Клиника одиночества

Воронова Мария

Как ведут себя в обычной жизни те, для кого спасение человеческой жизни, борьба со смертью – повседневная, а иногда даже рутинная работа? О чем они разговаривают в ординаторской после операции, о чем думают, стягивая хирургические перчатки, что рассказывают домашним за ужином? Герои Марии Вороновой влюбляются и разочаровываются, пребывают на седьмом небе от счастья и страдают от одиночества. Просто они такие же люди, как и мы с вами…

Глава 1

Стас Грабовский терпеть не мог случайных встреч со своими начальниками или бывшими преподавателями. Хуже всего было сталкиваться с ними в метро или автобусе – из замкнутого пространства некуда деться и приходится из вежливости вести пустые светские разговоры, зная, что начальник тоже тяготится ими.

Поэтому, увидев, что в маршрутку входит его новая заведующая Зоя Ивановна, Стас постарался сделаться невидимкой и закрыл глаза, притворяясь спящим. Однако спутница Зои Ивановны так понравилась ему, что он то и дело поглядывал на нее из-под ресниц. Это была высокая женщина лет тридцати, одетая с той беспомощной самобытностью, что отличает вдохновенных учительниц литературы и непризнанных художниц. Но ни дикое нагромождение деревянных бус и браслетов, которых, если сжечь, хватило бы для небольшого барбекю, ни бесформенные юбка с кофтой, ни грубые ботинки, ни ультракороткая стрижка не могли убить спокойного очарования этой женщины. Ее лицо не отличалось поразительной красотой, но высокие скулы, большие серые глаза и широкий рот с нежными губами почему-то притягивали к себе взгляд Грабовского.

Все места были заняты. Незнакомка прошла в конец маршрутки и взялась за вертикальную стойку. На поворотах машину кидало из стороны в сторону, и чтобы удержаться на ногах, женщине приходилось совершать сложные пируэты, держась за стойку обеими руками, – получался своеобразный танец с шестом.

Стас залюбовался пластикой ее сильного тела и забыл, что нужно прятаться от Зои Ивановны.

Но тут заведующая напомнила о себе так, что вздрогнул весь автобус.

Глава 2

Люба собралась к своему редактору.

Они виделись редко, в основном общались по электронной почте, и Люба знала: если Владимир Федорович вызывает ее к себе, это предвещает хорошую головомойку. Как могла, она оттягивала встречу, ссылалась на большую занятость, предлагала исправить текст, пусть Владимир Федорович вышлет ей замечания, но он был непреклонен. И Люба, нарядившись получше, чтобы совсем не упасть духом после редакторского разноса, поехала к нему домой.

Владимир Федорович был типичным гуманитарным мужчиной устаревшего образца. Невысокий, худощавый, но слегка обмякший субъект лет шестидесяти, с небрежной седой бородой, в одежде он предпочитал свободные фланелевые брюки и вязаные кофты, под которые, впрочем, неизменно поддевал сорочки с галстуком. Но Люба с легкостью могла представить, как в молодые, полные огня годы ее редактор чешет на работу в кедах, джинсах фабрики «Салют» и ковбойке, с реющей по ветру бородой.

Он жил на последнем этаже, скорее даже в мансарде, старого дома на Садовой. В квартире царил тот симпатичный беспорядок, который бывает у интеллигентов, живущих напряженной духовной жизнью. Все стены, даже в коридоре, были заставлены стеллажами с книгами. Владимир Федорович как-то сказал Любе, что его жена время от времени пытается систематизировать словари, справочники, художественную и научную литературу, однако тома быстро перемешиваются снова.

Любин редактор был литературоведом, но, будучи обременен семьей и многочисленными внуками, вышел на пенсию после многих лет работы в университете и стал трудиться на плодородной ниве массовой культуры, превратившись в нечто вроде литературного доктора Джекила и мистера Хайда в одном лице. Днем он мирно занимался сентиментальными любовными романами и сценариями, а вечером, подключаясь к Интернету, запускал туда едкие статьи, где подвергал массовую культуру убийственной критике. Особенно от него доставалось сентиментальному жанру.