Тридцать шестой

Виленский Саша

Главный герой романа Саша, эмигрировавший в Израиль несколько лет назад, только что узнал, что его жена решила расстаться с ним. Взбешенный, он уходит в ночь. Идти ему некуда. Случайное знакомство с девушкой круто меняет Сашину судьбу. Он узнает, что расставание с женой было неслучайно, а он — «тридцать шестой праведник», один из тех, о ком говорится в средневековом мистическом поверье. С этого момента в Сашиной жизни начинается цепь удивительных событий.

ЧАСТЬ I

Я так хлопнул дверью, что вылетела кукушка из старых часов, и пока торопливо бежал вниз по лестнице, слышал, как она, бедная, орала. Совершенно бессмысленное, кстати, занятие — уходя из дома, хлопать дверью. Но иногда помогает, вроде как последнее слово осталось за тобой.

На прощанье я еще изо всей силы треснул и дверью подъезда и вот только тут осознал плачевность своего положения.

Гордый и психанувший, я обнаружил себя в полдвенадцатого ночи стоящим на улице в дурацких шортах, старой вытянутой майке и домашних шлепанцах, которые когда-то назывались вьетнамками. Такая хрень с перепонкой, зажатой между пальцами ноги.

Кошелек с какими-никакими, а деньгами, кредитной карточкой, удостоверением личности, правами и прочими необходимыми гражданину вещами остался наверху, в квартире.

Мобильный телефон — тоже.

Подлинная история

Генриха Корнелиуса Агриппы из Неттесгейма,

более известного под прозвищем Доктор Фауст,

рассказанная Иоганном Георгом Бределем

в трактире города Виттенберга

Прошу милостивого господина меня великодушно простить, но я так слышал, вы расспрашивали про доктора Фауста и хотели знать его историю? О, сразу видно благородного человека! Если ваша милость будет столь великодушна и угостит старого Ганса кружечкой пивка — здесь варят отличное пиво! — то я с удовольствием изложу вам все доподлинно и досконально, ибо кому же не знать-то все доподлинно и досконально, как не Иоганну?! Я, ваша милость, восемь лет верой и правдой служил доктору, верой и правдой, как говорится, не за страх, а за совесть.

О, вот и пивко! Рекомендую, ваша милость, очень рекомендую… Ну, как хотите. Ух, хорошо! Такое пиво варят только у нас в Германии, бывал я и в других странах — не то, не то. Что? Ну конечно же! Вы уж простите старика, я все время скачу с одного на другое, а я ж вам обещал рассказать про доктора.

Я, знаете ли, старый солдат. Слышал ли благородный господин о рыцаре Франце фон Зиккингене? Ну как же! Великий был воин, сейчас таких нет. Знаете, из старых времен. Он да знатный Ульрих фон Гуттен, а больше настоящих-то рыцарей у нас и не было. Благороднейшие люди! Поэты, музыканты, философы, величайшего ума были господа, а ведь и бойцы тоже неплохие, уж поверьте мне, старому Иоганну: они оба вояки были хоть куда. В чем в чем, а в этом я понимаю, как-никак — тридцать лет солдатской лямки. Эх! И всё, знаете, как у вас, господ, принято, следили за последними веяниями. Как эта зараза лютеранская появилась — тут же они собрали вокруг себя последователей и бросились воевать с католиками. И ладно бы только за веру — нет, рыцарь Ульрих считал, что настал удачный момент вернуть рыцарству былое величие, встать у руля и устроить из Германии настоящий рай на земле, царство справедливости и… Нет, что вы, ваша милость, я ж как раз о докторе, но если не рассказать все с самого начала, то смысла в этом будет немного.

Вы человек молодой, нетерпеливый, а тут спешить не надо, ибо история доктора Фауста — история поучительная. Мне-то теперь все равно, а вот вам будет интересно. Уж потерпите. А чтоб легче терпеть — не пропустить ли нам еще по кружечке, а? Не возражаете? Вот и славно. Так мы, не торопясь, и побеседуем. Приятно поговорить с образованным человеком, вы уж не чурайтесь меня, старика.

* * *

— Ни фига себе, сбой в программе! — протянул я. — Леденящая душу история буквально.

— Все хорохоришься?

— А что мне еще остается делать? Итак, что я должен был вынести из этого крайне поучительного рассказа? Что все мои желания ведут только к одному — к переходу в другое состояние?

— Совершенно верно. Поэтому желания должны быть продуманными, и не надо стремиться к тому, чтобы получить сразу и всё. Это чревато. Надо помогать себе дозированно и растягивать удовольствие.

— Так это уже не компенсация получается, а, наоборот, какое-то наказание.

Исповедь непризнанного гения,

или

Разоблачение разоблачителя

Они убили меня, чтобы забрать тысячу пятьсот долларов. Этих денег при моем образе жизни хватило бы года на три безбедного существования. Если не пить. Но не пить я не мог. Потому и умер.

Они убили меня, но только я не сразу это понял. Сейчас я догадываюсь, что был обречен с того самого момента, как начал сорить деньгами в пароходном баре, заказывая стакан за стаканом.

Я был обречен, даже если бы, сойдя с палубы, не отправился в ближайший бар, а пошел прямо к друзьям. И даже если бы не пил в этом заведении со всяким сбродом, пока перестал вообще что бы то ни было соображать.

Единственное, чем помогла мне в тот сентябрьский день выпивка, так это тем, что я не помнил,

как

меня убили.

И пока я корчился от боли в палате

Washigton Hospital

— то приходя в нестерпимое сознание, то проваливаясь в спасительное небытие, — я бесконечно задавал себе один и тот же вопрос который задавали миллиарды людей до меня и зададут миллиарды после: «Господи, за что?!»

* * *

Интересно, она вообще никогда не спит? Только тихо выполз я из постели и отправился на кухню, чтобы попить водички, покурить в одиночестве и подумать о своей судьбе, как она приподнялась на локте и внимательно посмотрела мне в спину. Ага, именно так я и почувствовал: смотрит мне в спину. Но все равно вышел из спальни на цыпочках, мол, считаю, что спишь, не хочу будить, я по-прежнему такой же нежный.

А подумать было о чем.

Я все же до сих пор так и не верил в то, что это вообще происходит и происходит именно со мной. Хотя все факты говорили об обратном. Подведем итог.

Деньги на счету совершенно реальные, выползли из банкомата в руки как родные и в чудовищном количестве. Значит, кто-то положил мне на счет семизначную сумму. Охренеть.

Девушка Наташа никогда и ничего не ест и не пьет. Правда, курит, утверждая, что недавно пристрастилась к этому занятию. Очень много знает, рассуждает о фактах, как будто они действительно происходили при ее участии, на сумасшедшую не похожа, причинно-следственные связи прослеживает четко, но как-то очень по-своему. Еще трахается фантастически, сама при этом получает нескрываемое удовольствие. Не симулирует, как это принято говорить.

ЧАСТЬ II

Иногда я готов ее убить.

Ну, это только так говорится — «готов убить», на самом деле это очень непросто. Наверное, не просто, никогда не пробовал. Единственное убийство, на которое я способен, — это комары и тараканы. Да и то не всегда.

Но часто мне кажется, что я так ненавижу эту Натаниэлу, что готов ее убить.

Эту или этого? У ангелов нет пола. А у демонов? С кем я спал-то?

При этом она совершенно очаровательна, тело ее безупречно, и на нее оборачиваются на улице и мужчины и женщины. Сексуальность, которую она ежесекундно источает, — дьявольская. Или ангельская?

Песнь о Вещем Раввине

5408 год от Сотворения мира.

Тугай-бей не любил воевать летом. Перекопский мурза любил воевать зимой, когда снег покроет дороги, твердые от морозов, и татарские кони не будут ранить нежные копыта об острые льдинки и застывшую грязь. Но делать нечего: казаки посулили хану Исламу большую добычу, легкие победы и веселое житье — и пока что от своих слов не отступились, все обещанное было выполнено.

Вот и послал хан самого младшего мурзу, Тугая. И теперь носился отряд по степям и перелескам, отыскивая все новые жертвы, отправляя в ненасытный Крым караваны рабов, уклоняясь от прямых схваток с поляками и нехотя помогая старинным врагам своим, казакам.

Казаки татар тоже не жаловали: хоть Хмель и говорил складно по-татарски, но это не располагало к нему, а, наоборот, отталкивало. Не любил Тугай-бей со своими разговаривать с оглядкой, а при этом хитром русине приходилось сдерживаться, и это раздражало.

Хмель лез с объятиями, они вообще обожают обниматься, эти свиноеды, особенно когда напьются своего тягучего напитка, от которого становятся отчаянными болванами. Некоторые даже перед боем пьют, говорят — «для храбрости». Эти — самые трусливые, они не понимают, что от гадкого их пойла мутнеет взгляд и слабеет рука, а как ты будешь такой стрелять из лука и рубить саблей? Пьяных убивали первыми, потому что те лезли напролом и плохо соображали, что происходит вокруг. Никудышные были вояки, правильно их убивали. Своего бы воина, если бы он так себя повел, Аргын Тугай-бей собственными руками зарезал бы, не задумываясь. А Хмель — нет, тот вообще на такие глупости внимания не обращал. Да и как он бы обратил, если сам после славных побед, которые ему принесли татары перекопского мурзы, напивался и лез со слюнявыми поцелуями, требуя, чтобы Тугай назвал его своим братом. Тугай назвал, не жалко. Но какой этот хитрый пьяница и бабник ему брат?

* * *

Я помотал головой, стряхивая наваждение, и с удивлением обнаружил, что мы сидим в каком-то кафе, на террасе, возвышающейся над морем. По променаду рядом с заведением чинно прогуливалась публика, любуясь мягким вечерним светом и наслаждаясь прохладой, перед которой отступила влажная курортная жара.

— Как-то это уж очень… — протянул я, а в голове до сих пор звучали крики воинов, хрип коней, оглушительные хлопки выстрелов. — Непонятно, что ли… Почему раввин, познавший каббалу до самых мельчайших подробностей, так глупо и самоубийственно повел себя? Почему он не мог воспользоваться своим знанием, чтобы спасти людей, да и себя, наконец?

— Потому что это было бы неправильно. С его точки зрения. Вы же всегда поступаете только так, как сами считаете нужным. И ты — точно такой же. Я ж говорю: ищете божественный промысел, а поступаете по велению левой ноги.

На столике передо мной стоял длинный бокал с пивом, а Наташка по своему обыкновению ничего не пила и не ела, глядела куда-то вдаль и беспрерывно курила.

Сегодня на ней было какое-то скромненькое черное платье, простенькое такое, но мне еще в прошлой жизни Светка рассказывала, что чем проще выглядит платьишко, тем оно дороже стоит. Светка… Все мое житье до появления Наташи по-прежнему виделось мне каким-то ватным туманом, словно бы ненастоящим. Я помню, как учился в школе, как поступал в университет, влюблялся в девушек, лица которых слились в непонятный розовый поток, как где-то работал, что-то там такое делал… Странно. Помню, как познакомился со Светкой, помню свадьбу, отъезд из тогда еще Советского Союза. Все помню, но как будто не себя, а какого-то другого человека, с которым все это происходило. А ведь это происходило со мной. Я даже помню какие-то обрывки чувств в конкретные моменты, как из-за чего-то там нервничал, переживал, обрывки мыслей.

Я не люблю сладкое

То, что гетто скоро уничтожат, стало понятно уже к сентябрю. Еще в июле немцы пригнали несколько грузовиков, собрали ораву полицаев со всей округи и устроили веселую облаву. Полицаи старались, работали не за страх, а за совесть, так что после «акции», как они это называли, взрослых в гетто почти не осталось.

Остались старики, которые не выползали из своих конур, да подростки, которые сумели смастерить несколько укромных укрытий и были уверены, что смогут в случае чего схорониться. Вот только с едой был полный облом. Ее просто не было. И они рыскали в поисках хоть какого-то заработка, хоть чего-то съедобного, иногда подкармливали стариков, но чаще съедали добытое прямо на месте.

Марик понимал, что долго так продолжаться не может и к зиме гетто ликвидируют. И если он не успеет убежать, то ликвидируют и его, а этого очень не хотелось. Прямо до дрожи в коленях не хотелось. Поэтому надо было решать первостепенную и сиюминутную задачу: добыть жратвы и продумывать долгосрочную перспективу — побег из гетто.

Второе было еще сложней, чем первое. И не технически — технически Марик знал несколько путей, какими можно ускользнуть из огороженного деревянным забором района города. Сложность была в одном очень важном вопросе: что делать потом? Куда идти? В городе скрыться было негде, никто еврея укрывать бы не стал, да и не было смысла. Прятаться и дрожать от каждого шороха он мог и в гетто, только здесь было меньше шансов, что выдадут.

Единственным реальным шансом спастись было податься в партизаны, говорят, где-то в лесах был отряд. Ходили слухи, что полицаев время от времени гоняли с ними драться, но как-то результатов они не достигали, в гетто по-прежнему шептались о каких-то таинственных лесных бойцах. Впрочем, и те, видно, особо не нарывались и никаких громких диверсий не проводили. Так, вялотекущая война.

* * *

— Ой, Наташа, кошмар какой! — Марина смотрела на «подругу», раскрыв рот, с несчастным выражением лица.

— Наташа у нас мастер, — сказал я. — Она иногда так рассказывает, что никакого кина не надо.

— Да, — подтвердил Анатолий. — История сильная. Круто. И действительно, прямо как в кино. А что потом с Мариком стало? Он отомстил?

— Нет, — Наташка стряхнула пепел, постучав по сигаретке наманикюренным длинным пальчиком. — Он до конца оккупации провоевал в партизанах, тех полицаев так и не нашел. Его даже собирались наградить медалью «Партизану Отечественной войны», но он связался с сионистами, уехал в Палестину и представление, понятное дело, отложили. А в начале мая 1948 года его убили при штурме Латруна.

— Ну вот, — огорчилась Марина.