Зимняя кость

Вудрелл Дэниэл

Дэниэл Вудрелл родился и живет в штате Миссури, где и происходит действие большинства его книг (их жанровую принадлежность он определяет как «кантри-нуар»). Недоучившись в школе, пошел служить в морскую пехоту, затем окончил университет. Выпустил восемь книг, из которых две были экранизированы: в 1999 году Энг Ли, автор таких хитов, как «Крадущийся тигр, затаившийся дракон» и «Горбатая гора», поставил по роману Вудрелла ревизионистский вестерн «Погоня с дьяволом», а в 2010 году настал черед «Зимней кости». Независимый, низкобюджетный фильм Дебры Граник стал хитом проката и собрал внушительный букет призов и номинаций: Берлинский кинофестиваль, «Сандэнс», «Золотой глобус» и многие другие. Дженнифер Лоуренс, номинировавшаяся за главную роль в «Зимней кости» на «Оскар», снова прогремела на весь мир весной 2012 года как звезда постапокалиптического блокбастера «Голодные игры». Но школу выживания она проходила именно в «Зимней кости».

Героиня романа Вудрелла — еще один классический образ в галерее сильных женщин мировой литературы, достойная наследница Мэтти Росс из «Железной хватки» Чарльза Портиса и Глазастика Финч из «Убить пересмешника» Харпер Ли. Она и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет, и белочек свежевать научит. А что делать 17-летней Ри Долли, когда у нее на руках сумасшедшая мать и два младших брата, а непутевый отец, освободившийся из тюрьмы под залог, пустился в бега? Местный шериф сообщает ей, что, если отец не явится в суд, у ее семьи отберут дом, выставленный, оказывается, в качестве залога. Отправляясь на поиски отца, который, но слухам, уже успел погибнуть, Ри не остановится ни перед чем и вытерпит любые мытарства…

Впервые на русском.

~~~

Едва забрезжило, Ри Долли стояла у себя на холодном крыльце, нюхала налетавший снег и видела мясо. Оно свисало с деревьев за ручьем. Трупы бледной плотью своей, поблескивая жиром, болтались на нижних ветках в чужих дворах. Три домика-доходяги выстроились на коленях на дальнем берегу, у каждого — по две, а то и больше, освежеванные туши: примотаны веревками к прогнувшимся ветвям, оленину оставили под открытым небом на две ночи и три дня, чтобы ранний цвет тления округлил привкус, подсластил мясо до самой кости.

Горизонт подменили снежные тучи, нахлобучили на долину темноту, шершавый ветер дул так, что мясо вертелось на качких ветвях. Ри — молочная кожа и внезапные зеленые глаза, черноволосая, шестнадцатилетняя — стояла с голыми руками, в порхающем желтом платье лицом к ветру, и щеки ее горели, словно по ним надавали, еще и еще. Стояла прямо, в армейских ботинках, талия скудная, а руки и плечи полны, такое тело вскачь пустится за тем, что ему подавай. Вынюхивала в громоздящихся тучах морозную влажность, думала о своей сумрачной кухне и постном буфете, затем посмотрела на убывшую поленницу, содрогнулась. От грядущей непогоды вывешенная на двор стирка задубеет, станет как доски, придется тянуть веревку через всю кухню над печкой, и ничтожной горки растопки для буржуйки не хватит, чтобы высохло все, — разве что мамино бельишко да пара футболок для мальчишек. Ри знала, бензина для мотопилы нет, придется махать топором за домом, а зима задует собой всю долину и осыплется вокруг.

Отец ее, Джессап, не навалил поленницу погуще, да и не наколол ничего для буржуйки, перед тем как спустился по крутому двору к синему «форду-капри» и, подскакивая на колеях, уехал по разбитому проселку. Не отложил ни еды, ни денег — только обещал вернуться как только, так сразу, с бумажным пакетом налички и багажником гостинцев. У Джессапа лицо ломаное было, сам весь вороватый, очень спор на жалобные обещания, от которых легче уйти, хлопнув дверью, или, наоборот, вернуться так, чтобы простили.

Когда Ри видела его в последний раз, грецкие орехи еще падали. Грохались оземь посреди ночи, будто тварь какая крадется, на глаза не показывается, а Джессап мерил шагами вот это самое крыльцо, вжав голову в плечи, шмыгал свороченным носом, острый подбородок закопчен щетиной, глаза растерянные, взгляд бегает при каждом ореховом стуке. Тьма и стук этот во тьме — вот и дергался. Ходил так, пока не надумал чего-то, потом спустился по ступенькам — быстро в ночь, пока не перерешил. Сказал:

— Искать меня начнете, когда увидите портрет. А раньше и не поминайте.

~~~

Мама сидела в кресле у буржуйки, мальчишки — за столом, ели, что Ри дала. От утренних пилюль мама становилась кошкой: сидит у теплого, дышит, изредка мурчит. Кресло у нее старое, качалка с подушками, качалась редко, а мама ни с того ни с сего мурлыкала обрывки музыки, ноты, не связанные ни мелодией, ни гармонией. Но какой день ни возьми, почти все время сидела тихо и недвижно, на лице постоянно улыбочка от чего-то приятного в голове. Она из Бромонтов, в этом доме родилась, а когда-то была хорошенькой. Но даже теперь, на лекарствах, вынутая из настоящего, даже если волосы забывала мыть или расчесывать, даже если на лице все глубже резались морщины, видно: некогда она была ничем не хуже любой девушки, что босиком танцевала по всем буеракам этой глухомани в Озарках. Высокая, темная и красивая была — в те еще дни, когда у нее рассудок не поломался, куски его не разлетелись, а собирать их она не стала.

Ри сказала:

— Доедайте. Автобус скоро.

Дом выстроили в 1914-м — потолки высокие, от единственной лампочки над головой у всего строгие тени. На половицах и стенах они лежали покореженными силуэтами, в углах топорщились. Там, где поярче, в доме было прохладно, а в тени и вовсе зябко. Окна прорублены высоко, снаружи за рамами трепало и дергало рваный целлофан, оставшийся с прошлой зимы. Мебель в дом въехала, когда еще были живы Бабуля и Дедуля Бромонты, с маминого детства здесь стоит, и в комках набивки, в вытертой ткани еще жив запах дедовой трубки и десяти тысяч пыльных дней.

Ри стояла у мойки, споласкивала тарелки и выглядывала в окно: крутой склон голых деревьев, камни торчат, среди них — узкая грязная дорога. Ветер налетал и расталкивал ветви, свистел мимо оконной рамы, выл в печной трубе. Небо навалилось на долину совсем низко, угрюмое и бурное, вот-вот расколется, и пойдет снег.