Смерть транзитного пассажира

Высоцкий Сергей Александрович

Высокий гражданственный пафос повести "Смерть транзитного пассажира" заключен в твердом убеждении автора: человек, предавший Отечество, не имеет права называться человеком…

1

Здесь! Вот он… — Полицейский раздвинул упругие ветки вишневых кустов.

Дождевые капли зашелестели по листве. Покатились на землю, увлекая за собой лепестки облетающих цветов.

Пожилой коренастый мужчина несколько секунд молча смотрел туда, куда показал полицейский. На траве лежал человек. Из-под небрежно наброшенной пластикатовой накидки торчали ноги, обутые в мягкие домашние туфли. Вода собралась в складках накидки, стекала тоненькой струйкой на светлые брюки лежавшего.

Снимите, — кивнул коренастый.

Полицейский осторожно, чтобы не потревожить мокрые кусты, нагнулся. Снял накидку…

2

Вечером в ресторане отеля «Корона» Буров много выпил по случаю удачного завершения дел и теперь лежал в своем номере, чувствуя, как подступает головная боль. Надеясь отогнать ее, он закрывал глаза и пытался лежать расслабившись, ни о чем не думая. Но это не помогло. Буров хорошо знал, что спасти от головной боли его могут только сильнодействующие таблетки.

Но

таблеток не было,

а

ему не хотелось спускаться вниз

и спрашивать

их у сонного портье.

В

отеле стояла тягучая тишина.

Лишь

изредка

с

улицы доносился вой

полицейской

машины, спешащей куда-то по ночному Брюсселю.

Рядом, жалобно постанывая во сне, лежала девушка, с которой он познакомился в ресторане. Видно, ей снились плохие сны. Звали ее Лили, и больше ничего Буров о ней не знал. Лили говорила только по-шведски, а Буров совсем не знал шведского. Она отстала от какой-то большой и шумной компании, гулявшей в том же ресторане, и весь вечер провела с Буровым. Она была хорошенькая, с чуть простоватым личиком, с несколькими веснушками под большими голубыми глазами. Друзья ее уехали, и Буров долго пытался дознаться у Лили, куда ее отвезти, но ничего добиться не мог. Она мотала головой и упорно повторяла одно лишь слово — «здесь».

Лили разметалась во сне и лежала, едва прикрытая легким одеялом. Около самой груди у нее была большая родинка, совсем как у Мадлен, бывшей жены Бурова. Только у Мадлен эта родинка совсем темная, такая же темная, как и сама Мадлен. Бурову стало вдруг грустно и одиноко. Вот уже шесть лет исполнилось, как Мадлен ушла от него и увела их маленького сына. Буров не мог понять, почему все так произошло: любовника Мадлен не завела — Буров знал, что до сих пор она живет одна, воспитывая сына. Буров считал, что у них было все для счастливой жизни: он имел хороший доход, любил жену и сына. Коммерческая деятельность, правда, бросала его в разные концы света, но это, как правило, были недолгие командировки, которые, кстати, способствовали укреплению их бюджета и его положения в фирме.

Уход жены был неожиданным и непостижимым. То, что она в истерике кричала на суде о его черствости и эгоизме, Буров считал просто первыми попавшимися словами — они жили в согласии; во всяком случае, за восемь лет супружества Буров никогда не слышал от Мадлен ни упрека, ни жалобы. И вдруг… Буров возненавидел бывшую жену. Он не стал ездить на свидания с сыном, чтобы не встречать ее. Даже женщин, хоть как-то напоминавших Мадлен, он избегал.

Голова болела все больше. Вчерашняя успешная продажа партии счетно-решающих устройств уже не радовала Бурова. И надо было столько выпить! Виновата эта девка с родинкой…