Журнал «Вокруг Света» №09 за 1992 год

Вокруг Света

Тревожное предзимье

Д

ень выдался хмурый, ощутимо похолодало, и с утра, почти не переставая, моросил мелкий дождь. Однако Клим Канчуга, егерь госпромхоза «Пожарский», решения своего плыть к верховьям Бикина не изменил.

Об этом мне сообщил Николай Васильевич Дункай, удэгейский писатель, почтовый работник и хранитель небольшого этнографического музея в поселке Красный Яр. Зайдя в школу-интернат, пустующая комнатка которого служила номером гостиницы в этом поселке, он передал мне приглашение егеря быть после полудня на берегу Бикина, посоветовал не отказываться, хотя в пути придется померзнуть, и напомнил, что только в этом случае я смогу увидеть удэгейскую кумирню — домик на скале. Никто не знает, кто и когда этот домик поставил, но принято считать, что в нем обитают могущественные духи таежной реки. Известен случай, когда несколько подвыпивших людей расстреляли кумирню из ружей с лодки, а следующей весной утонули в реке их дети. С тех пор ни у кого не поднималась на кумирню рука, к ней идут с просьбами о защите «лесные люди», как принято еще называть удэгейцев, отличных охотников, уходящих на долгий зимний промысел в тайгу.

Конечно, к назначенному сроку я был на берегу. Лодку Клима Канчуги отыскал в тихой заводи под обрывом в самом дальнем углу села. В ней уже стояли фирменные сани, на которых возят груз зимой по льду реки, цепляя их к «Бурану». Поверх были привязаны широкие, подбитые мехом изюбра охотничьи лыжи. Стояли в ряд бачки с бензином, несколько увязанных мешков, кошма, ружье — все, что нужно охотнику отдаленного зимовья; были в лодке и короткие весла, и длинные шесты на случай, если заглохнет мотор и придется сплавляться без него.

Коренастый, плотно сбитый, одетый в теплую куртку и меховую шапку, широкоскулый егерь критически оглядел мой городской наряд и предложил поверх всего облачиться в брюки и куртку из шинельного сукна — костюм промыслового охотника. Лишь после этого он указал мне место в середине своей очень длинной и узкой, с виду весьма неустойчивой лодки. Сам ловко устроился на корме у руля подвесного мотора, дал течению вытолкнуть лодку на середину реки, дернул шнур пускача, дико взревел мотор, и, подняв белые буруны вдоль бортов, с неутихающим грохотом мы стремительно понеслись встречь течению.

В старом дворе соседского дома

Судьба разбросала детей этого народа по разным странам и континентам. Москвичи, озлобленные очередями и дефицитами, ворча, провожают их взглядами на автобусных остановках, когда, отстояв смену у конвейера ЗИЛа, они возвращаются в общежитие в «спальном» районе столицы. А недавно во время поездки в Австралию я встретил их в центре Канберры, где они ловили рыбу в озере и жаловались на местные профсоюзы, которые чинят им препоны в устройстве на работу. Их много и в Западной Европе, и в Америке. Эти люди— вьетнамцы. У одних они «опустошают магазины», у других «отнимают работу», третьим просто безразличны, потому что непонятны. У среднего и старшего поколений с ними был связан образ героического и многострадального народа, жертвы американской агрессии. Образ постепенно ушел в прошлое, а массовый заезд вьетнамских рабочих, увы, не в лучшие для нашей страны времена породил у нового поколения другие, далеко не дружелюбные стереотипы.

Среди этих людей я жил долгих десять лет, может быть, самых трудных для их страны. И для меня эти люди — с достоинствами и недостатками, во многом не похожие на нас, но лично знакомы и поэтому понятны. За семь лет с тех пор, как я уехал из двухэтажного особняка на тихой ханойской улочке Као Ба Куат, там, наверное, немало изменилось. Некоторые из знакомых и соседей ушли из жизни, дети выросли и обзавелись своими семьями, кто-то переехал.

Хотя, по разным данным, в городах живут лишь 20 — 30 процентов вьетнамцев, здесь речь пойдет о горожанах. Но в любом вьетнамском городе в той или иной мере сильны черты традиционной деревни — больше в относительно консервативных городах Севера (включая Ханой), меньше — в космополитичном Хошимине. Итак, заглянем с балкона второго этажа нашего особняка на Као Ба Куат во двор соседнего — похожего, но населенного вьетнамцами.

Небо на востоке за Красной рекой едва поголубело, но я уже просыпаюсь от крика соседского петуха, пристроившегося прямо под окном. Ему начинают вторить десятки, сотни собратьев. Едва ли такой сельской идиллией может похвастаться какая-нибудь другая крупная столица. А ведь я живу в бывшей европейской, респектабельной части Ханоя.