Троцкий. Книга 2

Волкогонов Дмитрий Антонович

Лев Троцкий погиб более полувека назад от руки сталинского агента. Но что же такого было в этом "герое революции", оракуле и пророке "мирового пожара", что делало его, давно бежавшего из СССР, по-прежнему опасным для Сталина? Почему соперничество двух вождей большевизма приняло столь трагический оттенок и имело столь страшные последствия для всей страны? Что привело Троцкого в ряды революционеров? Какова судьба его семьи? Что стояло за странной историей Брестского мира? В чем вообще заключается "парадокс Троцкого"? Вот лишь немногие из вопросов, на которые отвечает эта книга, основанная на подлинных документах, значительная часть которых до недавнего времени хранилась в засекреченных архивах НКВД-КГБ…

Дмитрий Антонович ВОЛКОГОНОВ (1928–1995) родился в Забайкалье, в станице Мангут. Доктор философских и доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент российской Академии наук, генерал-полковник. Отец расстрелян как «враг народа», мать умерла в ссылке. Д.А.Волкогонов окончил танковое училище, Военно-политическую академию. Проходил службу в различных должностях, завершив ее заместителем начальника Главного политуправления, откуда был уволен за демократические взгляды. Был начальником Института военной истории, снят с должности за «очернение советской истории». Возглавлял Комиссию при президенте по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести.

Автор более 30 книг по философии, истории, политике.

В 1996 г. трилогии Д.А.Волкогонова «Вожди» в шести томах («Сталин», «Троцкий», «Ленин») присуждена государственная премия Российской Федерации в области литературы и искусства. «Троцкий» — вторая часть трилогии.

В книге использованы фотографии из Центрального музея Революции, Центрального государственного архива кинофотодокументов, архивов Издательства "Новости" и РИАН.

Глава 1. Отверженный революционер

Жизнь парадоксальна. Успехи чередуются с неудачами. Грандиозные планы и титанические усилия целого народа приводят порой к историческому поражению. Триумфаторы могут превращаться в изгоев. В этом отношении судьба Троцкого особенно характерна. Взлетев на волне Октябрьской революции на самую вершину ее гребня, с окончанием гражданской войны он стремительно заскользил вниз… Нет, он не стал менее популярен или менее одержим своей идеей. Ему не изменили талант памфлетиста и оригинальность мыслителя. Его речи не стали менее волнующими. Троцкий по-прежнему верил, что затихшие раскаты революции — дело временное. Он еще пристальнее вглядывался в далекие сполохи революционного пожара в Китае, полагая, что теперь в Европу революция может прийти оттуда. Нет, он не изменил ни себе, ни идее. Но время изменило ему. То, чем он жил, — революция — стало отодвигаться куда-то вдаль…

Переход к миру в истерзанной стране оказался трудным. После окончания гражданской войны настало время платить по векселям-обещаниям, данным народу революцией. Дискуссии на тему, как выполнять обещанное, выявили существенные различия во взглядах руководителей большевистской партии. Все упиралось в бюрократическую тяжеловесность системы, зарождавшейся под руководством уже безнадежно больного вождя русской революции. Свои идеи по поводу управления страной Троцкий изложил в январе 1923 года в записке, направленной в Политбюро, в которой говорилось:

"В центре ряда моих письменных предложений, внесенных в ЦК, стоял вопрос о необходимости обеспечить правильное плановое руководство изо дня в день государственным хозяйством — под углом зрения, в первую голову, восстановления и развития государственной промышленности. Я утверждал, что органа, непосредственно ответственного за плановое руководство государственным хозяйством и способного по своим правам, обязанностям и составу осуществлять такое руководство, у нас нет. Я утверждал, что именно отсюда вырастает стремление нагромождать все новые и новые руководящие и объединяющие органы, которые в конце концов только мешают друг другу. Помимо Совнаркома и Президиума ВЦИКа, мы сейчас имеем: коллегию замов (Тройка), СТО (Совет Труда и Обороны. —

Троцкий на Политбюро, особенно в отсутствие Ленина, все чаще поднимал вопрос о бюрократическом окостенении создающейся системы, бесконтрольности аппарата и неэффективности государственного управления. Его независимые, резкие суждения были расценены многими партийными руководителями как однозначные претензии на роль нового лидера после приближавшегося ухода с политической сцены признанного вождя, с последней волей которого соратники дружно не посчитались…

Сталинский "обруч"

Однажды на Политбюро, — рассказывал мне А.П.Балашов, старый большевик, работник секретариата Сталина, — вспыхнула перепалка между Зиновьевым и Троцким. Все поддержали точку зрения Зиновьева, который бросил Троцкому: "Разве вы не видите, что вы в "обруче"? Ваши фокусы не пройдут, вы в меньшинстве, в единственном числе". Троцкий был взбешен, но Бухарин постарался все сгладить. Часто бывало, — продолжал Балашов, — когда до заседания Политбюро или до какого-либо совещания у Сталина предварительно встречались Каменев и Зиновьев, видимо, согласовывая свою позицию. Мы в секретариате эти встречи "троицы" (Сталин, Зиновьев, Каменев) и других членов Политбюро, если их приглашали, так и называли между собой, с легкой руки Зиновьева, — "обруч".

Троцкий вскоре догадался о существовании заговора высшего партийного эшелона, направленного против него. Поначалу он отмалчивался, но позднее в своих выступлениях неоднократно разоблачал закулисную сталинскую "механику". Так, выступая в июне 1927 года на Президиуме ЦКК, Троцкий заявил: "Вы, конечно, все достаточно хорошо знаете, что с 1924 года существовала фракционная "семерка", состоявшая из всех членов Политбюро, кроме меня. Мое место занимал ваш бывший председатель Куйбышев, который должен был, по должности, быть главным блюстителем партийного устава и партийных нравов, а на деле был первым их нарушителем и развратителем. Эта "семерка" была нелегальным и антипартийным учреждением, распоряжавшимся судьбами партии за ее спиной… На этих собраниях вырабатывались меры борьбы со мной. В частности, там было выработано обязательство членов Политбюро не полемизировать друг с другом, а полемизировать всем против Троцкого. Об этом не знала партия, об этом не знал и я. Это длилось долгий период времени…"

[2]

Сказанное Троцким полностью соответствовало действительности. Под предлогом борьбы за интересы народа, партии и социализма на вершине пирамиды власти развернулась самая что ни на есть банальная и беспринципная борьба за лидерство. Правящая партийная верхушка сплотилась против одного ее члена, имевшего, по ее мнению, немалые шансы возглавить партию, но лично не устраивавшего никого.

Опасения Ленина относительно возможного раскола ЦК, изложенные им в знаменитом "Завещании" (которое принято называть "Письмом к съезду"), начали сбываться. В отсутствие первого вождя революции разгоралась подспудная и жестокая борьба за власть, за влияние в партии. Тройка лидеров, составивших основу сталинского "обруча", поставила своей целью изолировать и дискредитировать Троцкого, оттеснить его от главного пульта управления партией и страной. События форсировались, потому что нельзя было исключать вероятность того, что в случае своего выздоровления Ленин еще больше сблизится с Троцким, а это означало бы крах честолюбивых намерений как Сталина, так и Зиновьева с Каменевым. Не вызывает сомнений, что предложение Ленина, датированное 4 января 1923 года, о "перемещении Сталина" с поста генсека

Для нас, видимо, навсегда останется загадкой истинная причина того, почему Троцкий уклонился от предложенного Лениным союза для борьбы со Сталиным по "грузинскому делу". Но Сталина, Зиновьева и Каменева не могла не пугать реальная возможность объединения Ленина и Троцкого по таким важным вопросам, как национальный, монополия внешней торговли, борьба с бюрократизмом и другие. Они не могли допустить столь серьезного усиления позиций Троцкого.

"Новый курс"

Находясь в изгнании, Троцкий вспоминал, что 1923–1924 годы оказались переломными в его судьбе. Еще при Ленине, писал позже Троцкий, в верхнем слое партии стали проявляться черты кастовости, складывались неписаные нормы, правила поведения в "своем кругу". Пока шла гражданская война, размышлял Троцкий, все жили "по камертону партии". Когда же напряжение смертельной борьбы спало "и кочевники революции перешли к оседлому образу жизни, в них пробудились, ожили и развернулись обывательские черты, симпатии и вкусы самодовольных чиновников". В правящем слое, отмечал Троцкий, входили в моду "хождение друг к другу в гости, прилежное посещение балета, коллективные выпивки, связанные с перемыванием косточек отсутствующих…"

[28]

. Троцкий не принимал участия в этой бытовой полумещанской жизни, что лишь ускоряло и без того быстрый процесс полного отторжения революционера от касты "вождей".

Большевистская система была на переломе. Страна стояла перед необходимостью крупных решений. Нэп экономический требовал и нэпа политического. Демократизация экономической жизни должна была повлечь за собой и демократизацию политики, изменение курса партии. Но установившаяся однопартийность уже диктовала свои законы идеологии, культуре, государству, системе в целом. Троцкий вместе с Лениным (или вслед за ним) понял, сколь велика опасность бюрократизации режима, но он никогда не связывал это с монопольным положением партии. В своей статье "Группировки и фракционные образования" он писал: "Мы являемся единственной партией в стране, и в эпоху диктатуры иначе быть не может"

[29]

. Тонкий, проницательный ум находился во власти самых ошибочных Марксовых догм об определяющей роли партии рабочего класса. Более того, он считал, что оппозиционные взгляды различных групп коммунистов опасны. Он был за единомыслие, но единомыслие, как он думал, как думали в СССР семь десятилетий, "правильное". В своем первом письме к членам ЦК в начале октября 1923 года Троцкий шел дальше и подчеркивал, что "извещение партийной организации о том, что ее рамками пользуются враждебные партии элементы (речь фактически шла о доносах. —

Уже после того, как в октябре 1923 года Троцкого публично окрестили "фракционером", пытавшимся осуществить ревизию большевизма с меньшевистских позиций, он хотел изменить "тягостный внутрипартийный режим"

Публикации не были задуманы как выдвижение и обоснование некоего "особого", нового, отличного от ленинского, курса Троцкого, как нам внушали и мы этому верили долгие годы. Дело в том, что 5 декабря 1923 года Политбюро и Президиум ЦКК на своем совместном заседании приняли постановление "О партстроительстве" (в котором признавалось наличие бюрократизма), где низовым организациям предлагалось осуществить ряд мер по демократизации внутрипартийной жизни. Троцкий где-то в глубине души надеялся, что это его победа. Ведь именно после его письма членам ЦК и ЦКК РКП(б) наметились некоторые изменения в структуре партии. Многие партийцы искренне поверили, что возможен поворот к демократии, свободе выражения мнений, гласности в кадровых вопросах, устранению "секретарского" бюрократизма. Троцкий, как человек, увлеченный идеей, не раздумывая, решил помочь этому процессу своими публикациями, подтолкнуть его.

В несколько приемов он продиктовал упомянутые выше статьи. Правя отпечатанный текст, бросил Сермуксу характерную фразу:

Дуэль "выдающихся вождей"

С 1917 года и до последних дней жизни Троцкого протянулась нить острого соперничества, непримиримой борьбы между двумя революционерами, которых в декабре 1922 года Ленин назвал "выдающимися вождями". Лишь 20 августа 1940 года, по прямому указанию Сталина, эта нить была оборвана и окрашена кровью Троцкого.

Я уже говорил, что до 1917 года эти два человека не были лично знакомы, хотя в результате политических перемещений они не раз сталкивались лицом к лицу. Например, в 1905 году на V съезде партии, который проходил в Лондоне, Троцкий просто не заметил кавказца, который со смешанным чувством любопытства и удивления смотрел на пестрое сборище революционеров. Бронштейн-Троцкий же эффектными речами и репликами уже тогда обратил на себя внимание не только малоизвестного Джугашвили.

Зимой 1913 года в Вене произошла еще одна встреча, которую Троцкий за год до смерти описал в очерке о Сталине, вошедшем в качестве фрагментов и в незаконченную книгу "Сталин". В нем, в частности, рассказывалось о том, как однажды зимним вечером Троцкий сидел в дешевой венской гостинице за самоваром с меньшевиком Скобелевым. "Сын богатого бакинского мельника, Скобелев был в то время студентом и моим политическим учеником; через несколько лет он стал моим противником и министром Временного правительства. Мы пили душистый русский чай и рассуждали, конечно, о низвержении царизма. Дверь внезапно раскрылась без предупредительного стука, на пороге появилась незнакомая мне фигура невысокого роста, худая, со смугло-серым отливом лица, на котором ясно видны были выбоины оспы. Пришедший держал в руке пустой стакан. Он не ожидал, очевидно, встретить меня, и во взгляде его не было ничего похожего на дружелюбие. Незнакомец издал гортанный звук, который можно было при желании принять за приветствие, подошел к самовару, молча налил себе стакан чаю и молча вышел. Я вопросительно взглянул на Скобелева.

— Это кавказец Джугашвили, земляк; он сейчас вошел в ЦК большевиков и начинает у них, видимо, играть роль"

[51]

.

Вероятно, поздние впечатления и оценки оказали влияние на характер описания этой молчаливой встречи, когда Троцкий увидел своего постоянного отныне соперника.

Редеющие ряды сторонников

Троцкий был человеком-парадоксом. О некоторых гранях его парадоксального характера я уже говорил. Например, о том, что, будучи убежденным сторонником революционных, радикальных методов решения многих социальных, экономических и духовных проблем, он в то же время боролся за демократизацию режима в партии, долго не порывал с социал-демократическими традициями. Возможно, главная "загадка" Троцкого состоит в том, что он тщетно пытался соединить несоединимое: тоталитаризм с демократизмом, милитаризм с культурой. Люди, выдвигающие утопические сверхзадачи, часто бывают одиноки. Триумфатор революции, похоже, наиболее ярко выражал противоречия самой русской революции. Именно она, революция, зажигая факел свободы, несла его вперед, сея насилие. Провозглашая народовластие, она решала судьбы миллионов горсткой людей, пытаясь созидать новое, беспощадно крушила не только уцененное историей, но и то, что имело непреходящее значение для будущего. Парадоксальность Троцкого — это парадоксальность любой революции, русской особенно.

Одним из таких парадоксов личности Троцкого было несоответствие числа его сторонников степени его популярности. Во время революции, в годы гражданской войны его имя было известно всей стране и далеко за ее пределами. Многие видели в нем идола революции, ее символ, восхищаясь кипучей энергией Председателя Реввоенсовета, поражаясь многогранности наркома как военачальника, государственного деятеля, политика, трибуна, публициста, глашатая мировой революции. Казалось, что это — неиссякаемый генератор революции, способный неутомимой деятельностью объединять миллионы людей. Однако он был способен видеть лишь массу и манипулировать ею. Круг же людей, лично к нему расположенных, был довольно узок. Он давно определил себя на роль вождя, а у вождей, как известно, друзей бывает мало.

Конечно, Троцкий, как и любой другой человек, обладающий большой властью, откликался на просьбы многих людей. Известно, что чем выше поднимается человек по социальной лестнице, тем больше находится тех, кто хочет получить от него помощь или просто оказаться под его покровительством. Троцкий с помощью своего большого секретариата пытался, хотя бы минимально, помочь всем. Делал он это по-разному. Например, так:

"В оргбюро ЦК.

Пересылаю письмо, касающееся судьбы старой революционерки Розановой. Я действительно нелегальным (так в тексте. —