел снова искать Алену и вскоре нашел. Правда, говорить с ним она отказалась:

— Протрезвеешь — поговорим! — и повернулась было идти, но Игорь взорвался. Водка и обида играли в нем: какая-то пигалица… с ним… так… да кто она такая… И, догнав ее, он зажал Алене рот и потащил в кусты — все дальше и дальше, в самую глубину сада, к старинному кирпичному полуразвалившемуся забору. Там повалил ее на землю и изнасиловал. А чтобы не кричала, он все время давил ей шею. И девочка от этого умерла. Впрочем, сначала Игорь этого не понял. Цинично усмехаясь, он поднялся на ноги и, глядя на раскинутые и смутно белевшие в темноте ноги, сказал:

— Ну вот, а ты, дурочка, боялась. Надевай уж трусики сама… нечего валяться. Простынешь еще. А-а-а, — сделал вид что вспомнил, — заплатить… Сейчас, любимая. Сейчас.

И, нашарив по карманам какие-то деньги, наклонился и затолкал несколько купюр во влагалище.

А вот момент с огнестрельными повреждениями так до конца и остался непонятен, точно не выяснен. То ли он, когда понял, что девочка мертва, решил скрыть следы, пустить следствие по ложному пути — наивный! — побежал домой, взял пистолет с глушителем (он много лет лежал у них дома) и несколько раз выстрелил ей в лицо.

Алмазы в воде не видны

Глава 1

Майор Капустин поднялся по склону некрутого холма и, опершись на лыжные палки, огляделся. Все вокруг — земля, деревья и все, все! — было покрыто белым нетронутым снегом, искрящимся под лучами зимнего солнца миллионами колких лучиков. Майор очень любил такие походы в леса, особенно по первому снегу. Его чистота и особая белизна всегда приводили майора в состояние искренней и какой-то детской радости. И ему, как ребенку, вдруг захотелось скинуть лыжи, скатать три снежных кома и поставить их на вершине холма один на другой.

Отрешившись от мечтаний, он пристально посмотрел вперед, туда, где воды озера были покрыты первым, еще тонким слоем льда. До берега отсюда было еще километров пять, и там, на самом берегу, в крохотной еловой роще он разглядел тоненькую струйку дыма от маленького таежного костерка. Пристально вглядевшись, он увидел и угловатые контуры «УАЗа», стоящего под деревьями.

— Вот ведь черти, — в сердцах сказал майор, — договаривались же идти на рыбалку на лыжах, ведь традиция! — и, толкнувшись палками, полетел вниз по холму. Через полчаса он был на месте, и друзья, поняв, что майор сейчас «выступит», сразу перешли в атаку:

— Ага, это ты у нас лыжник-перворазрядник, тебе хорошо, тебе проще, — сказал Артист, — а мне уже скоко годков — не забыл?

— Да этот тип в погонах всегда все помнит, — добавил орудовавший у костра Перчик, — ему бы покомандовать. Кстати, а твоя милицейская «Нива» где? Неужто…

Глава 2

Утром Огурцов чувствовал себя неплохо. Хотя сильно болела голова, температура была нормальной.

— Я, наверное, схожу на работу, — сказал он жене и показал градусник — 36.9. — И вроде самочувствие неплохое, а?

— Лежи, — сказала Нина Алексеевна, — а то еще до пневмонии допрыгаешься на этой своей работе.

Огурцов, понимая справедливость слов супруги, покорно залез под одеяло, честно решив «поболеть». Однако не успела за ней закрыться дверь, как зазвонил телефон и высветился номер Капустина.

— Ну, ты как там, Димыч?

Глава 3

Собрались довольно быстро и стали ждать прокурора — он задержался в отделе дознания. Наконец прокурор прибыл и, услышав, для чего в кабинете собралось руководство, выразил неудовольствие:

— О таких мероприятиях надобно сообщать заранее!

— Василий Викторович, время не терпит, дело срочное! — И полковник, кивнув майору Капустину, сказал: — Докладывайте!

Капустин изложил материал быстро — говорил не более десятка минут, почти тезисно высказав свои мысли и изложив факты. Все немного помолчали и затем стали обсуждать услышанное. Прокурор и начальник милиции слушали молча. Когда все участники совещания высказали свое мнение, поднялся прокурор и сказал так:

— Выслушал, но не проникся! Считаю эксгумацию преждевременной акцией, так как оснований для ее проведения я не вижу. Даю вам неделю на разработку. За это время вы должны добыть факты, а пока у вас одни предположения. И не более того. Вот когда будут факты, тогда решим вопрос и об эксгумации! — после чего собрал свои бумаги и, попрощавшись, вышел из кабинета.

Глава 4

Судебно-медицинский эксперт Олег Павлович Винтер был колоритнейшей фигурой, широко известной не только в бюро, где работал, но и во всей нашей огромной стране — Расее-матушке! В соответствующих кругах, естественно, — судебно-медицинских и следственно-милицейских. О.П. Винтер, при своем росте всего-то в метра полтора с кепкой, был титаном судебно-медицинской науки. Его полувековой стаж работы в «судебке», уникальное терпение в изучении, к примеру, мельчайших линий переломов костей или следов от прохождения через те же кости огнестрельных снарядов, а если проще — пуль, дроби и прочих смерть несущих предметов, глубочайшие знания судебно-медицинской травматологии, огромный опыт практической работы делали его почти незаменимым при экспертных исследованиях высочайшей сложности. Вот поэтому он удивился довольно позднему звонку начальника бюро Дончакова, а уж когда тот сказал:

— Олег Палыч, сейчас за вами придет машина. Нужно провести эксгумацию в Городке, — у Винтера даже слов в ответ не нашлось! Это все равно как если бы профессору хирургии предложили съездить в тот же Городок ассистировать районному хирургу при удалении аппендикса.

И уже в автомашине командира спецроты ГАИ, что повез его в Городок, а затем должен был и обратно отвезти, он узнал все обстоятельства дела и сам же признал их «заслуживающими всяческого внимания».

Пока «вязали» копателей, Винтер сидел в машине, стоящей довольно далеко от кладбища, и, только получив команду, водитель поехал на кладбище. Под присмотром Винтера гроб извлекли и после наружного осмотра, не вскрывая его, доставили в морг. Вот там, в присутствии прокурора, начальника милиции, еще десятка чинов рангом поменьше, судмедэксперт Винтер с помощью санитара снял крышку и обнаружил труп. А еще — массивный пакет из толстого черного пластика, заполненный, судя по всему, чем-то малофрагментарным. Комиссия с этим мешочком поехала в ОВД, описывать и пересчитывать то, что было в мешочке. А были в нем неограненные алмазы, причем их стоимость, по самым приблизительным оценкам, была умопомрачительной. В это же время судмедэксперт отправился в морг с гробом и там принялся за исследование трупа — уже ранее вскрывавшегося. Здесь было все напрочь знакомо: оценить объем сделанной ранее работы, а именно, что сделано и чего эксперт не сделал во время первичного вскрытия, изъять нужное для лабораторного исследования и… в основном это все. После окончания работы эксперт принял душ и хотел зайти к своему ученику доктору Огурцову, что лежал в хирургии со сломанной ногой, но… Но время и водитель машины не дали этого сделать, и Винтер, написав коллеге записку, уехал в Город.

История с алмазами, найденными в трупе, и ночной «штурм» могилы наделали много шума. Особенно старалась желтая пресса, отличившаяся лозунгами типа: «Трупы — переносчики… алмазов», «Спецназ почти не виден! Он — в могиле», «ОМОН — победа над трупами», «Моя милиция трупы бережет», «Милиция в кладбищенском подполье» и еще много чего в том же духе и ключе. И даже главная областная газета «Краснореченский рабочий» вопрошала: «Доколе же представители криминальных структур будут себя чувствовать вольготно и безнаказанно так, что даже их наворованные в 90-е годы сокровища уже и в могилах не помещаются? Где же наши правоохранительные органы и чем они заняты?» В этой же статье содержался намек и на некоторых депутатов областной Думы, занимающихся предпринимательством — торговлей алмазами, что запрещено законом. А в областной молодежной газете впервые прямо прозвучало: Кайнер! Депутат законодательного собрания области Олег Анатольевич Кайнер. Это он подпольный торговец алмазами Якутии! Это он виновник смерти Фоминых, это он незаконно приватизировал реликтовое озеро и детский санаторий.

Любовь и смерть Геннадия Шилова

На третий этаж районной больницы, где было хирургическое отделение, доктор Огурцов поднимался с тяжелым сердцем. И хотя по служебным делам он там бывал сотни, а то и тысячи раз, но сейчас… Сейчас он впервые понял и, самое главное, прочувствовал, что значит выражение «ноги не идут»! Или «один шаг вперед, два назад». Он шел и не хотел идти. Он не хотел идти, потому что не знал, что и, самое главное, как врать другу, если тот спросит… Доктор Огурцов останавливался на каждом этаже, да что там этаже — ступеньке, и, оттягивая время, разговаривал с каждым встречным мало-мальски знакомым человеком. Но вот наконец и белая дверь, над которой горели буквы: «Хирургическое отделение». Он постоял в нерешительности, затем повернулся и, навалившись горячим лицом на оконное стекло лестничной площадки, замер…

Постояв несколько минут, он резко повернулся, нажал на дверную ручку и вошел в отделение. И вот уже по коридору идет врач — все знающий, все умеющий. Он идет решительно, слегка улыбаясь и несколько свысока, но дружелюбно здороваясь с персоналом. Перед палатой он на мгновение остановился и вошел.

Палата была большой, но в ней стояла всего одна кровать, на которой лежал человек, высохший до такой степени, что казалось, будто сквозь тело просвечивает простыня и ткань подушки…

— Присядь, Иваныч. На пять минут присядь. Просто побудь. Все равно каждый умирает в одиночку, и ты мне не помощник, потому что я уже за чертой.

— Да ну, Гена… — начал было доктор, но лежащий на кровати человек слабым, но еще ясным голосом сказал:

Встреча с Астафьевым

Однажды поздней осенью врача-судмедэксперта Огурцова занесло на очередную учебу по специальности в Город — а что поделать, время подоспело! Отучившись с недельку, Огурцов заскучал, ибо со всеми друзьями повстречались, все новости и сплетни обсудили, а также слегка отпраздновали встречу. Поэтому, когда его вызвал начальник Бюро и предложил съездить с другим экспертом на эксгумацию в районный центр, расположенный примерно в 150 км от Города, Огурцов согласился — все какое-то разнообразие в нудном потоке лекций и все тех же «учебных» вскрытий. И не просто согласился, а даже обрадовался этому предложению! Ведь ехать в райцентр надо было через Овсянку — деревню, где был похоронен Виктор Петрович Астафьев, и Огурцов — заядлый книгочей и почитатель творчества великого земляка — давно хотел побывать на могилке Писателя и поклониться его праху. А тут такой случай — грех отказаться!

Выехали они ранним утром, еще по сумеркам. Сначала ехали по самому Городу и его пригородам, а затем, после отворота на любимые Столбы, дорога пошла в тайгу, что густо разрослась на склонах гор, а потому она сильно запетляла: то в горы поднималась, то спускалась к самой реке. Свинцово-серая вода Енисея пари́ла, и даже от одного ее вида в жарком салоне машины делалось как-то зябко! Водитель ведет машину медленно — скользко! — да и сплошные горные серпантины не дают разогнаться. Вот и Овсянка — маленькая и очень аккуратная деревушка на довольно высоком правом берегу реки. Спросив у прохожего направление, подъехали к кладбищу. Там, оставив машину на стоянке, все трое пошли к Виктору Петровичу. Дорожка к могилке аккуратно и широко расчищена. Видно, что люди здесь часто бывают. Вот уж воистину, сюда не зарастет народная тропа! У мраморного памятника цветы, граненый стакан с прозрачной жидкостью. Стакан какой-то замызганный, край его расколот. Сверху — кусочек мерзлого хлеба! Снег… тишина… пустота! Посидели несколько минут, помолчали. Потом разлили заранее приготовленный коньяк. Помянули. Посидели. И вдруг Володька, напарник Огурцова по эксгумации, говорит:

— А ведь я знавал Виктора Петровича! Лично!

— Врешь! — безапелляционно заявил Огурцов. — А если нет — рассказывай!

Немного подумав, Володька сказал:

Часть 2

На задворках медицинской империи

Глава 1

В салоне самолета прозвучал мягкий женский голос:

— Граждане пассажиры, самолет набрал заданную высоту, можно отстегнуть ремни. Командир корабля и экипаж желают вам приятного…

Сидевший у окна доктор Огурцов откинулся на спинку и расстегнул ремень. Рядом с ним никого не было, оба места были свободными — самолет в столицу летел на треть пустым. Доктор еще немного посидел, вглядываясь в редкие огоньки далеко внизу, а когда в иллюминаторе темными привидениями замелькали облака и всякие огоньки исчезли напрочь, он, придав спинке своего сиденья более вертикальное направление, огляделся. В салоне хвостовой части самолета было почти пусто, но сам самолет — «Ту-204» — ему понравился: шума двигателей он почти не слышал, а шел самолет как по ниточке — ни воздушных ям, ни болтанки.

«Та-а-к, — подумал Огурцов, — лететь еще четыре часа, значит, можно поспать… наверное, поспать… а можно и не спать», — и тут же усмехнулся этим мыслям.

— Как же, уснешь тут, жди! — негромко сказал он и подумал, что только сейчас «остановил» свой бег и может привести в порядок и мысли о дне сегодняшнем, и мысли о днях предстоящих — ведь он проведет их в Москве. А думал он о дне сегодняшнем потому, что еще утром числился в законном и очередном отпуске, а посему провалялся в постели почти до девяти утра — ведь не вставать же, как и всегда, в шесть утра? Так он лежал и прикидывал: а что сегодня ему делать? Все изменилось уже через два часа, когда внезапно позвонил начальник Бюро и задал странный вопрос:

Глава 2

Юра Негодин с детства был невезучим. Ему не везло всегда и во всем — ну, почти всегда и почти во всем, и в первую очередь ему не повезло с отцом. Почему не повезло? — спросите вы. Да все очень просто — у него никогда не было отца. Когда он был совсем маленьким, то часто спрашивал у мамы:

— А почему у всех есть папы, а у меня нету?

Но мама никогда не рассказывала, где у него отец. Она только отвечала, как штамповала:

— У тебя! Никогда! Не было! Отца! Забудь! Я для тебя — отец! Я для тебя — мама! — И все это говорилось таким тоном, что маленькому Юрику переспрашивать совсем не хотелось. Потом мальчик перестал спрашивать. Он просто знал это, и все! В школе Юра учился средне. Его оценками были тройки и четверки. Двоек он не получал, так как знал, что ему скажет мама. А вот пятерки, как он ни старался, получать почти не удавалось. Всегда был вопрос, который он не знал. То есть ему всегда чуть-чуть да не везло и в школе. На физкультуре зачастую не сдавал нормативы, и не потому, что был слабее, а просто потому, что не везло — то ломались кольца, то подкидная доска не срабатывала, то еще что-то. Девочки, которые ему нравились, никогда не обращали на него внимания. Да что там говорить: даже в автобусе, на котором он ездил в школу, ему ни разу не попался счастливый билет. Вот ни разу! У некоторых было по десятку таких билетиков, а у него — ни одного! Это ведь о чем-то говорит? И тем не менее мальчик, учась в последнем классе, заявил, что будет врачом, что пойдет учиться в медицинский! Над ним подхихикивали, крутили пальцем у виска, но он был тверд — только медицинский институт! И каково же было удивление всех «смехунов», когда Юра поступил! И стал учиться. И проучился четыре года. А потом его выгнали. Почему? А никто и никогда не узнал почему, а Юра никому и никогда не сказал, за что. За это обучение в течение четырех лет ему выдали диплом фельдшера, и поэтому в армии он служил в медсанчасти, а после «дембеля» без хлопот устроился работать фельдшером на станцию «Скорой помощи» в своем родном городке. Не самая плохая работа, хотя и не самая денежная. И работать бы там Юре Негодину до пенсии, но… Но тут снова проснулось и подняло свою мерзкую рожу врожденное Юркино невезение, если не сказать больше. Во время одного из вызовов машина «Скорой помощи», на которой он ехал, попала в аварию, и Юра — единственный из всех, кто был в машине, — получил серьезные травмы: множественные переломы костей таза, повреждения тазобедренных суставов. После года лечения в стационарах ему дали вторую группу инвалидности и неплохую пенсию — его травма была признана как несчастный случай на производстве. Вот так Юрка в тридцать лет стал инвалидом.

Глава 3

Вспомнив еще раз эту историю — довольно жутковатую и мрачную, — доктор Огурцов себе настроение явно не улучшил, ведь убийства подобного рода не часто встречаются в маленьких городках. Здесь чаще кирпичом (табуреткой, доской и пр.) бьют по голове. Потом Огурцов все же ненадолго задремал и не заметил, как самолет пошел на посадку. Дальнейшее — не особо интересно. Стоит только сказать большое спасибо знакомому по фамилии Корзинкин. Если бы он любезно не предоставил машину, то Огурцов в гостиницу добрался бы часа в четыре утра, не раньше. Вот утром-то он и отправился на метро искать Манежную площадь и Большой Кремлевский дворец съездов. Вся эта процедура прохода в этот Дворец Огурцову показалась… Короче, он решил, что дедам нашим было проще взять Берлин, чем делегатам попасть во Дворец! (Да простят неразумного доктора Огурцова еще здравствующие деды наши за его слова такие и сравнение срамное!) Множественные проверки вымотали вконец, что совсем неудивительно, ибо доктор практически не спал — разница во времени сказалась. И вот судебно-медицинский эксперт Огурцов, чувствуя себя мокрой курицей, абсолютно случайно залетевшей на божественные луга, робко жался в сторонке, мечтая лишь об одном — скорее бы начиналось. И началось…

Сначала с видеообращением выступил президент, затем с живым словом — премьер-министр. Доктор, как это и положено: а) провинциальному члену медицинского сообщества страны; б) представителю той медицинской науки, которая никого в этом огромном зале не интересует, сидел на последнем ряду, чему был очень рад. Правда, когда начались выступления врачей, когда стали говорить зубры медицинской науки, стало интересно. Госпожа министр не в счет. Ее доклад читался… ну понятно, как и о чем. Ведь в зале был премьер-министр. Поэтому госпожа министр даже стояла вполоборота к зрителям-делегатам, и создавалось ощущение, что вроде бы она читает доклад делегатам, но вот если приглядеться…

А потом Огурцов встретился с премьер-министром. А произошло это так. Премьер после своей вступительной речи еще минут сорок сидел в президиуме. И не просто сидел, а что-то черкал на бумаге.

— Наверное, в крестики-нолики играет, — сказал кто-то спереди.

«Ага, — подумал Огурцов, — или в балду!»

Горькое, горькое вино

Вера Борисовна проснулась, словно от толчка, и в первые секунды даже не могла понять ни где она, ни что с ней — так глубоко уснула. Потом вспомнила, что спать легла еще в девять часов — так намоталась за неделю, что даже очередной фильм любимого сериала решила не смотреть и в постель рухнула как убитая, мгновенно уснув. И вот, словно от толчка, проснулась. Она прислушалась. Да, вроде ничего особенного, в квартире тишина, вот только… Она еще прислушалась и чуть смущенно улыбнулась — из соседней комнаты слышался равномерный скрип пружин дивана… Вот приглушенный смех дочери… вот что-то Игорек пробасил… снова смех… и непрекращающийся скрип пружин… Вера повернулась на бок и прикрыла голову одеялом — все не так слышно. Но она все равно все слышала… да еще внизу живота сладко заныло. А что? Она ведь еще не старая! В этом году ей только — или уже? — сорок будет.

«Да что это со мной? — подумала она, поглаживая живот. — О чем думаю, дура старая! Дай бог им счастья, дай бог им счастья, — прошептала она и, откинув одеяло, села на кровати. — Неужели все наладится, неужели все невзгоды закончились, неужели дочка стала взрослой?»

«Хотя какая она взрослая? Только пятнадцать лет исполнилось», — подумала Вера Борисовна, прикрывая ноги одеялом. Потом она снова легла, но, поворочавшись с боку на бок, поняла, что сон пропал. Тогда она легла на спину и, закинув руки за голову, задумалась, вспоминая…

Все невзгоды в их семье начались два с половиной года назад, когда без вести пропал Игорь — ее муж и отец их дочери Иришки. Тогда, в конце ноября, он, как всегда утром, ушел на работу, и больше его никто и никогда не видел. На работу он так и не пришел, а вечером не вернулся домой. Куда исчез, где его тело — если погиб или просто умер, — так не известно до сих пор. Он был объявлен в федеральный розыск, но все впустую — Игорь будто растворился, причем никаких предпосылок к тому, что он мог сбежать, уйти из семьи, не было. Они жили дружно, а с дочерью вообще был неразлучен. Да и дочка… Ох, дочка, дочка! Ей тогда не было еще и тринадцати, но она с полгода ждала, кидаясь на любой телефонный звонок, когда же любимый папа вернется к ней. А он все не приходил и не приходил. И тогда ушла дочь. В тот день Вера, придя с работы, не сразу заметила на столе записку, что оставила дочка, а увидев, ахнула:

«Мама, я ухожу искать папу, потому что сильно его люблю. Мы вернемся с ним вместе».

Детство доктора Огурцова

Вступление. Раннее детство: домовой

Прочитав ранее написанное о тех необычных и удивительных случаях, что произошли со взрослым доктором Огурцовым, перечитав те случаи из его врачебной и экспертной деятельности, что уже были донесены до читательского ока, автор задумался! Он понял, что чего-то не хватает. Автор долго думал, перебирал в памяти разные моменты из жизни своего героя, и ничего толкового в голову не приходило. И вот однажды, разговаривая с одним из друзей, он вспомнил свое детство и… И автор осекся на полуслове, так как понял, что же ему мешало все это время, понял, о чем еще не сказано.

На первые в своей жизни летние каникулы нас — меня, свежеиспеченного второклассника, и младшую сестру — привезли в деревню. К бабушкам и дедушкам. Их у нас был, если так можно выразиться, полный комплект: две бабушки и два деда. В жизни всегда случается так, что одни бабушки с дедушками бывают ближе, чем другие. В силу географических особенностей, может, материальных или по чисто моральным обстоятельствам. Вот и нас с сестрой всегда отдавали на попечение маминым родителям, а к другим, папиным, мы просто ходили в гости и иногда ночевали. Благо все бабушки и дедушки жили в одном большом селе на берегу Енисея. Вернее, мамины родители жили в самом селе, а папины все лето проживали на одном из больших островов нашей могучей реки, где дедушка работал бакенщиком — зажигал по вечерам и тушил по утрам специальные плавучие маяки — бакены, указывающие пароходам фарватер. В те времена с электричеством было совсем плохо, разных там фотоэлементов не было и в помине, вот и приходилось дедушке эту довольно трудоемкую процедуру совершать дважды в день — пока длится навигация. Я частенько сопровождал его в этих поездках и, лежа в носу лодчонки, исполнял одну функцию — помогал причаливать лодку, когда дедушка подгребал к бакену. Все же остальное время я занимался более важным делом — был «индейцем». С пером за ухом, с самодельным и, естественно, весьма жалким подобием лука, «сливаясь» с природой, выслеживал то бабушкину корову с теленком, то охотился на бабулиных гусей, за что нередко она меня потчевала прутиком по филейным местам… Домик у бабушки был небольшой, из мелких круглых бревнышек. Сени, что были пристроены к избушке, были сплетены из прутьев, обмазанных глиной. Пол в избушке, сенях и маленькой кладовочке был земляной. Была в хозяйстве, конечно, и собака — моя первая собака — огромный черный пес по кличке Фингал. Я его звал Финей, и он вместе со мной (а может, я вместе с ним) часами пропадал в «дебрях затерянного и необитаемого острова». И был еще, конечно, кот — здоровенный и плутоватый. Котяра тот целыми днями дрых в домике, на хозяйских полатях. Кот и Финя были лучшими друзьями. Но только в доме… ну, и рядом с ним. А вот с наступлением вечера, когда котяра выходил, довольно потягиваясь, на улицу, Фингал был тут как тут. Он напряженно следил за тем, когда же кот перешагнет некую условную границу, чтоб поквитаться наконец с наглецом, но сколько мы с Финькой ни пытались его выследить — ничего не получалось. Котяра как в воздухе растворялся. И появлялся только под утро.

И вот однажды вечером я обратил внимание, что бабушка перед сном наливает в мисочку молочко и ставит ее в самый угол.

— Баба, а зачем?.. Кот-то утром только явится, — спросил я ее однажды.

Глава 1. Тропа таежная

Идти и так-то было тяжело, а огромные и тяжеленные рюкзаки, крутая таежная тропа с камнями и корнями могучих елей оптимизма не прибавляли… Споткнувшись в очередной раз, я малодушно подумал:

«И на фига поперлись… дома бы сидели, отдыхали бы после выпускных экзаменов… а здесь… мучайся вот…» Но тут тайга, словно подслушав мои горестные мысли, сжалилась и резко повернула тропу вниз, в долину, а под горку-то, даже с нашими рюкзаками, не в пример идти легче! А тут еще горный хребет с могучими елями заслонили нас от жалящих — несмотря на шесть часов вечера! — лучей июньского солнца. Все заметно повеселели, заговорили и зашагали бодрее. Спустившись вниз, тропка слилась с ручейком, и мы, охлаждая разгоряченные и усталые ноги, с наслаждением пошли прямо по воде горного, а посему очень холодного ручья. Мы шли, время от времени наклонялись, черпая ладонями воду и плескали ее на лицо, грудь… Хорошо!

— Так, ребятки, не пить, не пить! — прикрикнул папа, увидев, как я пью холодную водичку прямо с ладони. — Терпеть, ребятки, терпеть, а то хуже будет.

— Дядя Миша, а может, привал, а? — вякнул было Вовка, прекрасно зная ответ. И точно, папа, шедший впереди, ничего не ответил на провокационное предложение, а только ускорил шаги, и мы рысью помчались вслед.

— Некогда, ребятки, некогда, — все-таки снизойдя до ответа, вскоре коротко бросил папа. — Вот сейчас поднимемся и там десять минут отдыхаем! Вперед!

Глава 2. На маленьком плоту…

Летнее таежное утро… Оно всегда разное! Описать его невозможно, ибо никакое описание не сможет предать красоту окружающей тебя природы — величественных гор и скал, неправдоподобно огромных кедров, елей и пихт. Даже облака в горной тайге всегда особенные — близкие и… живые! В общем, самые нужные слова не могут передать все очарование и величие природы и, самое главное, свое восхищение этой природой! И все-таки… Вот, например, ненастье. Низкие серые тучи, прочно зацепившись за вершины гор, льют и льют мелким, нудным дождиком. Иногда даже кажется, что водяные, очень мелкие капельки просто висят в воздухе, при этом все вершины гор скрыты от взоров, и ощущение такое, что ты волшебным образом оказался на равнине. Но вот потихоньку туман опускается все ниже и ниже, опускается прямо на реку, на людей и костер… Впрочем, это хорошая примета, ибо, когда туман рассеивается, открывается безоблачное синее небо без признаков непогоды. И в этот миг вся природа оживает: капли влаги блестят мириадами изумрудов на траве и листьях деревьев, от земли начинает подниматься пар, и уже через полчасика становится тепло и радостно! Хуже бывает, когда, наоборот, туман медленно поднимается вверх и, казалось бы, вот-вот покажется синее (старое, как мы говорим) небо и появится солнце. Ан нет! Вот вроде туман поднялся, а из долины уже наползает новая порция тумана, который снова разряжается меленьким и частенько холодным дождиком. Так может продолжаться и день, и два, и неделю. Дождик монотонно шумит и шумит в ветках деревьев, мелкой дробью обрабатывает полог палатки. Как хорошо в такую непогоду посиживать в теплой уютной палатке или же под сенью огромной ели, через пологие густые ветви которой и капелька дождя не проникнет. Под деревом в таком случае уже горит маленький скупой костерок. Ты же, подкидывая сухие веточки, попиваешь густой душистый чай, настоянный на горных травах… Бесконечные разговоры и тихий звон гитарных струн.

Впрочем, наше первое утро на реке было не таким. Оно было, как и обещали приметы, ясным и солнечным. Впрочем, для того чтобы мы это смогли увидеть, папе пришлось около получаса извлекать из спальных мешков и «сов», и «жаворонков», которые, возмутительно пренебрегая заложенными в них природой качествами, дрыхли, совершенно не реагируя на окружающее. Только когда пошла в ход холодная водичка, мы, вялые и хмурые, стали выползать на свет божий…

— Завтрак готов, ребятки, быстро умываемся и плот делать, — командовал папа, — время поджимает! — И, видя, что я закрыл глаза да снова стал пристраиваться на бочок, взбодрил меня остатками водички… Так начался второй день нашего путешествия.

Плот сделали быстро. А что его делать-то было? Наловили пяток хороших шестиметровых бревен, скрепили металлическими скобами — и готово! А что? Река Мана у города не сложная, по спортивной классификации двоечка, не больше. Спокойное, без порогов и довольно медленное, течение позволяло плыть, используя только шесты. Это вам не реки пятой-шестой категории сложности, где фокус с таким примитивным плотом не прошел бы. Итак, плот сделан. Пока мы перетаскиваем вещи, привязываем веревки, Володька, с детства бредящий морями-океанами, ставит мачту и крепит на ней наш давний флаг — белое полотно с синим диагональным крестом. И вот, уложившись, сталкиваем «судно» в воду. Все, река приняла нас! Удивительное чувство первых минут сплава, неповторимое чувство перехода из одной стихии в другую! И легкое покачивание бревен под ногами, плеск и запах воды, медленно плывущие назад берега. Началось то, ради чего мы и шли — почти неделя сплава по нашей реке и связанные с этим бесконечные купания, загорания, песни под гитару — как на плоту, так и за полночь у костра! Последнее лето детства…

Рулить или, если точнее, давать ценные указания, как и куда плыть, конечно же, поначалу взялся папа. Он встал на корму с шестом и командовал Вовкой, который стоял спереди, куда тому рулить. Ха! Можно подумать, мы сами этого не знаем! Чай не впервой плывем-то! Впрочем, минут через тридцать папе этот процесс поднадоел, и он отдал шест мне, а командование судном — вот безобразие! — Вовке. Сам же он улегся на одно из бревнышек плота отдохнуть. Понаблюдав минут десять за нашими манипуляциями, он вскорости задремал, ну а мы принялись рулить. Впрочем, особых затруднений этот процесс не вызывал. Главное было не засадить плот на мель, а остальное — ерунда, пусть течение работает, пусть водичка сама нас несет!

Глава 3. Горы далекие, горы туманные…

С перевала мы не смогли разглядеть ни долину Маны, ни цель нашего пути — Южную долину. Мешали огромные сосны и пихты. И поэтому куда идти дальше, нам было неведомо — тропа-то тю-тю, кончилась. Потом, разглядев небольшую скалу, мы сквозь бурелом пробились к ней и, взобравшись на плоскую вершинку, что чуть-чуть высилась над морем тайги, увидели наконец-то панораму Южной долины. Но эта панорама нас, надо сказать, разочаровала, ибо в ней густо росли деревья, а золотой корень, как известно, любит изобилие воды да широкие солнечные поляны. Таковых полян в долине, увы, не просматривалось.

— Вон там, правее, правее, гляньте, ребята, там может расти золотой корень! Деревьев нет, и вроде вода проблескивает. Дядя Миша, гляньте в бинокль, — попросил Вовка папу, однако тот уже смотрел в сей прибор и, что характерно, совсем в другую сторону.

— Интересно девки пляшут, — задумчиво пробормотал папа и передал мне бинокль. — Ну-ка глянь вон на ту скалу, — и папа ткнул рукой в сторону массивной громадины километрах в двух от нас: — Вон там, чуть ниже вершины, что видишь?

— Да ничего… ну, скала как скала, немного на нашего «Деда» похожа! — пробормотал я. — А что там такого ты увидел, а?

— А ты глянь во-о-н там, под карнизом, ближе к вершине что-то черное — видишь, Вовка?

Глава 4. Над обрывом

Привычно перебирая руками капроновый репшнур, я уходил все ниже и ниже. Склон скалы становился все более крутым, и ее горб с каждым моим шажком понемногу скрывал от меня папу и друзей: вот они видны только по пояс, вот только лица, а вот еще шаг — и все, я остался наедине со скалой, в пронзительном летнем дне с одуряющими запахами горной тайги. А над головой бездонно-голубое небо! И только тоненький капроновый шнур, напряженный и, казалось, позванивающий, убегал вверх, связывая меня с друзьями, связывая меня со всем миром. Да еще голоса друзей, вполне отчетливо доносившиеся сверху, да становившиеся все громче крики кедровок, что склочничали где-то там, у подножия скалы, в вершинах елей и пихт.

Вот еще пара шагов, и уклон стал почти вертикальным. Я, держась за шнур, шагнул и, подойдя к самому краю скалы, туда, где она уходила в отрицательный склон, остановился. Глянул вниз. Место под скалой, где в глубине и было мумие, еще не просматривалось. Теперь мне предстояло, повиснув на руках, спуститься по веревке еще метра на четыре до склона, что снизу подходил к «отрицалке», и уже оттуда попытаться по склону подняться вверх, именно туда, где в горизонтальной щели меж двух скал — верхней и нижней — и находилось вожделенное мумие!

Вдох-выдох… и, оттолкнувшись ногами, я скользнул вниз сразу на пару метров, раскачиваясь на веревке. Оглядел нишу. Да, там по всей ее длине были массивные наслоения черного как смоль вещества! Да, это оно — легендарное мумие. Оно то широкими потеками уходило вниз на метр, а то и больше, то тянулось узенькой полоской вдоль щели. Осмотрелся и с радостью понял, что, встав туда, на крутую скалу, я смогу, держась за капрон, до самого длинного потека добраться. Ура!.. Пропуская шнур между ладоней, я спустился еще ниже и встал калошами на крутой склон. Попробовал… вроде держат неплохо. Теперь мумие было немного выше меня, и до него надо было подняться, обязательно подняться. Держась рукой за шнур и опираясь левой ногой о шершавый камень, я правой ногой нащупал неровность камня чуть выше, подтянулся рукой и… сверху послышался шуршащий, очень непривычный звук, в котором слышались позванивающие струнки. Еще не осознав, в чем дело, я похолодел. Поднял голову и увидел, как тоненькие капроновые нити, из которых и был сплетен шнур, лопаются одна за другой, потом, винтообразно раскручиваясь, падают вниз, прямо на меня.

Все мысли исчезли, и я, ничего толком еще не осознав, упал плашмя на скалу, лихорадочно ощупывая руками, ногами и даже лицом малейшие ее неровности, а на меня упал конец полностью разорвавшегося шнура.

Зацепиться… задержаться… остановить… вот, кажется, замер… нет, снова вниз потянуло! Уф… вот нога уперлась в ямку… остановился. Лихорадочно стал ощупывать скалу… нет, все ровное, зацепиться не за что!