Из зимы в лето

Вульф Шломо

Офицер Ильин убивает Брежнева у Боровицких ворот Кремля… И что же дальше? Как всё могло бы быть, если бы к власти пришёл Андропов намного раньше того времени, что назначила ему наша действительность?

Шломо Вульф

Из зимы в лето

Введение

Спаситель Социалистического Отечества

«Натан Поляковский? Маг и бывший народный артист? — скривил губы генсек. — Что может мне сообщить важного этот вынужденный возвращенец? Почему я должен уделять внимание какому-то предателю? Снова будет идти речь о мрачных предсказаниях?» «Это не просто предчувствие беды… — тихо продолжал референт. — Он действительно обладает уникальной информацией, а потому…» «Беда уже случилась и не у нас, а там, в Израиле, когда евреи сначала зарвались, а потом передрались между собой. При чем тут Союз? Мы проявили великодушие, спасли уцелевших после арабской интервенции и впустили к нам их беженцев, включая этого провидца. Это они, а не мы потеряли свою страну!» «Именно об этом и будет идти речь, — осторожно настаивал референт.

— У Анатолия Марковича, по-моему, очень дельные соображения.» «По трудоустройству ре-репатриантов? Но они и так нас работают по специальности, в отличие даже от своего Израиля. Чем они могут быть недовольны?» «Уверяю вас, речь пойдет, увы, не об этом… Дайте ему полчаса…» «Ладно. Десять минут! А там видно будет.»

«Вы рискуете потерять страну, как потерял ее Израиль, — с ходу начал бесстрашный Поляковский, глядя м холодные глаза собеседника, едва различимые за блеском очков. — Я вижу короткий бунт, после которого Советскому Союзу больше не встать. Даже оставшись на своей очень усеченной территории, вы все окажетесь в бессрочной и унизительной эмиграции.» «У нас есть чем подавить любой бунт. И вы это знаете.» «Вы можете подавить любой локальный бунт, но я вижу другое…» «Одно из двух, товарищ артист!.. Либо вы перестаете говорить загадками, либо я желаю вам творческих успехов перед более доверчивой публикой.» «Я случайно познакомился с неким Фридманом. Он тополог-конверсист и…» «Это человек, — заметил референт, — который способен путешествовать по параллельным мирам.» «Мирам? Планетам?» «По другим измерениям. Одна и та же планета в разных измерениях проходит разные пути.» «Пока я ничего не понял. Так что сказал вам этот путешественник?» «В измерении, где Ильин промахнулся в Боровицких воротах Кремля, — Поляковский увидел, что генсек вздрогнул и передернул плечами, — Брежнев правил еще четыре года, партия полностью разложилась, а пришедший на ваш пост тамошний Андропов… умер через год после вступления в должность…» «Умер?» «Официально от почечного заболевания.» «И что потом?» «К власти пришел Михаил Горбачев.» «Кто-кто? — засмеялся Андропов. — А что? Не так уж плохо. И что же дальше?» «При нем началась перестройка, демократизация, гласность. Но было поздно. Началось тотальное моральное восстание всего народа против коррумпированной верхушки. Достаточно было одному танку перейти на сторону восставших нескольких тысяч и одному решительному человеку влезть на этот танк — и ни партии, ни страны не стало. История дала вам удивительный шанс, Юрий Владимирович. В

«Никого не принимать, — обернулся генсек к референту. — Время этого интервью не ограничено. Такой сценарий может устроить только злейшего врага моей страны, а потому внимательно слушаю вас, Анатолий Маркович. Как рекомендует великий Карнеги, начнем с того, что интересует моего собеседника и только потом перейдем к моим интересам. Как вы полагаете, что нам следует делать с евреями? Я просто теряюсь от многообразия рекомендаций с проявлениями то юдофилии, то юдофобии.» «Умный авторитарный лидер, — тихо произнес маг, — может одним указом в этой огромной стране, главном резервуаре мирового сионизма и антисемитизма, ликвидировать всех евреев до единого.» «Однако!..» — удивленно поднял брови Андропов. «И ни одного из них при этом не только не убить или выслать, не только не обидеть, — взволнованно продолжал Поляковский, — а очень даже удовлетворить чуть ли не всех представителей нашей «гордой» нации.

«Это очень интересно! Что еще?» «О внешней политике… Вам уже почти удалось отказаться от нелепой экспансии коммунизма, бесполезной и для вашей страны, и для опекаемых вами народов, кроме кучек рвущихся к власти придурков и негодяев во всем мире. Вы давно заметили, Юрий Владимирович, что циклопический Китай с его откровенными претензиями на Приамурье и Приморье куда опаснее микроскопического Израиля. Поддержка арабов никогда не имела ни малейшего экономического смысла. Вы чуть выправили катастрофическую экономическую ситуацию внутри страны, перестав тратить миллиарды на военную поддержку арабских режимов, единственной целью которых являлось уничтожение одной из самых маленьких стран мира, даже и заселенной евреями…» «Вы правы! Что за польза нам и от реализации этой цели, если мы переполнены собственными проблемами настолько, что все шатается и вообще готово рухнуть к чертовой матери?.. Тем более, что наша переориентация нисколько не повредила арабскому делу. Напротив. Израиль, которому наконец-то повезло в глобальной политической игре, не только не воспользовался военным преимуществом для создания для своего народа режим наибольшего благоприятствования в регионе и укрепления своих границ вокруг оптимальной территории, но начал довольно странную гражданскую войну, не имеющую ни социальной, ни национальной почвы.» «Увы! Мы вечно нетерпимы друг к другу. А тут вообще оборзели — подняли стрельбу на Площади Царей в Тель-Авиве, да еще в ходе Ливанской войны, когда треть армии за границей. Мы же живем вне реалий, в мире своих амбиций, вот и решили, что после трех победноносных войн пора верным приструнить неверных. А так как для трех собравшихся вместе евреев испокон века как минимум двое — неверные, то и пошла стенка на стенку. С одной стороны неизменно властвующие в стране левые с их арабскими псевдосторонниками, а с другой — сионисты-ревизионисты с их, на мой взгляд, верной концепцией единой страны для евреев и без арабов. И мы все были так уверены в своей правоте, что начисто забыли, где это между собой сцепились.» «Зато не забыли арабы, — поморщился генсек, — всегда готовые бить и спасать» «Именно черносотенцы, — кивнул Поляковский, — и «командировали» некогда в Палестину русских евреев, способных так хорошо осваивать бесплодную для всех других наций палестинскую землю и так лихо воевать за свое право на ней работать… Но кто же мог в 1982 ожидать, что как раз лишившиеся поддержки Советского Союза арабы нападут в очередной раз, причем не так снаружи, как изнутри?» «В этом отношении, — улыбнулся Андропов, снимая и протирая очки, — арабские лидеры очень умны. Он тотчас сделали изумительный кульбит, демонстативно разорвав с нами — «советскими предателями пан-арабского дела». А трезвомыслящий Запад сразу сообразил, что Израиль не стоит и четверти доходов от арабской нефти. Ради нефти капиталисты всегда были готовы идти на любые жертвы. Тем более, не на свои… Вот мы и наблюдаем у нас полмиллиона беженцев из бывшего Израиля.» «И без толку для арабов! — воскликнул Поляковский. — «Палестинские беженцы» поспешили, в свою очередь, все нажитое евреями добро «отнять и разделить по справедливости». Такой способ хозяйствования, как известно, не самый продуктивный и долговечный. В Фалестыне, раздираемом соперничеством банд, экономика разрушилась на глазах.» «А каково пришлось в этой свалке вам-то — бывшим нашим соотечественникам, что так боролись за выезд, так трудно уезжали и едва прижились в Израиле?» «Арабу безразлично, какого исхода проклятый яхуд — режь! Мы полегли на холмах исторической родины, Уже не левые и не правые, а просто люди, виновные только в том, что их родила еврейская мать…. Уцелевшие, и я среди них, вернулись обратно в качестве ре-репатриантов — к разбитому корыту.» «Мы вас простили, трудоустроили, постарались дать крышу над головой. Да и бывших коренных израильтян не обидели, верно?» «Да, вот уж кто прошел те же муки ада, которые в ином измерении прошли сотни тысяч советских евреев в их Израиле, когда все, и русские и евреи, потеряли свою страну… Евреям нашего с вами измерения теперь остается только, на примере израильских иммигрантов, этих бедолаг без языка и имущества, воображать, что ждало бы их «в гостях»…»

Глава первая

Ассимиляция

«Ну и подарочек от лучшей подруги, — криво улыбнулась Юлия, разглядывая путевку с рекламой тура «ИЗ ЗИМЫ В ЛЕТО». — Словно нарочно Томка мужа мне портит. — Плавбардак какой-то!» «Похоже на то, — осторожно подтвердил Евгений, сидя в кресле и любуясь на фотографии женщин на фоне океанской тропической сини. — Только мы настроились на ваши шубки и меховые шапки, как по всему лайнеру голые женские тела. Довольно опасная аномалия. И всего-то на вторые сутки после отхода из Владивостока. Мне, знаешь ли, трудно будет сохранить верность…» «Я в тебе уверена,» — хохотнула Юлия, небрежно целуя мощный загривок мужа. «Что тебе остается делать, если даже Тома не смогла достать вторую путевку? Однако, время! Присели на дорожку и — на станцию.»

На пустынном подмосковном перроне элегантная дама в короткой шубке провожает импозантного мужчину с дорожной сумкой через плечо. Оба залеплены снегом и уже даже не отряхиваются. Зачем? Вторую неделю тут то непрерывные снегопады, то глубокие оттепели. Довольно-таки, скажу я вам, мерзкая погода начала зимы в средней полосе России.

Пара эта, если пристально, вот так, к ней приглядеться, была явно еврейской, хотя наших героев звали Юлией и Евгением Краснокаменскими. Но кто бы стал к ним так приглядываться и, главное, зачем к

моменту-то начала моего правдивого повествования, на четырнадцатом году нового курса КПСС?..

Вот и прощался со своей женой здесь, на перроне Евгений Андреевич Краснокаменский, 1960 года рождения, уроженец Москвы, родной язык — русский, религиозная концессия — прочерк, а не. бывший Евсей Аронович Розенштейн. Ну какой, воля ваша, из него после этого еврей? За что его бить и с чего вдруг от него спасать Россию?

Как писали потом историки, антисемиты растерялись, потеряв почву под ногами. Тем более потеряли всякий смысл происки сионизма при такой массовой мимикрии. Какие у нас, к дьяволу, обиженные и угнетенные граждане галута? Найдите у нас днем с огнем хоть одного еврея по паспорту или хотя бы по внутреннему убеждению, господа сионисты! Ах, такие то? Ну, это же психически нездоровые люди, у них мания, их только пожалеть можно, мы их и лечим, господа. Мы гуманисты и не позволим использовать больных в ваших грязных политических играх… Скажем, вот эта самая симпатяга в шубке, она давным-давно уже не Эля Розенштейн. Что она когда-то была Элей никто и не помнит. Безработицы у нас нет. Любой бывший еврей, чтобы никто и никогда так и не узнал о его темном прошлом, мог перейти в другой коллектив. Внешность? Не смешите меня! Всем известно, что самые типичные жиды на свете — это щирые хохлы. Тем более, что Юля завела себе моду носить блонд-парик, меняющие цвет глаз контактные линзы и тотчас стала своей в доску.

Глава вторая

Репатриация навыворот

«Ну, и куда же ты их девал потом, Дани? Не мечись. Успокойся, сядь и еще раз подумай… Посмотри, на кого ты похож сейчас. Я так и знала, что отдых превратится в сплошную нервотрепку, как всегда с тобой… Катя, вспомни хоть ты, куда папа девал билеты?» «Как же я могу вспомнить, мам, если я эти билеты и в глаза не видела?» «А что ты вообще видишь в доме? Живешь, как в лунатическом сне. Двигаешься, кушаешь, но ничего на свете не соображаешь…» «Ора… Светочка, не… кидай… срывать досаду на ребенке…» «Ты сначала найди билеты. А потом учи меня, как мне вести себя с моей дочерью!» «Нашей, если мы уже пять лет, как одна мишпаха…» «Семья, Дани, семья, никак тебя не переучу… Так где же билеты? Рассуждай аналитически. Ты ученый или нет?» «Тов… Я пришел с лекции, билеты были в кармане, кен?» «Ты у меня спрашиваешь?» «У себя… Я хорошо помню. Я их по ошибке показал в троллейбусе контролеру вместо картиса. Он еще сказал… как это будет по-русски: шутки оставь своим детям, кен?» «Все и кен и тов, Дани, кроме одного. Теплоход уйдет без нас. Потому что тогда-то ты и уронил наши билеты прямо в троллейбусе, горе ты мое…» «Да нет, дай досказать, русская ты нудникит… зануда, черт бы тебя забирал… Потом я по-ло-жил билеты отдельно в кармашек арнака… пормоне. А вот тут, у серванта,

специально переложил

билеты на самое видное и оригинальное место, чтобы их невозможно было не заметить и нельзя было забывать, так?» «Как всегда! На самое видное место. И теперь, когда чемоданы уже в прихожей и полчаса до начала посадки на лайнер, когда все уже одеты и парятся в шубах…»

«Мам, вот же они! — спасает всех, как всегда, Катя. — В обувном ящике, заткнуты в папины ботинки, чтобы он, обуваясь, их достал. Более, чем логично — не пойдет же он босиком!» «Я же сказал — на оригинальное место, чтобы ни в коем случае не забывать. Я бы вспомнил сам, если бы не твоя истерика. Ну вот, теперь ты плачешь… Ой-ва-вой, Ора… Ани мицтаэр меод…» «Да забудешь ты свой иврит, наконец?..» «Не забуду. И Катю научу. И в Израиль мы еще вернемся, вот увидишь. Снова, как тогда, со всего мира… Бог нас наказал изгнанием за взаимную вражду, Бог же и простит и вернет. Катя будет настоящей еврейкой, Ора…» «Начинается… Лучше бы следил за собой здесь. Всю жизнь я с тобой мучаюсь из-за того, что у тебя нет места в твоей голове для семейных проблем.» «Тише, соседи услышат, порадуются, что евреи ссорятся.» «Плевать, они сами еще и дерутся. Мне-то до них какое дело?»

Они покидают свою «хрущебу» с мебелью с бору по сосенке, со всеми совмещенными удобствами, кроме пола с потолком и водопровода с канализацией. Он окидывает взором свои вывезенные

Глава третья

Еврейский рыцарь

«Рассказывай, бабушка, сказки, — слышит Евгений голос рядом. — будто и эту коробку нельзя утопить тем же пиратам, которых в южных морях видимо-невидимо.» «Вы не правы, — возражает Евгений, попыхивая трубкой и глядя на проходящих первыми «местных». — В проспекте сказано, что нас сопровождает корвет Тихоокеанского флота.» «Знаем мы эти корветы! Потеряется при шторме, заблудится в трех волнах, как у НИХ это принято, а пираты тут как тут…» «Рассуждая таким образом, нельзя и на этот мост войти, — Краснокаменский показывает трубкой на ажурный подвесной мост над Золотым Рогом на мыс Чуркин. По мосту несутся ярко освещенные изнутри троллейбусы. — А ну как рухнет!..» «И рухнет! У НИХ все ненадежное. Уверен, что при таком ветре он качается, а в горкоме уже заседает штаб по спасению из воды пассажиров троллейбусов. Но некому дать указание опустить шлагбаумы.» Поток людей вливается в двери в стойках, где то появляются, то исчезают кабины просторных лифтов. Сверху опускаются грузовые беседки для багажа из освещенных люков в днище верхнего строения. Туда же на талях поднимаются контейнеры с провизией. Ветер слепит пылью, трубка Евгения ярко вспыхивает от яростных ледяных порывов.

Московских пассажиров привезли слишком рано, вот и мерзнут на ветру, стоило ли так спешить — на ракете-то!.. Но Евгений рад возможности разглядывать проходящих «местных». Тот силуэт в окне не дает ему покоя. Не веря своим глазам, он подается вперед, забывая о трубке, которая тут же мстительно обжигает ему палец, вспыхнув на ветру. Дуя на ожог, он не сводит глаз с проходящей мимо семьи. Света, подумайте только, за пятнадцать-то лет! почти не изменилась, даже стала еще интереснее, но не старше, чудо какое-то (а у него-то в Москве — жена-старуха, если без макияжа и парика), словно ей все еще восемнадцать, надо же!… Она не заметила бывшего оракула, что-то напряженно выговаривая горбоносому явному еврею, обвешенному сумками под смех девочки-подростка.

А та зыркнула на Евгения острыми глазами и сказала матери: «Мам, если у тебя когда-то был любовник, то это бедиюк тот самый случай. Вон тот дылда с трубкой.» «С трубкой… о, Боже, где?!» «Любовник? — оживляется «Дмитрий Иванович Козлов». — Где моя шпага? К барьеру…» «Дурак ты мой недоученный, — сквозь слезы улыбается Ора, уже встретившись глазами с улыбающимся Женей.

— Кто же со шпагой лезет к барьеру? А пистолеты ты скорее всего, по своему обыкновению, просто забыл бы дома, отправляясь на дуэль…» И демонстративно обнимает своего Дани, не сводя глаз с Евгения.

Глава четвертая

Море и женщины

На выходе из лифта четверо стюардов ловко обменивали билеты на маршрутные карточки, чтобы найти свою каюту в лабиринте плавучего мегаполиса. Евгений оглядел свое временное жилище и не нашел ни одного изъяна. Тепло, уютный полумрак, за шторками большого окна сейчас были огни какого-то незнакомого города, отраженные в глянцевой дрожащей воде. Явно не Владивосток. Ага, почти обрадовался избалованный придира, это слайд — значит, естественного окна из моей каюты нет. Но его умилили стилизованный под старину торшер с позеленевшей бронзой, ковер с приятным орнаментом, цветы, даже набор сигарет у пепельницы на полированном журнальном столике и подсвеченные бутылки в приоткрытом баре. И, к тому же, потрескивающий камин, электрическая сущность которого умело скрывалась естественным цветом дотлевающих поленьев и даже специфическим легким запахом дыма. Мерцающие словно от ветерка электрические свечи на полке камина легко пахли ладаном. Чемоданы, сданные на причале, уже стояли в стенном шкафу. Сервис, черт побери! Умеем, если захотим…

Евгений переоделся в домашнее — пижаму с замшей и с кистями — и присел на стилизованную под мрамор скамеечку у излучающего тепло камина. Еще бы щипцы и — туши свет! — умилялся он. Беспокоила только одна мысль — кто будет соседом в этой двухместной каюте. Достаточно поселить сюда какую-нибудь свинью, чтобы вся эта техническая эстетика, все эти милые ухищрения стали только раздражать…

В ответ на его тревоги раздался осторожный стук в дверь, и появился сосед. Его энергичное лицо показалось Евгению знакомым. «Натан Поляковский, — веско и дружелюбно представился породистый господин, которого просто язык не позволял назвать гражданином или, того хуже, товарищем. — Рад быть вашим сожителем, если вы не возражаете…» «Тот… самый? — глупо улыбался Евгений. — Народный артист?» «И именно поэтому — все еще Натан, — пристально вглядывался в собеседника знаменитый маг. — А вы?» «Я — простой научный сотрудник. Евгений…» «Евсей, так? Вы не возражаете, если я вас по вашему возрасту буду называть просто Женей?» «Что вы, Натан…» «Просто Натан. Можно Толей, как было принято… у нас…» — помрачнел он.

«Я как раз сидел тут и думал, — засмеялся он, — кого мне Бог пошлет в соседи. Знаете, как в поезде…» «Еще бы! — страстно перебил его великолепный Натан, не привыкший, как все питомцы нашего племени, дослушивать собеседника. — Мне ли не знать! Полжизни в пути. Но вот на судне я впервые. Итак, вы ученый? И в какой же это области?» «Прикладная математика. Я разрабатываю…» «А хобби? Я ведь ясновидящий, знаете ли… Вот как-то выступал на закрытом концерте для… Так там все только и думали о том, как одной, очень красивой даме досталось от грозного мужа!.. Уж не вы ли нашалили с вот этой фотографией?» Он вдруг достал из портфеля злополучный номер «Плейбоя» со знакомой фигуркой на обложке.