Гектор Сервадак

Верн Жюль

В данном томе Собрания сочинений Жюль Верна представлен роман «Гектор Сервадак» о приключениях капитана французских войск и его друзей, оказавшихся в результате небывалой катастрофы на осколке земного шара, захваченном пролетающей кометой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Вот моя визитная карточка!» — говорит граф, на что капитан отвечает: «А вот моя!»

— Нет, капитан, я не склонен уступать вам место!

— Сожалею, граф, но ваши притязания не могут изменить моих намерений!

— Вот как?

— Именно так!

— И все же считаю своим долгом заметить, что за мной, бесспорно, право давности!

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой запечатлены внешние и внутренние черты капитана Сервадака и его денщика Бен-Зуфа

В последний день того года, когда происходили описываемые события, в одном из послужных списков, хранящихся в военном министерстве, можно было прочитать следующее:

«Сервадак Гектор, родился 19 июля 18.. г. в Сен-Трелоди, — кантон и округ Леспарский, департамент Жиронды.

Годовой доход: Тысяча двести франков ренты.

Срок службы: 14 лет 3 месяца и 5 дней.

Служба и боевые походы: Училище Сен-Сир — 2 года. Военно-инженерное училище — 2 года. 87-й линейный полк — 2 года. 3-й стрелковый полк — 2 года. Служба в Алжире — 7 лет. Поход в Судан. Поход в Японию.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой мы узнаем, что поэтическое вдохновение капитана Сервадака улетучилось вследствие некоего злополучного происшествия

Гурби не что иное, как особого рода хижина, сделанная из жердей, покрытых соломой, или, на местном наречии, «дрисом». Жить в гурби чуть получше, чем в палатке кочевника араба, и много хуже, чем в каменном или кирпичном доме.

Итак, досконально изучив вопрос, мы пришли к выводу, что гурби Сервадака попросту конура; устроиться там вдвоем было мудрено, но гурби примыкал к каменной стене заброшенной караульни, где и поместился Бен-Зуф с обеими лошадьми. Здесь прежде стоял отряд саперов, и после него остались кое-какие рабочие инструменты: лопаты, кирки, заступы и прочее.

Об уюте, конечно, мечтать не приходилось, но ведь гурби был временной стоянкой. Впрочем, и капитан и денщик не отличались привередливостью по части жилья и пищи.

«Если у вас есть хоть малейшая склонность к философии и здоровый желудок, вы нигде не пропадете», — любил говорить Гектор Сервадак.

И поскольку философия для гасконца нечто вроде разменной монеты, она у него никогда не переводится, ну а желудок у капитана был таков, что, вздумай он поглотить всю воду Гаронны, это ни на минуту не нарушило бы его пищеварения.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

к которой читатель волен добавить любое количество вопросительных и восклицательных знаков

Отчего в эту самую минуту линия горизонта изменилась так внезапно и разительно, что даже в открытом море испытанный глаз моряка не нашел бы ту окружность, где должно было сливаться небо с водой?

Отчего море вздыбилось, подняв волны до такой высоты, какая прежде казалась ученым невозможной?

Отчего в грохот треснувшей земной коры ворвался грозный гул, где смешались разнообразнейшие звуки — скрежет перемещающихся в недрах пластов, рев подпочвенных вод, сталкивающихся на небывалой глубине, и свист воздушных масс, крутящихся вихрем, как при циклоне?

Отчего вдруг возник ослепительный свет, засверкал ярче северного сияния, залил весь небосвод, мгновенно затмив даже самые крупные звезды?

Отчего через минуту после того, как бассейн Средиземного моря, казалось, опустел, в него вдруг с неслыханной яростью снова хлынули воды?

ГЛАВА ПЯТАЯ,

где говорится о некоторых изменениях, произошедших в окружающем мире, причем установить их причину не представляется возможным

И все-таки в той части алжирского побережья, которая ограничена на западе правым берегом Шелиффа, а на севере Средиземным морем, на первый взгляд ничто не изменилось. Сотрясение было необычайно сильным; однако от него не пострадал ни внешний вид низменности, правда, кое-где словно вспучившейся, ни причудливый рисунок берегов, ни очертания моря, все еще продолжавшего бушевать. Уцелела и караульня, если не считать того, что ее каменные стены дали трещины. Только гурби рассыпался, как карточный домик от дуновения ребенка, а обитатели гурби лежали недвижно под обвалившейся соломенной кровлей.

Капитан Сервадак очнулся только через два часа после катастрофы. Не сразу вернулась к нему память; однако первые слова, которые он произнес (что нас с вами удивить не может), были последними словами из достославного рондо, замершими на устах капитана при столь необыкновенных обстоятельствах:

…Что вас люблю, любить готов И ради вас…

Вслед за чем, опамятовавшись окончательно, он проговорил:

— Позвольте, позвольте, что собственно здесь произошло?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой читателя без лишних церемоний знакомят с тридцать шестым обитателем галлийского сфероида

Тридцать шестой обитатель Галлии был, наконец, доставлен на Теплую Землю. Вот первые, довольно непонятные слова, которые он произнес:

— Это моя комета, моя собственная! Это моя комета!

Что означали эти слова? Не хотел ли ученый объяснить все еще неясную причину катастрофы, не хотел ли сказать, что огромный обломок был отторгнут от земного шара и брошен в пространство в результате столкновения с кометой? Не произошла ли в пределах земной орбиты роковая катастрофа? Которому из двух астероидов дал имя Галлии отшельник с острова Форментеры — хвостатой комете или осколку Земли, несущемуся по околосолнечному миру? Все эти вопросы мог разрешить только сам ученый, который так уверенно заявил права на «свою комету»!

Во всяком случае, этот умирающий старик бесспорно был автором записок, найденных в море во время экспедиции «Добрыни», тем самым астрономом, что составил документ, занесенный на Теплую Землю почтовым голубем. Только он один мог бросить в море футляр от подзорной трубы и бочонок из-под консервов, только он мог выпустить птицу, которую инстинкт направил к единственно обитаемой и населенной живыми существами области нового светила. Значит, этому ученому, — а он несомненно был таковым, — были известны некоторые из элементов Галлии. Он мог определить ее постепенное удаление от Солнца, мог вычислить уменьшение ее тангенциальной скорости. Но разрешил ли он самый важный вопрос, определил ли, по какой орбите следовал астероид, по гиперболе, параболе или эллипсу? Удалось ли ему вычислить эту кривую путем последовательных наблюдений Галлии в трех различных положениях? Знал ли он, наконец, встретится ли когда-нибудь новое светило с Землей и через какой промежуток времени это произойдет?

Вот какие вопросы граф Тимашев задавал сначала самому себе, а затем капитану Сервадаку и лейтенанту Прокофьеву. Ни тот, ни другой не могли дать ему ответа. Все эти гипотезы они уже рассмотрели и обсудили во время обратного путешествия, но не пришли ни к какому заключению. И, к несчастью, можно было опасаться, что единственный человек, владеющий, по всей вероятности, разгадкой проблемы, привезен ими в виде бездыханного трупа! Если он действительно умер, им придется отбросить всякую надежду узнать, какая судьба уготована Галлии.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

последние слова которой открывают читателю то, о чем он, вероятно, уже и сам догадался

Так закончился день 19 апреля. Пока их правители вели споры, колонисты занимались своими обычными делами. Неожиданное появление профессора на галлийском горизонте не слишком их обеспокоило. Беспечные по натуре испанцы и слепо преданные своему барину русские мало интересовались причинами и следствиями. Вернется ли Галлия когда-нибудь на Землю, или им предстоит жить на ней до самой смерти, — они нисколько не стремились это узнать! Поэтому всю ночь напролет они крепко спали со спокойствием философов, которых ничто не может взволновать.

Бен-Зуф, обратившись в сиделку, не отходил от изголовья профессора Розета. Он принимал близко к сердцу свои обязанности. Ведь он поручился, что поставит старика на ноги. Это было для него вопросом чести. И как же заботливо он ухаживал за больным! Какое множество сердечных капель вливал ему в рот по малейшему поводу! Как чутко прислушивался к его вздохам! С каким вниманием ловил слова, слетавшие с его губ! Необходимо отметить, что в бреду Пальмирен Розет то с тревогой, то с гневом часто повторял имя Галлии. Уж не снилось ли профессору, что у него хотят украсть комету Галлию, что враги оспаривают его открытие, отрицают первенство за его исследованиями и вычислениями? Вполне вероятно. Пальмирен Розет был одним из тех, кто приходит в ярость даже во сне.

Но как ни прислушивался Бен-Зуф к бессвязному бреду больного, он не мог уловить ничего, что помогло бы разрешить великую загадку. Профессор проспал всю ночь напролет, и его слабые вздохи вскоре перешли в громкий храп, предвещающий выздоровление.

Когда над западным горизонтом Галлии поднялось солнце, Пальмирен Розет все еще спал, и Бен-Зуф счел за лучшее не будить его. К тому же в эту минуту внимание денщика было отвлечено одним происшествием.

В толстую дверь, закрывающую доступ в главную галерею Улья Нины, кто-то громко постучал. Следует заметить, что эта дверь служила скорее защитой от холода, нежели от непрошенных гостей.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Несколько вариаций на старую, всем знакомую тему: как о кометах солнечной системы, так и обо всех прочих

Когда профессору Пальмирену Розету доводилось читать лекции по кометографии, вот каким образом, следуя утверждениям лучших астрономов, он определял кометы:

«Светила, состоящие из центральной твердой части, называемой ядром, из туманного вещества, называемого головой, и светящейся полосы, называемой хвостом. Означенные небесные тела становятся видимыми для обитателей Земли лишь на небольшом отрезке своего пути, вследствие крайне вытянутой орбиты, которую они описывают вокруг Солнца».

Вслед за этим Пальмирен Розет никогда не забывал добавить, что его определение необычайно точно, кроме тех случаев, когда у этих светил недостает ядра, или хвоста, или головы и они все же остаются кометами.

Поэтому, как он предусмотрительно отмечал вслед за Араго, небесное тело, чтобы заслужить громкое название кометы, должно, во-первых, быть наделено движением и, во-вторых, описывать сильно вытянутый эллипс, уносясь вследствие этого на столь далекое расстояние, что становится невидимым как с Земли, так и с Солнца. При соблюдении первого условия светило нельзя спутать со звездой, при соблюдении второго — нельзя принять за планету. Таким образом, не принадлежа к категории метеоров, не будучи ни планетой, ни звездой, небесное тело бесспорно является кометой.

Провозглашая эти истины на своих лекциях, профессор Пальмирен Розет и не подозревал, что в один прекрасный день комета умчит его самого в межпланетное пространство. Он всегда испытывал особое пристрастие к этим светилам, хвостатым или бесхвостым. Уж не предчувствовал ли он, что готовит ему будущее? Во всяком случае, он был весьма сведущ в кометографии. После столкновения, очнувшись на Форментере, профессор, должно быть, особенно сожалел, что перед ним нет аудитории, которой он тут же прочел бы лекцию о кометах и изложил бы свою тему в следующем порядке:

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой Пальмирен Розет настолько доволен своей судьбой, что это не может не вызвать тревогу

«Вы находитесь на моей комете!» — таковы были последние слова, произнесенные профессором. После этого, нахмурив брови, он обвел своих слушателей грозным взглядом, как будто кто-нибудь из них собирался оспаривать его права собственности на Галлию. Может быть, он даже спрашивал себя, по какому праву эти незваные гости, толпившиеся вокруг него, водворились в его владениях.

Между тем капитан Сервадак, граф Тимашев и лейтенант Прокофьев хранили молчание. Наконец-то они узнали истину, постигнуть которую стремились с таким упорством. Читатель помнит, какие гипотезы были приняты ими одна за другой после долгих и серьезных обсуждений: сначала изменение оси вращения Земли и перемещение двух стран света — востока и запада, затем — осколок, отделившийся от земного сфероида и улетевший в пространство, наконец — неведомая комета, которая, слегка задев Землю, увлекла за собой часть земной поверхности и мчит теперь ее обитателей куда-то в звездные миры.

Прошедшее они знали. Настоящее — видели, ощущали. Каково же будет будущее? Предвидел ли его ученый чудак? Ни Гектор Сервадак, ни его спутники не решались задать профессору этот вопрос.

Пальмирен Розет, напустив на себя важный профессорский вид, казалось, ожидал, что посторонние, собравшиеся в зале, будут ему представлены.

Гектор Сервадак, чтобы задобрить раздражительного и обидчивого астронома, тут же приступил к церемонии.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой ученику Сервадаку здорово попало от профессора Пальмирена Розета

Итак, все стало ясно, все нашло объяснение для наших исследователей, любителей строить гипотезы! Их уносила комета, летящая по околосолнечному миру. Громадное светило, которое после катастрофы появилось на миг в густой пелене облаков перед капитаном Сервадаком, было не чем иным, как Землей. Грандиозный, небывалый прилив на Галлийском море был вызван притяжением земного шара.

И, главное, комета должна неминуемо встретиться с Землей, — так по крайней мере утверждал профессор. Были ли, однако, его вычисления настолько точны, чтобы неизбежность этой встречи могла считаться математически доказанной? Вполне понятно, что у галлийцев остались на этот счет некоторые сомнения.

Последующие дни колонисты были заняты хлопотами по устройству своего гостя. К счастью, профессор принадлежал к людям неприхотливым в житейских мелочах и легко мирился с любыми условиями. Витая день и ночь в облаках, следя за светилами, блуждающими в небесных пространствах, ученый мало интересовался помещением и пищей, за исключением разве кофе. Он как будто даже не заметил, как искусно и умело поселенцы приспособили для жилья Улей Нины.

Капитан Сервадак хотел отвести самую лучшую комнату своему старому учителю. Но тот, вовсе не склонный жить рядом с другими поселенцами, отказался наотрез. Единственное, что ему было нужно, это уголок для обсерватории, удобно расположенный и уединенный, где он мог бы спокойно заняться астрономическими наблюдениями.

Гектор Сервадак и лейтенант Прокофьев постарались отыскать удобное помещение. Им повезло. В склонах вулканического массива, футах в ста над центральным залом, они обнаружили узкую пещеру, вполне подходящую для астронома и его приборов. Там поставили кровать, несколько стульев, шкафчик, не говоря уже о знаменитой трубе, которую установили с таким расчетом, чтобы по возможности облегчить наблюдения. Струя лавы, отведенная от главного потока, обогревала помещение обсерватории.