Имперский маг

Ветловская Оксана

Альрих фон Штернберг может всё. О таких говорят: велик и страшен. Он читает мысли и управляет чувствами людей. Подобные ему рождаются раз в тысячу лет и служат лишь величайшим из владык. Адольф Гитлер — не из их числа. Почему же тогда человек, равный по силе магам древности, носит погоны старшего офицера СС?

Почему, проклинаемый родными, он ушёл из семьи, чтобы служить нацистам? Что привело мага, учёного и оккультиста в «Аненэрбе»? И стоит ли ради Третьего Рейха пробуждать древний мегалитический комплекс Зонненштайн, систему Каменных Зеркал, способных изменить ход времён?

(…) В небе над монастырём бушевал пожар. Тусклый дождливый вечер сменился призрачным подобием дня, и в едком лилово-белом свете древняя каменная кладка приземистой башни, замыкавшей мрачное здание, череда автомобилей вдоль увитой плющом стены, надворные постройки под крутыми черепичными крышами, фонтан со статуей святого — всё казалось покрытым фосфоресцирующей пылью. Молодая листва вспыхивала расплавленным серебром под порывами ветра, волной прокатывавшегося по пологим холмам вокруг.

Сияние неба за частым переплётом арчатых романских окон поплыло перед глазами слепящими пятнами, стоило только шагнуть во тьму узкой винтовой лестницы. Ступени круто уходили вниз, и я полусбежал-полускатился, оступаясь и хватаясь за щербатые стены, со второго этажа в утробу подвала.

Решётка, перекрывающая подземелье, была поднята. Этим ходом, расчищенным и восстановленным, в последнее время пользовались часто — двадцать минут ходьбы, и ты уже в замке, а наверху дорога петляет, огибая поля. Внизу провели освещение: толстые вены проводов тянулись вдоль стен, через каждые несколько метров вплёскивая электричество в зарешеченные жёлтые фонари, отражавшиеся во множестве крохотных луж. С потолка срывались ледяные капли. Ход — прямой как тоннель метро; ноги всё быстрее несли вперёд — страх подгонял подобно хриплому собачьему лаю за спиной. Обугленные стены зала для испытаний — бывшей монастырской трапезной, невыносимое сияние за окнами и обгоревшие тела — вот цена моей ошибки, вот что я оставил после себя там, откуда бежал.

То справа, то слева попадались проёмы, из которых слепо, но пронзительно глядела глубокая тьма. Порою краем глаза я замечал там горы ломаного камня, вывалившиеся из темноты подобно шершавым языкам. По легендам, от монастыря Бёддекен до замка почти на два километра протянулся подземный лабиринт — кто знает, не в него ли ведут эти заваленные галереи. Я мельком подумал о завалах и таинственном лабиринте, когда пригоршня камешков вдруг рассыпалась передо мной с дробным стуком, напомнив, что этот ход, к которому я успел привыкнуть за последние года два, — не метро и не бомбоубежище, ему несколько сотен лет, и лишь одному Богу ведомо, насколько надёжны эти низкие каменные своды у меня над головой.

1. КАМЕНЬ СОЛНЦА

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста

Июль 1942 года

Чтобы посмотреть этому парню в лицо, надо было задирать голову, — однако сразу хотелось отвести взгляд. Во всяком случае, профессор Кауфман, археолог, именно так и сделал, на что приезжий понимающе усмехнулся, протянул жёсткую сухую ладонь и представился, сопроводив свои слова излишне энергичным рукопожатием.

Люди в мундирах приехали ещё до полудня. Они ходили вдоль отвалов, щёлкали фотоаппаратами, спрашивали о находках и неотлучно следовали за чиновником, который с неопределённым, но скорее довольным выражением глядел по сторонам, одобрительно кивал, а напоследок прочёл профессору Кауфману, полжизни посвятившему археологии, лекцию о том, как следует проводить раскопки. Дилетантские поучения Кауфман выслушал безропотно: на этот визит он возлагал большие надежды. Профессору требовались деньги для дальнейших исследований. Кауфман знал, что чиновник оказывает покровительство археологам, сумевшим заинтересовать его своими проектами, и был уверен в успехе — почти уверен.

При чиновнике постоянно находился долговязый парень. Беседовали они между собой вполне по-свойски и составляли странную компанию: один — невзрачный человек средних лет, прилизанный и благопристойный, с тлеющей в уголках невыразительных губ скромненькой улыбкой, с покатыми плечами, внешне весь какой-то мягкий и податливый, но со стальным прищуром узких глаз; другой — здоровенный детина, худой и плечистый, этакая мачта с поперечиной, молодой до неприличия, немыслимо развязный, по малейшему поводу готовый разразиться столь диким хохотом, что у шедшего следом генерала всякий раз выпадал монокль. Общей в их облике была только одна деталь — круглые очки.

Чиновник в сером мундире носил звание рейхсфюрера СС.

Парень же, представившись, не упомянул ни звания, ни должности. Но ещё до того, как он, отделившись от группы офицеров, шагнул к археологу, Кауфман ощутил, что видит вероятного соперника. Того, кто может отнять у него Зонненштайн.

Побережье Нормандии, Дьепп

19 августа 1942 года

Воздушный бой над городом продолжался уже несколько часов. В выцветшем небе несколько десятков «Мессершмиттов» и «Фокке-Вульфов» крутили бешеную карусель с английскими «Спитфайрами». Два англичанина, резко снизившись, вырвались из круговерти, за первым «Спитфайром» волочилась тонкая струя сизого дыма. С земли к ним потянулись дымные трассы залпов малокалиберных зениток. На крыльях и фюзеляже подбитого самолёта несколько раз полыхнули окутывающиеся чёрным дымом огненные вспышки, что-то посыпалось трухой, левое крыло разломилось, и горящий «Спитфайр», кувыркаясь в воздухе, рухнул прямо на орудие. Пламя выплеснулось на обломки самолёта, громоздившиеся над сорванной с платформы и опрокинутой набок большой L-образной конструкцией, её странного вида широкий ствол, сужающийся к концу, был надломлен у основания, открывая внутренности — множество полых трубок. Второй «Спитфайр», спикировав, пролетел над разбитым орудием, метнулся в сторону, уходя от пулемётных очередей пары «Фокке-Вульфов», круто взял вверх, распустив за собой узкий белый шлейф гликоля из мотора, но «Фокке-Вульфы» нагнали его и, протрещав пушками, отправили догорать на землю.

Ничего этого, впрочем, Штернберг не видел. Он лежал на затоптанной траве и бессмысленно смотрел вверх, туда, где за маскировочной сетью, в прорехах просвечивавшей на солнце листвы, стальными чайками высоко проносились истребители. Только что англичане, случайно или намеренно, заставили замолчать орудие, которое за каждый сбитый немецкий самолёт отправляло к земле по три-четыре «Спитфайра». От удара единственный образец «Штральканоне-2» превратился в груду металлолома, укрытый в недрах механизма огромный кристалл погиб, и его близнец, покоившийся в ладонях Штернберга, внезапно покрылся трещинами и рассыпался на тысячу искрящихся осколков. Была вспышка боли, от которой словно рвались жилы, и миг глубокого беспамятства.

Затянутое сетью небо заслонили двое, они что-то говорили, но слов было не разобрать. Валленштайн и Ратке. Макс Валленштайн походил на бравого гусара времён Фридриха Великого, а Оскар Ратке — на хорька в каске. Ремень каски у Ратке болтался под тощим подбородком.

— Оскар, затяни ремень, — сказал Штернберг. Звуки внешнего мира вернулись вместе со звуком собственного голоса. — На черта тебе шлем, если носишь его как панаму? Ты не на курорте.

— Мы как раз на курорте, — напомнил Ратке, показывая в улыбке мелкие зубы. Ратке был сугубо штатским человеком, неохотно влезшим в форму и побаивавшимся собственного пистолета.

Мюнхен

24 августа 1942 года

— Мне следовало бы попросту отстранить вас от работы.

— За что? За то, что я помог этому лазарету, который по какому-то недоразумению именуется гарнизоном Дьеппа, дать англичанам хорошего пинка?

— За нарушение приказа, за очередную неуместную инициативу — раз. За то, что вы окончательно убедили вермахт в том, что с нами нельзя иметь дел, — два. — Лигниц, по своему обыкновению, говорил очень тихо, без интонаций, его сухое блёклое лицо, исчерченное возле глаз и у рта преждевременными морщинами, ничего не выражало. Что стояло за его словами, Штернберг не мог услышать (прочесть, ощутить — любое обозначение в равной степени подходило к тому не имеющему названия чувству, которым они оба владели в равной степени и потому были закрыты друг для друга). Но глаза Лигница за слюдяным блеском тонких хрупких стёкол были усталые и понимающие, и Штернберг знал, что начальник не собирается выгонять его со службы — ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо ещё.

— Если расставить вдоль побережья орудия хотя бы в половину мощности «Штральканоне-2», — Штернберг, подавшись вперёд, указательным пальцем несколько раз ткнул в стол, размашисто очертив ломаный контур береговой линии, — об опасности второго фронта можно будет забыть. Неужели генералы этого не понимают?

— Они понимают лишь то, что солдаты под действием этих лучей напрочь теряют голову. Становятся неуправляемыми. И что устройства типа «Штральканоне» будут поставляться не в вермахт, а в СС. Кто вам приказал стрелять по пляжу? Вы должны были использовать «Штральканоне» только в качестве зенитного орудия.

Мюнхен — Берлин

Начало декабря 1939 года

Дождливым зимним утром в кабинет к профессору Вальтеру Вюсту, декану философского факультета Мюнхенского университета, по совместительству — куратору исследовательского общества «Наследие предков», отвечавшему, помимо прочего, за приём в «Аненэрбе» новых сотрудников, заявился незнакомый студент.

— Я учусь здесь первый год, — представившись, пояснил парень, широко ощерившись в улыбке, больше похожей на оскал.

«Долговязый Квазимодо», — подумал Вюст, брезгливо разглядывая нелепого и бедно одетого посетителя из-за газеты. Студент оскалился ещё шире, отчётливо произнеся:

— Квазимодо? Вы неоригинальны в образных сравнениях, профессор.

Вюст пока ещё ничего особенного не заподозрил, но ему стало не по себе. Он отложил газету и поинтересовался, что, собственно, визитёру угодно. Студент уселся в кожаное кресло перед столом, хотя никто не давал ему на то позволения.

Мюнхен

Июль 1940 года

До этого времени Зельман пребывал в уверенности, что является главой самой серьёзной и влиятельной из всех структур рейха, имеющих отношение к изучению (применительно к его ведомству, скорее, пресечению) сверхъестественных явлений. Мелкие группки профанов, каких всегда хватало в недрах СС, — «мистицирующие», как называл их Зельман, — не могли сойти даже за подобие конкурентов. Входившая в СД группа под названием «Зондеркоманда Н», изучавшая историю ведовства и судебные процессы над ведьмами, была вполне беспомощной: её представителей архивариусы зачастую гнали взашей без особых последствий, ссылаясь на низкую квалификацию эсдэшников, недостаточную для работы со старинными документами. Тем не менее, эта организация была весьма настырной и успешно выдавила со своего поля деятельности «Аненэрбе», давно покушавшееся на «ведьмологию». Но «Зондеркоманда Н» имела дело исключительно с касавшейся ведьм документацией. Общение с самими «ведьмами» было прерогативой Зельмана и его «Реферата Н».

Правда, имелся ещё некий «учебно-исследовательский отдел оккультных наук» в составе «Аненэрбе». Существование его, в отличие от «Реферата Н», особо не скрывалось (о нём даже было написано в памятном издании «Аненэрбе» 1939 года, где уточнялось, что отдел занимается изучением астрологии, хиромантии и прочих подобных дисциплин), но многие, зная всю глубину пропасти, отделявшей амбиции «Аненэрбе» от далеко не блестящего положения дел в исследовательском обществе, резонно полагали, что таинственный отдел присутствует лишь на бумаге да в воображении рейхсфюрера.

Так же считал и Зельман, а потому был в высшей степени заинтригован, когда ему предложили поглядеть на «настоящего мага из „Аненэрбе“». Зрелище, как клятвенно уверяли, достойно было даже того, чтобы ради него поехать на очередную мюнхенскую выставку шедевров «национального искусства», которую собирался посетить Гиммлер со свитой. Зельман подозревал, что «магом» окажется не совсем вменяемый субъект со странностями, способными всерьёз заинтересовать, кроме Гиммлера, разве что врачей психиатрической лечебницы, сменивший на неформальном посту такого же полувменяемого Вилигута-Вайстора, так называемого «Распутина при дворе рейхсфюрера», невесть за что уволенного из СС год назад. Зельман сомневался, что ради очередного маразматика с клиническим прошлым стоит тратить время на «арийское искусство». Но всё-таки поехал.

Гиммлер лично представил Зельману своего оккультиста. Должно быть, рейхсфюреру казалось очень забавным знакомить старого инквизитора с юным ведьмаком. Над ситуацией и впрямь можно было вдоволь поиронизировать: представители двух совершенно взаимоисключающих кланов, но, тем не менее, работники единой организации жали друг другу руки, а Гиммлер разглагольствовал о том, что оккультные науки и занятия магией официально запрещены по всей Германии, поскольку они — привилегия, принадлежность элиты, и лишь элите — то есть СС — надлежит сохранять и развивать их. Новоявленный оккультист оказался, к полному недоумению генерала, сущим мальчишкой в чине унтерштурмфюрера (но уже с лентой креста за военные заслуги второго класса в петлице чёрного кителя). Стоило Зельману что-то произнести, как парень тут же открыл радостно улыбающийся рот (как позже выяснилось, к несчастью для окружающих, он вообще редко когда его закрывал) и принялся по клочкам разносить Адольфа Циглера, одного из любимейших художников фюрера. На глазах у шефа имперской полиции полоумный офицерик растаптывал святое и неприкосновенное, за пять минут заработав себе концлагерей на десять жизней вперёд. Даже за самую деликатную критику «арийской живописи» можно было запросто получить личный номер на грудь и прописку в «кацет» на всю оставшуюся недолгую жизнь. Зельман глядел на парня, словно набожный монах на забредшего в собор богохульника. Гиммлер тихо наблюдал за генералом узкими сонными глазами за круглыми очочками. Возможно, стремительно бледневшее лицо гестаповца и впрямь являло собой в ту минуту весьма занятное зрелище. Впрочем, самое дикое заключалось даже не в том, что юродивый офицерик в присутствии хозяина концлагерей смешивал с грязью неприкосновенного арийского живописца. Когда Зельман входил в вестибюль, думал он как раз о Циглере. И думал очень плохо. Циглер, которому Господь напрочь отказал во всяком подобии таланта, обыкновенно писал обнажённую натуру и делал это с маниакальной, чудовищной педантичностью (за что, кстати, получил нелестное прозвище «художник немецких лобков»). На входе в анфиладу выставочных залов Зельман мысленно разнёс Циглера в соответствии с теми самыми пунктами, которым сейчас следовал офицерик. Мальчишка буквально повторял его мысли вслух. Неужели это было всего лишь жутковатое совпадение? Зельман обошёл косоглазого парня как зачумлённого, думая о том, сколько недель ещё будет разгуливать на свободе эта новая игрушка рейхсфюрера. Гиммлер подвёл Зельмана к полотну, кажется, Падуа, и поинтересовался его мнением о новой картине. Зельман отделался чем-то благожелательно-нейтральным. Гиммлер выжидательно посмотрел на долговязого парня, притащившегося следом со шкодливой ухмылочкой.

— Это, с вашего позволения, рейхсфюрер, полное дерьмо, — высказался парень, глядя Зельману в глаза. — Это позор — так писать женщину.