Журнал «Вокруг Света» №08 за 1982 год

Вокруг Света

Зона притяжения

Якутия... Попав в нее, в эту страну, как бы погружаешься в ощущение отдаленности. За час езды на электричке в центральной России вы проскакиваете десять-пятнадцать городков и поселков. Здесь же, в Центральной Якутии, самой заселенной части ее, хорошо, если встретишь за час один поселочек, село, чтобы, остановившись у первого же дома, бежать к гостеприимным хозяевам греться — сваленные на стулья у порога пальто и тулупы, ритуальный обмен фразами: «Тох кепсе?» — «Сох» («Что нового скажете?» — «Ничего»). А потом чаепитие с неспешным перечислением множества новостей, которые привезли гости и которые могут сообщить хозяева; и снова надо влезать в пальто, тулуп, валенки, переваливаться неповоротливой куклой в кузов, зарываться в солому, прятать от ветра лицо, спиной через жесткое дно кузова чувствовать все ухабы неровного зимника. Так было здесь всегда, и трудно представить, глядя часами в иллюминатор маленького самолета местных линий на зеленое лиственничное море с зеркалами озер, что может быть иначе.

...И вот та же Якутия из окна вагона поезда: пологие, покрытые нетронутым снегом горы, безукоризненная графика редких лиственниц на белом. Хорошо знакомый и привычный пейзаж. Некоторое время назад я жил и работал в Якутии и успел полюбить скупую красоту северного пейзажа. Такие же горы с таким же лиственничным редколесьем окружали мое село. Такие же виды проплывали мимо, когда приходилось добираться на грузовике до райцентра или Якутска.

Тогда, глядя на волнистую линию горизонта, вычерченную верхушками сопок, я пытался вспомнить, каков предельно допустимый уклон железной дороги. Или допустимые доли градуса? Какая же здесь может быть дорога, думал я, глядя вниз, куда в очередной раз проваливалась наша машина...

Но вот она, эта дорога. Более того — я еду по ней, ветке Малого БАМа, идущей от Тынды, в новый центр Южной Якутии — город Нерюнгри.

В пять часов ты встанешь...

Гуси шли тремя шеренгами. Шеренги были ровными, длинными, но расстояние между ними оставалось повсюду одинаковым. Нарушить идеальный гусиный строй представлялось просто кощунственным, да и боязно: степенные эти птицы неодобрительно относятся ко всякому вторжению в их порядки и пребольно щиплются. Мы попятились. Выручил нас босой подросток в трусиках и широченной шляпе. Он вытянул хворостиной гуся, чересчур уж приблизившего клюв к нашим брюкам. Гусь зашипел, но голову отдернул. Видно было, что между парнем и птицами полное взаимопонимание и за свои голые ноги он может не беспокоиться.

Первая шеренга плюхнулась в воду. Стройный порядок нарушился, птицы загоготали, захлопали крыльями и, как яхты на дистанции, выстроились в кильватерную колонну.

— Сервус! — сказал паренек.— Привет!

— Сервус! — охотно отозвались мы — я и Ласло Немечек, агроном молодежного госхоза и коренной житель пусты — венгерской степи.