Одиночество в сети. 15 минут спустя

Вишневский Януш Леон

Пост-эпилог к книге «Одиночество в сети»

Почему пост-эпилог?

Потому что он существовал в моем воображении перед прологом. Был там, начиная с первого слова «Одиночества...», которое я напечатал на клавиатуре своего компьютера. Не было там еще ни второго раздела, ни середины, ни эпилога. А пост-эпилог – был. Создал я его в Берлине, на вокзале Лихтенберг, на лавке, в полночь

18 августа 1998

года, когда начинался мой день рождения, а я на той лавке ожидал поезд на Франкфурт/Менем. Я его не включил в рукопись «Одиночества...», которая была отправлена в издательства "Czarne" и "Prószynski i S-ka", поскольку в то время мне казалось, что он не нужен той книге. Но сейчас, спустя 3 месяца после издания «Одиночества...» и после получения нескольких сотен е-мейлов, у меня появилось ощущение, что я ошибся. Поэтому я записал те размышления от 18.08.1998 и согласился с их публикацией.

15 минут спустя

ОН: Из кармана куртки вытащил пачку голубых купюр. Все, что у него были. Одну банкноту спрятал обратно в карман, а остальные положил около пепельницы с тлеющей сигарой. Осторожно, чтобы не стряхнуть пепел, поднял ее и смочил противоположный от тлеющего конец в вине, после чего глубоко затянулся. Медленно выпустил дым, поднес бокал к губам, закрыл глаза – как делают это люди целуясь – и сосредоточенно насладился вкусом. При поцелуе закрывают глаза, чтобы усилить остальные ощущения; в этот момент он тоже хотел острее почувствовать вкус. Хотелось забрать этот вкус с собой. Навсегда. Французский «каберне савиньон», 1996 года. На прощание.

Допил вино, оставляя немножко на дне бокала. Опустил в него тлеющий конец сигары. Сигара с шипением погасла. Он прижал купюры к столешнице. Встал, и не говоря ни слова, направился к выходу.

Огромные, обитые чёрным вельветом двери, управляемые инфракрасной камерой, раздвинулись и захлопнулись за ним. Стало тихо. Натали Коль исчезла одновременно со щелчком электрического замка в дверях и теперь пела о любви только для тех, кто остался в баре. Яркий свет, тишина и прохлада холла гостиницы отрезвили его. Ощущал себя как будто только что проснувшимся, когда сон помнится еще в деталях, и хочется немедленно в него возвратиться. Помнил, что в детстве это иногда ему удавалось. Возвращался в сон в месте, откуда его выдернули, и продолжал его видеть дальше.

Но это было давно. Сейчас он возвратился в мир. Совершенно другой мир.

Потому что бары были совершенно иным миром. Внезапно осознал, что каждый бар в его жизни был как будто иным миром. И в этом нет ничего удивительного. Потому что в барах разыгрывались настоящие драмы, в барах уничтожались или рождались государства, не обращая внимания на живущие в них народы, в барах Троцкий и Ленин, когда они еще не были настолько в ссоре, чтобы не разговаривать друг с другом, за водкой, самогоном и закусках готовили октябрьскую революцию. Именно в баре в Генттингене, на заляпанной горчицей салфетке двадцатитрехлетний Гейзенберг доказывал пьяным коллегам-физикам, что можно быть в нескольких местах одновременно, с условием, что это можно описать квантовой механикой. Что они немедленно поняли и увлеченные этой идеей заказали восемь бутылок «божоле пример», потому что это как раз была третья четверть ноября. А спустя много лет, Гейзенберг за те узоры на салфетке из бара получил Нобелевскую премию. Принцип неопределенности, эта гениальная идея на границе физики и мистики, записанная математически с постоянной Планка рядом с пятном горчицы! Сам видел эту салфетку в музее в Геттингене. Именно в парижских барах Тулуз-Лотрек рисовал от руки портреты проституток, получая оплату сначала в графинах, а потом – в бутылях вина. И так случалось, что причитающееся за одну картину успевал выпить еще до того, как рисовал вторую. Именно в бар в Монтеррее на побережье Тихого океана в Калифорнии ежедневно в течение нескольких месяцев приходил Стейнбек, чтобы на коричневой бумаге, в которую заворачивают рыбу, писать свою знаменитую повесть «Консервный ряд». Именно в баре или чем-то похожем Хемингуэй, а еще Гитлер, а также Кортазар