Обретенный май

Ветрова Мария

У нее было все, о чем она мечтала, — любимый муж, деньги, уверенность в завтрашнем дне. Но пришла пора платить по счетам. Ей кажется, что выхода нет. И тогда она решает избавиться от виновника своих несчастий.

Но ее опередили. И вышло так — она под подозрением. Все против нее. И тот, ради кого она была готова на преступление, сегодня стал ее врагом.

Но женское сердце всегда готово отозваться на чужую боль. И ждать, и надеяться, что где-то на свете есть Он, единственный, способный вернуть жизни утраченный смысл.

ПРОЛОГ

Татьяна — подвижная пятидесятилетняя бабенка со среднерусской белесой физиономией и коренастой фигурой — была представительницей по меньшей мере пятого поколения своей семьи, присматривавшей несколько десятилетий подряд за старинным кладбищем, расположенным неподалеку от Москвы.

Кладбище было тенистым, заросшим множеством деревьев и кустов и, вопреки расхожему мнению, совсем не грустным. Две его части разделяла металлическая ограда — ровно пополам. И если на еврейской половине захоронения случались довольно часто, то на русской совсем редко: москвичи предпочитали погребать своих поближе к столице, а местные, из ближайшего городка и еще более близкого дачного поселка, умирали нечасто.

Татьяна и три ее сына и за православными могилками, и за еврейскими надгробьями ухаживали с одинаковой тщательностью и трепетом, никого не подразделяя и не выделяя. Конечно, за деньги — а как же иначе? Разве зря ее старший сын выучил еврейские иероглифы, чтобы самому выбивать на каменных надгробьях все, что там по иудейским понятиям требовалось?.. А двое других стали заправскими каменотесами. Все могилки копали собственноручно, и ни один из ребят на дух не выносил проклятую горькую…

Вся их семья, включая невесток, верила в Бога. Считая себя православными людьми, на еврейских отпеваниях они тоже исправно присутствовали и даже понимали смысл всего, что бормотал над своими усопшими косоглазый коротышка ребе… Сама Татьяна очень одобряла тот факт, что пришедшие на похороны должны были просить прощения у покойного, а уж потом у Бога — в отличие от христиан. Она была абсолютно согласна, что Богу можно помолиться и покаяться всегда, а вот с усопшим близкие общаются в маленькой обшарпанной синагоге в последний раз, так что… Тут евреи, думала Татьяна, правы, и с уважением поглядывала на ребе, устало бормотавшего свои древнееврейские заклинания.

Однако будочку свою Татьяна все-таки поставила возле входа на православное кладбище. И не только из религиозных соображений: все здешние могилки и всех посетителей она за их малочисленностью знала не хуже, чем собственных соседей. И хотя откровенничали они с Татьяной редко, ей казалось, что и о них она знает все. На самом деле истории постоянных посетителей кладбища Татьяна лихо придумывала сама и по вечерам с удовольствием рассказывала их подруге-соседке или невесткам, внимавшим своей свекрови с немалым уважением.

1

Всю ночь генеральше Нине Владимировне Паниной снились кошмары. С трудом разлепив отяжелевшие веки в пять утра, она еще долго лежала в постели просто так, прежде чем позвать домработницу Нюсю — преданную подругу, сиделку и поверенную всех семейных тайн. Еще будучи совсем молодой девушкой, только-только заявившись в Москву из глухой зарязанской деревушки, давно сметенной с лица земли ветрами многочисленных перемен, Нюся устроилась к Паниным помощницей по хозяйству «с проживанием». Она не только преданно ухаживала за тяжелобольным генералом, но и все хлопоты по его похоронам взвалила на свои плечи. А после и за обоими мальчишками, оставшимися от отца совсем еще сопляками, следила не хуже Нины Владимировны. Словом, Нюся была частью семьи, а не прислугой. И на самом деле Нине Владимировне следовало прислушаться к ней в то лето, прежде чем осуществлять свои планы. Или переменить решение наутро после ночи с кошмарами.

Однако сильная генеральшина натура взяла верх, и она решила оставить все как есть. Тем более что вещи для переезда за город были уже собраны, а оба сына — Володя и Женя — поморщившись, вынуждены были смириться, распрощавшись со своими собственными отпускными планами. Аргумент обоим сыновьям Нина Владимировна привела один и тот же: это лето могло оказаться для нее последним. Все зимние месяцы генеральша пролежала в постели, не в силах выбраться из прилипчивой, изматывающей болезни. Возраст давал право так думать, и желание провести пару месяцев со всей семьей было весьма обоснованным. Сыновья возражать не решились, а мнение невесток Нину Владимировну не интересовало. Она прекрасно знала, что невестки ее не любят, иначе как «генеральшей» за глаза не называют, и находила это обстоятельство вполне нормальным.

Никто же не ждет, что его полюбит, к примеру, случайный попутчик в купе поезда? С точки зрения Нины Владимировны, столь же случайным, как появление в жизни именно этого, а не иного попутчика, было и появление в ее семье обеих сыновних жен, Эльвиры и Маши. На их месте могли быть другие, какие угодно женщины, поскольку выбор невестки не зависит не только от свекрови, но зачастую и от самих сыновей — тоже… Так же точно Нину Владимировну совершенно не интересовало, каким образом уживутся под общей крышей ее загородного особняка, хотя бы недолго, эти две женщины: трудно было представить более непохожих между собой людей, чем Эльвира и Маша. Пожалуй, единственное, что их объединяло — нелюбовь к ней, свекрови… Но даже причины этой нелюбви — и те были разными!

Нина Владимировна прекрасно понимала, как тяготит умную, злую и интеллигентную Эльвиру их с Володей материальная зависимость от нее, свекрови, какое унижение она испытывает всякий раз, как муж бывает вынужден обратиться к своей матери за очередной подачкой. Как отвратительна ей мысль о том, что только благодаря Нине Владимировне их дочери-двойняшки закончили престижный платный лицей и теперь учатся в не менее престижном платном институте… Что касается простоватой и совсем не интеллигентной Маши, она, как это свойственно всем молоденьким дурочкам, примитивно ревновала Евгения к свекрови, поскольку даже с ее цыплячьими мозгами нельзя было не понять, что он любит мать до самозабвения, привязан к ней по-настоящему и в старых холостяках засиделся исключительно по этой причине. А вовсе не по той, по которой традиционно поздно женятся нынешние бизнесмены, и без женитьбы не страдающие от отсутствия женской ласки. Хотя внешне-то все выглядело именно что традиционно: богатый почти сорокалетний владелец небольшой, но доходной и перспективной фирмы «клюнул» на смазливенькую двадцатидвухлетнюю молодку…

Но в то послекошмарное утро Нина Владимировна о невестках подумала исключительно мельком — так же, впрочем, как и о сыновьях. Она просто лежала, все еще потная и дрожащая после ночи, и пыталась вспомнить сон, так напугавший ее. Самым ужасным было то, что сон не вспоминался, зато ощущение от ужаса владело ею в полной мере… Дело в том, что жуткие сны генеральша видела считанные разы в своей жизни. Как всем на свете старикам, ей хорошо были знакомы муки бессонницы, но только не это… В первый раз она увидела жуткий сон в ночь, когда арестовали ее родителей. Было это на даче у подруги, куда девятнадцатилетняя Ниночка, студентка третьего курса мединститута, приехала на выходные. Это и спасло ее от той же участи, какая постигла отца, известного профессора, и мать. Тогда кошмар был прерван в пять утра — звонком лучшего отцовского ученика, аспиранта Александра Грачева, влюбленного в дочь своего шефа без всякой надежды на взаимность. Как выяснилось позже, он-то и оказался автором рокового доноса…