Верни мне любовь. Журналистка

Ветрова Мария

Это был сон. Сон, ставший явью…

Погиб человек — лучшая подруга и… ненавистная соперница. Та, которую ОНА так любила, смерти которой так желала. Женщина, хранившая много тайн и мешавшая многим.

Смерть — это трагедия. Но иногда, со слезами и болью, неожиданно может вернуться СЧАСТЬЕ: любовь, потерянная, казалось, навеки, мужчина, ушедший навсегда…

1

Я помню тот день ярко и отчетливо, хотя с тех пор прошло довольно много времени. Нет ни малейшей надежды на то, что он когда-нибудь перестанет настойчиво возникать в ночных кошмарах или мучить бессонницей… Дело не в том, что тогда на моих глазах, на глазах нескольких человек произошло убийство. Дело во мне самой.

Представьте себе, что вы буквально за три минуты до случившегося сидите в компании давно знакомых вам людей, ваших коллег, привычно улыбаетесь, отвечаете на не всегда безобидные, зато остроумные шуточки друзей, сами задеваете то одного, то другого, как это водится у нас, газетчиков, пресловутых «акул пера». И при этом одну из «акул» вы не просто ненавидите, а именно в данную минуту искренне желаете ей смерти… «Чтоб ты сдохла, дрянь!» — примерно так…

А спустя какое-то мгновение она действительно «сдыхает», падает замертво, даже не успев погасить на лице загадочно-ядовитую ухмылочку, с которой только что прихлебывала из своего бокала, с самым что ни на есть пренебрежительным видом сидя за импровизированным столом.

Стол был действительно импровизированный, потому что про тети-Валин день рождения мы узнали только после обеда. Часа два потребовалось на то, чтобы определиться, кого именно пригласить помимо сотрудников нашего славного отдела под условным названием «городской», затем скинуться, отправить мужиков за горючим и закусью и, наконец, дождаться, когда свалит из родной конторы главный редактор, он же мой бывший муж, — Гришаня. Этот лицемер категорически не одобрял подобных посиделок в стенах нашей, между прочим, весьма популярной как в столице, так и за ее пределами «молодежки». А будучи прирожденным психопатом, наказывал под горячую руку застигнутых на «распитии алкогольных напитков», никогда не интересуясь причинами застолья. Для Гришани, или, как его звали куда чаще, Грига, важен был сам факт «нарушения».

Поблажки не давались никому, включая бывших жен и любовниц, то есть в данном случае — меня и Людмилу. Но Людмилу, старую мою подружку, я ненавидела уже давным-давно. И как раз из-за Гриши, из-за него, любимого, от всей души мысленно пожелала ей в тот момент сдохнуть. Зато, когда она с этой своей улыбочкой на лице, молниеносно превратившейся в багрово-синюю клоунскую маску, вдруг повалилась со своего стула, я, не сомневаюсь, была единственной, кто в то же мгновение понял, ощутил всей шкурой истину, сообразив, что это — смерть. И не просто смерть, а убийство.

2

Я родилась и выросла в провинции, в те самые времена, которые теперь совершенно справедливо называют застойными. Наверное, поэтому я и сама в некотором смысле тоже застойная… В значении не тупая, а инфантильная, как, между прочим, подавляющее большинство моих ровесников.

Во всяком случае, решительно все события, составляющие мою биографию, применительно к возрасту происходили позднее, чем у других. Например, у нормально развивающихся личностей первая и, естественно, глупая любовь приходится на старшие классы средней школы (если не на младшие). Меня же она настигла в девятнадцать лет и, конечно, обернулась кратким, как весенняя гроза, первым браком. Ни своего первого мужа, типичного кухонного певуна-гитариста, намного старше меня, ни нашего скоротечного брака и лишенного трагизма развода я, как ни странно, почти никогда не вспоминаю. Вообще, если говорить об эмоциональной стороне, не помню — столь ничтожный след в душе все это оставило. Возможно, причина и в том, что вся моя жизнь, в сущности, расколота надвое: до Москвы и после, уже в Москве, куда я приехала, отпраздновав свой двадцать четвертый день рождения, с целью осуществления давней мечты — поступления на журфак МГУ…

В данном случае застойность выражалась еще и в том, что еще в седьмом классе, в анкетах, которые тогда были в большой моде в школах, при ответе на вопрос о будущей профессии я аккуратным почерком хронической отличницы писала слово «журналист». Одноклассники хихикали над столь экзотическим для провинции выбором, но не очень. В конце концов, ведь это именно я побеждала на всех конкурсах на лучшее сочинение (в классе, школе, городе, а однажды даже в области), и это я писала примерно за половину из них домашние опусы: многочисленные вариации на заданную тему. Ну а реально до МГУ я добралась, как уже упоминала, только к двадцати четырем годам, когда нормальные люди готовятся к защите диплома, а не предпринимают попытку осуществить свои школьные, наполовину позабытые розовые мечтания. Да еще в ста случаях из ста — провальные.

И только благодаря Людмиле мой собственный естественный провал не привел к конечному пункту под названием «панель». Несмотря на полновесные двадцать четыре, выглядела я от силы на восемнадцать, так что шансы свалиться в упомянутую пропасть были… Тем более, что возвращаться домой после провала я не собиралась. До сих пор до конца не знаю, что именно толкнуло тогда абсолютно несклонную к альтруистическим поступкам Милу подойти ко мне в частично уже рыдающей толпе неудачливых абитуриентов, застывшей перед списками немногочисленных счастливчиков, среди которых меня, естественно, не было. Если бы не она, у моей провинциальной мамы никогда не возникла бы сегодняшняя возможность изо всех сил гордиться тем, что ее дочь — единственная из всего класса — действительно

Позднее выяснилось, что Людмила заприметила меня еще во время экзамена по русскому устному. По причине необычного стечения обстоятельств Милка сидела в экзаменационной комиссии, по ту сторону стола: кто-то там внезапно заболел, и ее посадили «для численности» как уже защитившуюся да еще работающую в популярной «молодежке» дипломницу. Я же во время экзамена от волнения не только Людмилу, но вообще ни одного члена комиссии, включая председателя, толком не видела и, конечно, не запомнила. И, как уже говорила, понятия не имею, чем ей так понравилась, что даже запомнилась. Сама Милка совершенно серьезно уверяла, что исключительно внешностью.