Неуловимый монитор

Всеволожский Игорь Евгеньевич

О подвигах и мужестве советских моряков рассказывает эта быль. С первого дня войны и до самой победы экипаж монитора «Железняков» громил врага, выполнял сложнейшие задания, не раз действовал в тылу оккупантов. Через смертельные испытания пронесли моряки верность долгу, волю к победе и любовь к своему кораблю.

Автор, свидетель и участник описываемых событий, с гордостью рисует своих героев, матросов и офицеров, корабля, ставшего живой легендой флота.

Часть 1

ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

1

Мне повезло. Случай, судьба — называйте, как вам угодно, но мне привелось стать участником необычайных морских приключений. О морских приключениях я мечтал с детских лет. Я зачитывался Станюковичем и Новиковым-Прибоем. Я был способен часами бродить по бульварам за моряками Днепровской флотилии, любоваться их белоснежными кителями и форменками, прислушиваться к таким будоражащим душу словам, как  ф а р в а т е р,  к о м п а с,  ш т у р в а л  или ф о р ш т е в е н ь.

Я хотел стать моряком. Это было мечтой моей жизни. Я тратил все деньги, которые мне давали родители, на книги о море, не пропускал ни одного фильма о моряках. Мой уголок в нашем домике на Подоле был увешан фотографиями пароходов и парусников.

Когда я уезжал летом к тетке, я превращался в одного из героев стивенсоновского «Острова сокровищ». Я становился пиратом. Мы разделялись на «береговиков» и «островиков».

«Береговики», как они себя называли, под командой своего предводителя Володьки Гуцайта имели штаб-квартиру в прибрежной пещере и громко именовали свою шаланду «фрегатом».

Мы, «островики», владели небольшим островком и старой залатанной лодкой, пышно именовавшейся «бригантиной».

2

Человек предполагает, а начальство — располагает. Я так и не попал на «Железняков» в то лето. Только поздней осенью, когда ветер мел по Крещатику сухие листья каштанов, я встретил Володю Гуцайта. Его насквозь пропекло солнцем юга и обветрило ветрами лиманов. Он выглядел заядлым «морским волком», хотя и был непростительно молод (в двадцать лет всегда хочется казаться посолиднее, старше).

— Ну, как плавали?

— Отлично! — ответил он сиплым баском. Он затащил меня в ресторан «Динамо», заказал пива и бутербродов.

— Получили благодарность командования округом, участвовали в общевойсковых маневрах и отличились на славу! — выпалил он одним духом. — Если бы ты знал, Сенька, как мы их всех обдурили! Кое-кто почесал затылки, удивляясь, откуда по ним лупят. Предполагали: авиабомбы, снаряды полевой артиллерии дальнего действия, еще что-то там… Маскировочка! — сказал он с гордостью. — Нарезали свежей листвы, прикрыли ею наш кораблик. «Железняков» замер, стоял не дыша, поди узнай, что не остров… «Противная» сторона прямо взбесилась. Приказали самолетам-разведчикам прочесать реку. Напрасно. Те донесли, что монитор, если и был где-то на реке, то бесследно исчез. То-то они поразились, когда мы после отбоя внезапно появились на плесе и развернули свой главный калибр!

Ну и мои ребята себя показали — во весь рост, как говорится! Ты бы знал, какие это ребята! Цены им нет! Я горжусь, что они доверены мне. Нет, мало сказать горжусь, — счастлив. Такое доверие — что-нибудь да значит…

3

Вечер. Черный и густой, как чернила, Дунай. Огни корабля отражаются в нем. И — звезды. Бесчисленные яркие звезды. Которая из них — счастливая звезда корабля? Над палубой натянут экран. Милица Корьюс (в нее, грешным делом, были влюблены многие юноши моего поколения) поет вальсы Штрауса. «Голубой Дунай» разливается над широкими просторами Дуная — и над нами, и над засыпающим городком, и над минными полями на той половине реки, и над батареями, притаившимися — без единого огонька — на том берегу. Фильм кончается. Милица Корьюс расстается со Штраусом, пароход медленно скользит по Дунаю… Сеанс окончен. Харченко предлагает спуститься в кубрик, к матросам.

— Пойдем, познакомишься, — говорит он. — Этот переход на «ты» меня радует. Этим «ты» я как бы принят в корабельную семью, в ту тесную, дружную семью, о которой говорил Павлин.

Матросы сидели и лежали на койках, расположенных в два ряда, одна над другой. Жора Ильинов по просьбе друзей затянул «Когда я на почте служил ямщиком». Пел он душевно, голос его, глубокий и звучный, разливался по кубрику. Через раскрытые иллюминаторы улетала на простор песня. Потом радист спел «Метелицу». Над головой били склянки, за иллюминатором журчала вода, с городского бульвара доносились звуки духового оркестра, наигрывавшего марши, польки и вальсы, но это не мешало певцу. Когда Ильинов умолк, командир сказал:

— Заспиваем-ка зараз хором, хлопцы. Нашу, украинскую! И запел «Закувала та сира зозуля». Эту песню повторили несколько раз. За ней подхватили «Распрягайте, хлопцы, коней». Потом, явно желая со мной познакомиться поближе, меня спросили, не пишу ли я стихи. Я сказал, что нет, не пишу. Расспросили про Киев. Черноволосый матрос («Рулевой Громов», — шепнул мне Алексей Емельянович) попросил меня прочесть что-нибудь «свое». Я на память прочел первый рассказ о неудачной любви. Рассказ не блистал художественными достоинствами, но произвел впечатление. Кто-то даже спросил: «Это все с вами было?», но сам устыдился и спрятался под смешки товарищей за их широкие спины. Наконец над головой зашумели, затопали: уволенные возвращались из города. Командир поднялся, пожелал доброй ночи.

— Отличные хлопцы, правда? — спросил он меня на палубе. — Они за свой корабль жизнь отдадут, а я — за них.

4

Крылов оглядел офицеров флотилии, собравшихся в кают-компании «Железнякова» Это все была молодежь, видевшая в своем командире, отважном и знающем, «морского бога».

— В устье Викеты, — начал он свое сообщение, — Фашисты установили тяжелую батарею.

Опасения Харченко сбылись! Он крепко сжал губы. Глаза его потемнели.

— Флотилия — заперта, — продолжал Крылов. — Мониторы — не торпедные катера, они не смогут на бешеном ходу проскочить мимо батареи.

— Мы постараемся развить такой ход, товарищ капитан-лейтенант, какого никогда не давали, — сказал Павлин.