Мародеры

Влодавец Леонид

Часть первая. КЛЯТВА У ГРОБА

ОПОЗДАЛ ТЫ, ПАРЕНЬ!

Странный шел дождь, слишком теплый для осени. Но, как положено по времени года, мелкий и поганый. Булькал по лужам, в которых отражались зыбкие и тусклые огоньки окон. Тюкал по черному, мокрому асфальту, на котором эти же огоньки размазывались в бесформенные пятна. Шлепал по листве, которая еще не облетела с деревьев и кустов. Брякал по ветровому стеклу и гулко барабанил по крыше старенького, видавшего виды темно-синего «Москвича-412», скромно притулившегося к бордюру у чахлого скверика во дворе большого многоэтажного десятиподъездного дома.

Как видно, жители этого дома особо не бедствовали. Во дворе стояло десятка четыре автомобилей, среди которых даже «девятки» и «восьмерки» смотрелись бедными-пребедными родственницами. Одни парковались в «ракушках» и «хлебницах», другие беспечно стояли под дождиком.

В «Москвиче» сидели двое в черных кепках, недорогих нейлоновых ветровках, самопального пошива джинсах и потертых ботинках, вроде тех, что выдают строителям. Один из молодцов был покрупнее, постарше, лет за тридцать. Он спокойно откинулся на сиденье перед баранкой и даже вроде бы дремал. Второй нервно позевывал, поглядывал в покрытое мелкими капельками ветровое стекло.

Тот, что сидел на водительском месте, посмотрел на часы, произнес задумчиво:

— Минут через десять должен быть, если все нормально. Соберись, Ежик. Все ништяк будет.

ПАССАЖИР УТРЕННЕГО ПОЕЗДА

Вообще-то поезд был не совсем утренний, а скорее ночной, потому что в четыре утра поздней осенью по всей территории России стоит густая темень. А поскольку погода за прошедшие четыре часа не улучшилась, то пассажиры, по разным причинам вынужденные прибыть в этот областной центр на «утреннем» поезде, явно испытывали дискомфорт. Особенно те, кто приехал не в отпуск к горячо любимым и любящим родственникам и не с инспекцией к преданным подчиненным, а по личным делам, причем, не имея на ведение этих самых дел солидного капитала. Сюда же относились те, кого послали в служебную, но плохо оплаченную командировку.

Те, у кого деньги были, уверенно проходили сквозь вокзал на площадь и подходили к добровольцам-частникам, которые так и рвались оказать транспортную услугу: за 15— 20 тысяч брались доставить в любой конец города.

Те, у кого денег не было, концентрировались в зале ожидания.

Именно это обстоятельство и заставило одного из пассажиров, покинувшего общий вагон, примоститься на одно из пустующих мест фанерного диванчика.

Этот пассажир не отличался от многих тысяч молодых парней и девиц, которые в настоящее время носятся по стране без каких-либо определенных целей. Панки, хиппи, рэпперы, рэйверы, рокеры, металлисты — черт их всех поймет. «Система», тусовщики, одним словом. В последние годы их, правда, заметно поубавилось, потому что мамы с папами обнищали, и кормить болтающихся без толку оболтусов и обормоток стало нечем. Немалый процент этой публики ударился в бизнес, другие спохватились и принялись учиться, учиться и еще раз учиться, третьи, усевшись на иглу, слезть с нее уже не сумели, четвертые, поздоровее, определились в охранники, бандиты или в охранники бандитов. Кое-кто политикой занялся, благо теперь до фига партий и у каждой — по своему «комсомолу».

ИЗ БИОГРАФИИ НИКИТЫ ВЕТРОВА. КРАДЕНЫЙ ДНЕВНИК

Все началось шесть лет назад, когда Никита Ветров, окончив школу и позорно провалившись на вступительных экзаменах в историко-архивный институт, устроился работать в архив.

Сначала, будучи подсобным рабочим, он занимался тем, что вынимал архивные дела, которые заказывали в читальный зал исследователи, грузил их в неуклюжий ящик на колесах, почему-то именовавшийся «шарабаном», и вез их через двор.

Потом забирал те дела, которые читатели уже просмотрели, грузил их в тот же «шарабан» и вез обратно. Интеллекта это не прибавляло, но зато развивало физически. К тому же Ветров проявлял старательность, и его повысили до хранителя фондов.

Соответственно, Никиту поставили на более интеллектуальную работу — проверять наличие дел. Это означало, что он должен был вынимать из ячеек стеллажей увесистые картонные коробки с делами и проверять, все ли дела на месте и нет ли каких лишних. Заодно полагалось проверять количество листов, перенумеровывать их или нумеровать заново, и отмечать, какие дела не сшиты, повреждены плесенью или мокрицами, поедены жуками…

Поначалу Никите было очень любопытно посмотреть на бумажки, которым почти сто лет. Спустя год они ему жутко надоели: большинство дел были ужасно скучные.

ИЗ ДНЕВНИКА КАПИТАНА ЕВСТРАТОВА

«2 августа 1919 года.

Сегодня от щедрот о. Анатолия, у которого нынче квартирую, приобрел немного бумаги (выменял на горсть подковных гвоздей). Это позволило мне продолжить описание своих странствий, прерванное неделю назад. На нашем участке фронта все это время наступали. Похоже, краснюки на последнем издыхании.

Сдаются чуть ли не ротами. Говорят, что Троцкий велел ставить позади обычных полков латышей, китайцев и матросов с пулеметами, чтобы удерживать бегущих.

Впрочем, я лично этого не видел, ибо известно, как славно врет наш доблестный ОСВАГ. Не удивлюсь, если у них, как и в большевицком РОСТА, трудятся те же щелкоперы, которые в 1914-м убеждали нас через газеты, будто Краков вот-вот будет взят. И мы, кадеты-молокососы, страдали от того, что война кончается, а мы все еще учимся… Господи, какие же мы были идиоты!

Третий день стоим здесь, в Пестрядинове. Село бедное, солдаты жалуются на плохую пишу. Подвоз чрезвычайно слабый. Даже пшена привезли треть против положенной нормы. Весьма не завидую сотнику Вережникову. У меня на довольствии только 4 лошади, а у него — целый табун. Фуража, как водится, нет. Казаки уже вовсю воруют его у крестьян. Одного Вережников поймал и приказал пороть на виду у мужиков.

УЛИЦА МОЛОДОГВАРДЕЙЦЕВ

Никита шел быстрым, широким шагом, всматриваясь в неясный силуэт домишки, слабо освещенного фонарем, качающимся на тросах посреди улицы.

Но зря он торопился. На двери дома 56 висел большой-пребольшой амбарный замок, тем самым говоря о том, что хозяина дома нет. Более того, его наличие тут в шесть утра как бы намекало на то, что Ермолаев тут и не ночевал.

Вообще-то Никита старику посылал письмо, где сообщал о том, что намерен приехать. И тот ответил, что готов принять его в ближайшие выходные. Стало быть, сегодня, в субботу, дед должен был быть дома…

Первой мыслью было постучаться в соседний домишко. Наверняка там знают, что и как — ведь разделяет их всего-навсего тонкий и невысокий заборчик.

Но все же стучаться в дом ь 58 в шесть часов утра Никита не решился.

Часть вторая. НАПРОЛОМ С ДВУХ СТОРОН

ПОХМЕЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

Ежик жадно, единым духом высосал банку пива. Это уняло тупую, давящую виски головную боль. А то казалось, будто голову обмотали веревкой с узлами, накручивают эту веревку на палку и сдавливают башку по всему периметру. После пива пришла благодатная расслабуха, и жизнь показалась достойной продолжения. В первый момент после пробуждения Ежику думалось, будто поскорее помереть вовсе не помешало бы. Уж больно много вчера пили. Дело в том, что Ежику никогда еще не удавалось вовремя останавливаться. Алкоголь у него поначалу всегда принимался легко и приятно. Через какую-нибудь тройку-четверку рюмок Ежик впадал в приятное немного эйфорическое состояние, когда все женщины казались ему прекрасными, а все мужчины — достойными уважения. И вроде бы не было никаких неприятных ощущений ни в голове, ни в желудке. Вполне все соображалось и думалось. Силы, казалось, на десятерых. А потому взять и хлебнуть еще стакашек представлялось совсем не вредным. Брал и хлебал, но эти коварные 100 или 150 вызывали в организме какой-то жуткий дисбаланс, который приводил к тому, что Ежик вынужден был, шатаясь, топать в туалет, где вываливал в очко всю выпивку и закуску, после чего, плюхнувшись где придется — иногда в том же сортире! — вырубался капитально и основательно. А утром переживал такую жестокую похмелюгу, что жить не хотелось. По крайней мере, до первой банки пива или все тех же похметологических 100 грамм.

Так или иначе, но нынешняя банка возымела полезное действие. Она даже позволила опухшим векам раскрыться пошире и поглядеть на окружающую среду более-менее осознанно, и даже попытаться припомнить, как все было вчера.

Итак, Ежик находился в каком-то подобии гостиничного номера с двумя кроватями и зашторенным окном, через которое в комнату почти не поступал свет.

То ли на улице еще не рассвело, то ли шторы были плотные. Спиной Ежик ощущал приятную мягкость и теплоту. Повернув голову, увидел, что рядом с ним, отвернувшись к стене, спит голая женщина. Ежик даже вспомнил, что ее зовут Ира.

На второй кровати, жадно облапив друг друга, спали мужик и баба. Мужик был точно Макар, а как называлась баба, Ежик забыл. Но зато помнил, как они сидели вчетвером на сосновых ступеньках сауны и рядом с ним сидела, кажется, вон та, что с Макаром. Потом была память о прыжках в ледяную воду бассейна, напоминающего широкий и неглубокий колодец. От холода захватывало дух, а потом снова бежали жариться в парилку. Очень все казалось клево.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Остаток ночи и все воскресное утро Никита проспал спокойно. Тем не менее, едва Никита проснулся, память развернула перед ним всю невеселую картинку его вчерашних деяний.

Никита ощутил дискомфорт: с одной стороны, эта самая «барыня» Люська, не имея иного способа доехать в безопасное место, воспользовалась его услугами как шофера, может сегодня, отоспавшись, попросту погнать его, чтоб не мешал ей устраивать свою жизнь.

С другой стороны, Никита вспомнил о бумагах, которые Достались ему от гражданина Корнеева Сергея Владимировича.

Пока Никита спал, эти бумаги мирно лежали в рюкзачке, а рюкзачок — под кроватью. Ветров тут же полез туда и убедился, что никому его вещички не понадобились, а он сразу же развернул бумажную трубку и тут же забыл обо всем — ему ли было не узнать почерк капитана Евстратова!

ИЗ ДНЕВНИКА КАПИТАНА ЕВСТРАТОВА

«10 сентября 1919 года.

Трехдневные страдания мои, связанные с отсутствием бумаги и почти полным исчерпанием карандаша, неожиданно прекратились. Хозяин, разбираясь на чердаке, нашел там старую конторскую книгу, исписанную на три четверти всякими там дебетами-кредитами за 1897 год, и презентовал ее мне со словами: «Вот, ваше благородие, она нам, чай, уже не к делу, а вам для писанины гожа. Баре, сказывают, без записи жить не могут. Опишите, как все тут в наших местах было, а коли и приврете малость, так Бог вам судия — без того, говорят, нельзя нынче».

В сущности, мало шансов, что мои записи вообще до кого-либо дойдут, а не сгинут вместе со мной на этом уединенном острове в середине континентальной России. Еще раз повторю, что не ведал, какие забытые Богом места еще сохранились в нашем Отечестве, и не в дальней Сибири, а менее, чем в 400 верстах от Москвы. Впрочем, весьма возможно, что со временем, если война с большевиками продлится еще несколько лет, а тиф и голод не уймутся, то число таких забытых мест сильно приумножится. Народ наш вымрет или сбежится в города, где большевики дают «пайку» тем, кто служит или работает. А там-то уж наверняка вымрет, ибо пахать, сеять и жать будет некому.

Иронизируя над перспективами своих записей и поднимаясь отсюда, из болотной глуши, до анализа положения в губернии или вообще в России, я прекрасно отдаю себе отчет, что, быть может, уже будущей зимой или весной буду потешаться над собственными мрачными пророчествами.

Действительно, сейчас все выходы наших разведчиков за болото для сбора информации в большинстве своем приносят сведения, крайне неутешительные для большевиков и крайне отрадные для нас. Правда, ожидать, что Советская власть рухнет сама собой, довольно трудно, нет особой надежды и на повторение восстания. Большевики, конечно же, верны себе: они, сумев поссорить между собой здешних мужиков, усердно задабривают тех, кто готов им помогать, и самым жестоким образом карают тех, кто противится. По деревням и селам сейчас идет волна создания комитетов бедноты, в массовом порядке вербуются осведомители для Чека, причем указавшему на «контрреволюционера» — то есть хотя бы и на своего соседа-мужика, или даже на родного брата! — выплачивают награды из числа «реквизированного» имущества. Таким образом, чуть ли не каждый, опасаясь, что его признают «контрой», стремится донести на тех, кто участвовал в восстании.

ПОЛЕЗНЫЙ РАЗГОВОР

— Спишь? — громко спросила Люська с порога, дав понять, что следует просыпаться.

— Проснулся уже, — ответил Никита.

— Ну и хорошо. Нам поговорить надо, как ты думаешь?

— Думаю, что надо.

— Мне нужно про тебя все четко, как на духу, знать. Потому что ты мне вчера очень сильно помог. И есть шанс, что тебе в твоей истории смогут помочь.

ИЗ ДНЕВНИКА КАПИТАНА ЕВСТРАТОВА

«16 сентября 1919 года.

Блажен, кто верует, тепло ему на свете. Отправляясь с болотного хутора, никак не думал, что вернусь к писанию дневника раньше, чем окажусь у своих. Во всяком случае, не предполагал, что сегодня, на вторые сутки после выступления из Трофимовой вотчины, все еще буду находиться на этом берегу реки, перед которой начинаю испытывать почти мистический ужас.

Хотя на сей раз и не произошло чего-либо жуткого и драматического.

Итак, мы выступили с хутора на лошадях примерно в 11 ночи. До деревни П. мы добрались еще затемно, вполне благополучно. Здесь Н. привел нас в дом хорошо знакомого крестьянина, почти на самом берегу реки, над обрывом. До света оставалось не менее чем два часа, и этот добрый мужичок предлагал нам, не мешкая и не дожидаясь следующей ночи, переправиться на ту сторону. Теперь я совершенно убежден, что если бы мы согласились с ним, то были бы сейчас много ближе к цели нашего путешествия.

Однако, проведя всю ночь в седлах, на ветру и холодном дожде, мы, попав в тепло, плотно подкрепившись и выкушав по несколько стаканчиков самогона, решили не продолжать путь, а выспаться днем и на следующую ночь, как и было задумано, перебраться за реку.