Падальщик

Гали Ник

Тайский мальчик, буддийский монах, случайно узнает содержание Тайной Сутры. В ней говорится о том, что спастись и выйти к свету можно… сквозь тьму. В чем секрет Падальщика?..

Робот, предсказывающий будущее; погоня за таинственным наследством, поиск любви с помощью математического расчета… Опасные приключения ждут семерых избранных. В современном мире путь к счастью подсказывают восточные сутры, сны-притчи и философские сказки.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛИ-ВАНЬ

Глава I

Помедитируйте с расстроенным монахом…

Подобрав полы апельсинового цвета тоги, шлепая сандалиями по песку и охая, Ли-Вань бежал по тропинке наверх к дому Учителя, — к груди он прижимал еще теплый обломок Священного Камня. Молодой монах находился в состоянии крайнего возбуждения, сопровождаемого еще к тому же мучительным душевным разладом: чудо, великое чудо, которого монахи Бань-Тао ждали много веков, свершилось, — но свершилось как?! — происшедшее компрометировало самую суть и смысл Великого Пророчества.

Вообще, сейчас на бегу мысли монаха, скачущие в голове в такт его прыжкам по песку, нет-нет да и задевали где-то на задворках черепа глубоко спрятанное там сомнение четырехгодичной давности — да правда ли была вся эта история с Яхи и Священным Камнем?

Глупости, глупости, — не должен он так думать. Случилось что-то, чего он не понимает — Учитель объяснит.

И все же, все время пока он бежал по тропинке, Ли-Вань не мог обрести в себе опору. Он чувствовал себя, как человек, из-под которого выдернули стул, когда он на него садился. Нет, хуже! — он чувствовал себя так, как будто из-под него выдернули стул, когда он на нем уже сидел, причем вместо стула ему в тот же миг подсунули дикобраза. Все это было слишком: четыре года назад он нашел смысл, ради которого продолжил жить, а теперь… Фарс, фарс! Ли-Вань корчился на дикобразе, — он не понимал случившегося, но отчаянно чувствовал его необратимость; зажатый под мышкой обломок камня еще пах гарью.

Кусты азалии по сторонам тропинки сочились набухшими от утренней росы красными бутонами, в просветах между кустами звенела зеленью выкупанная тропическим дождем трава, а банановые деревья на лужайках лениво водили по теплому ветру широкими листьями. Был один из тех утренних часов, когда туристы, жившие в гостиницах под горой, как следует выспавшись, выходили на балконы своих номеров, радостно окидывали взором открывающийся с них сочный зеленый вид, и решали, что жизнь их с этого момента пойдет неуклонно по восходящей, — конечно же, к счастью.

Глава ІІ

…а теперь, не торопясь, узнаем, как оказался Ли-Вань на песчаной дорожке. Оно стоит того

Ли-Вань родился в Таиланде к северу от Бангкока, в деревеньке с названием… На карте деревеньку было не найти, слишком она была мала для карт сколько-нибудь значительного масштаба, если же добирался сюда человек с картой мелкого масштаба и спрашивал, тыкая в нее пальцем, совета, то ему просто указывали рукой туда, где, к примеру, Бангкок — «вон та дорога туда ведет», — а про соседние такие же малюсенькие деревни, как эта, говорили: «там вон, за банановой рощей». А в карту местные и не смотрели вовсе, потому что ни к чему.

Жили люди в деревне бедно, и от того, что развлечений было мало, а керосин зря жечь что ж, — занимались часто и без всяких мыслей о контроле за рождаемостью любовью, — от этого деревенька эта, как и огромное количество подобных ей в стране, была полна голопузых и голопопых маленьких тайцев, которые засунув в рот грязные пальцы и растирая по лицу сопли, смотрели, как заезжий человек пытается приучить взрослых к своей бесполезной карте. Подросши, эти тайцы пополняли рынки рабочей силы крупных городов, — прежде всего, конечно, Бангкока. Большому важному городу, однако, для заполнения приличных вакансий столько подросшего народа было не надо, и добрая толика в прошлом голопузых и голопопых малышей в скором времени придумывала для себя вакансии сама — где могла и как умела.

Ли-Вань рос в семье без отца, которого не помнил. От отца ему осталось в наследство только непривычное для Таиланда китайское имя. Мать кроме него воспитывала еще маленького брата; существовали они все вместе за счет семьи дяди, жившего по соседству и помогавшему им время от времени мешком риса и связкой фруктов, и иногда поручавшим им продать у дороги излишек уродившихся сверх меры бананов и награждавшим их за это мелкой денежкой.

Когда Ли-Ваню было восемь лет, дядя умер, и помогать одинокой матери стало некому: вдова дяди после его смерти потеряла наделы риса в споре о каком-то долге и стала нуждаться сама.

С этого момента началось для Ли-Ваня тяжелое время: мать стала подолгу уезжать в город, на месяцы оставляя его у соседей. Приезжала потом на день-два, щедро одаривала соседей за заботу о сыне, привозила ему из города яркие игрушки и конфеты, возилась с ним. Он обожал ее, но не понимал, почему она не хочет рассказать всем, какая она в городе важная, — ведь она привозила столько денег. Однажды, он при людях стал приставать к ней, чтобы та рассказала, где работает. Он помнил как мама, покраснев и сбиваясь, стала объяснять, что работает в гостинице, делает иностранным гостям массаж. Потом, когда они остались одни, она обняла его и сказала, что скоро накопит достаточно денег, чтобы они вместе уехали в город, где они будут жить, и он поступил в хорошую школу. Ли-Вань был на седьмом небе от счастья — он будет учиться в школе в большом городе!

Глава ІІІ

Взросление

Он погрузил душу в буддизм, как погружает человек в холодную воду обожженную часть тела. Рвение, с которым десятилетний мальчик принялся изучать дхарму, исполнять обеты, и самое главное, степень легкости и глубины, с которыми он постигал Учение, поразили всю братию.

Ради него настоятель даже согласился открыть при Ват-Утоне маленький приют для сирот — то, что ему и давно предписывала сделать большая Сангха. В монастырской школе мальчики постигали учение Будды, днем же посещали местную публичную школу. В восемнадцать лет каждый из них должен был сам решить, остаться ему монахом или вернуться в мир.

В первые несколько лет большое число монахов Ват-Утона про себя соглашались, что встреча Ли-Ваня с Анастасом — так звали длинноносого монаха, забравшего его с рынка и прочитавшего ему первую проповедь, — произошла не случайно, и что, возможно, с небес спустился ботхисатва, который вот-вот вспомнит свои прошлые инкарнации и прольет на людей серебряный ручей новой мудрости. И все ожидали, что скоро случатся в монастыре Ват-Утон чудеса.

Действительно, в первые годы обучения в монастыре Ли-Вань, относительно легко сумел вытеснить из памяти страшные воспоминания своего десятого дня рождения. Представив, что эти воспоминания и есть те черные стрелы ненависти, которые посылают в него демоны, он решил во что бы то ни стало превратить эти стрелы в цветы. Он чувствовал даже одно время, что в процессе духовных упражнений полностью освобождается от всякой ненависти к англичанам (как совокупно называл он всех западных людей); он видел — и с каждым днем все более ясно — как хрупок земной мир их нелепых страстей. В каждой медитации с восторженным чувством внутренней победы он осознавал, насколько благороднее существование выше этого мира, насколько он, маленький в прошлом Ли-Вань, делается таким большим, что с абсолютным спокойствием, как на что-то совсем незначительное, смотрит на тот мир, где люди, отдаваясь страстям, делают друг другу больно.

Но лишь только он возвысился до того уровня Знания, с которого мягкий и радостный свет божественной долины нирвана стал открываться ему (к тому времени Ли-Ваню исполнилось четырнадцать лет), просветление его вдруг разом и больно ударилось о невидимый прозрачный потолок.

Глава IV

Мы убиваем, нас убивают. Как это часто…

Как-то раз в монастырь Ват-Утон по пути из Лаоса в Бангкок заехали на автобусе туристы из Америки. Они хотели посмотреть храм, и настоятель разрешил им.

Туристы ходили по монастырю — высокие, белые, в соломенных шляпах и пестрых рубахах. Они щелкали фотоаппаратами и перекликались друг с другом гортанными голосами, — словно чайки над морем.

Одну девушку монахи в монастырь не пустили — демон Мара слишком явно показывал мужчинам из-под короткой юбки свои стройные голые ноги. Девушке пришлось дожидаться группу у ворот.

Поначалу Ли-Вань, дежуривший в тот день у шлагбаума, не обращал на демона никакого внимания. Он ухаживал за маленьким рыжим песиком с тонкими лапами, которого за две недели до этого подобрал в городе. У песика одна лапа была ушиблена, и Ли-Вань обертывал ее бинтом, положив под бинт на рану разрезанный надвое лист алоэ.

Девушка прогуливалась у ворот. У нее были прямые белые волосы, высокие скулы, красные от солнца щеки и шелушащийся с горбинкой нос. На худые плечи ее была натянута порванная белая майка; загорелые ноги в босоножках легко ступали по камешкам…

Глава V

Пещера

Ли-Вань перестал разговаривать. Он перестал мыться. Он перестал есть.

Грязный, с черными ввалившимися в череп глазами ходил он по территории монастыря, пропускал молитвы, приседал то там, то тут, что-то шептал одними губами, разговаривал с кем-то невидимым — то ругался, то смеялся нехорошо; находил и складывал в кучки мертвых жуков и стрекоз, потом подолгу мутным взглядом смотрел на них. Братья уже в открытую поговаривали, что в Ли-Ваня вселились бесы.

Никто не удивился, и многие вздохнули с облегчением, когда одним утром Ли-Вань сказал настоятелю, что спустится жить в пещеру, — ее в незапамятные времена вырыл на территории монастыря местный деревенский старец; голос во сне приказал ему повторить подвиг Кришны: еще не умерев, испытать загробную жизнь.

Пещера иногда использовалась монахами для краткого затворничества и медитаций; узкий, извилистый вход в нее вел через заросшую папоротниками дыру в земле. Внизу в сырой темноте располагались тесные пространства; в белом известняке были выдолблены кладовая, спальня (кроватью здесь служил выдающийся из стены массив), храм — специальная комната, куда днем сквозь маленькое отверстие в земле проникал тонкий, словно нить, луч света. Имелась в пещере и проточная вода: роя землю, ее создатель наткнулся на родник.

В солнечное утро Святейший благословил Ли-Ваня, и он, поддерживаемый под руки братьями, спустился под землю.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СКАЗКА

Глава I

Встреча

Бангкок пылал огнями, трещал, галдел, поливал себя конфетти и липким пластиковым серпантином из баллончиков; повсюду на уличных подмостках играла музыка, ее заглушал визг жестяных труб, трубы глохли в вое сирен полицейских машин… Вверху по небоскребам гуляли лучи прожекторов; внизу в садах крутились желтые Будды — усыпанные цветами, уставленные свечками, они празднично мерцали, и люди, проходя мимо них, смеялись, обнимались, целовались, пели и поздравляли друг друга…

Огонь был везде. Он плясал в электрических гирляндах, свисавших с морд каменных драконов на фасадах правительственных зданий и дворцов на севере города; в парке Дусит — качался в волшебных матовых фонарях, разгоняя туманный сон в листве; южнее, в Чайна-Тауне трещал яростными фейерверками, вспугивал занавески на открытых окнах квартир и лавок, озарял наросшие друг на друга, словно кораллы, вывески… Потом перепрыгивал на набережную широкой, спокойной Чао Прайи, на стены вечно ждущего зарю Ват Аруна, грелся отражением света цветных прожекторов на гладких боках ступы Преславного, — и вновь взлетал из-за стен Ват Пра Кэу в украшенное цветными камнями небо и прыгал оттуда с грохотом на город, — и дрожал, и скатывался вниз россыпью салютов в стеклах небоскребов гостиниц…

В Таиланде любят огонь — его здесь дарят духам. Вор в Таиланде, вынеся из квартиры ценные вещи, оставляет на разоренном месте горящую свечу, — духи дома не должны гневаться на него за вторжение, ведь он лишь исполняет их волю. Духи наказывают хозяина квартиры, за то, что тот недостаточно их почитал.

И Бангкок пылал.

В восторженной, освещенной огнями толпе никто не замечал щуплого монаха, одиноко бредущего зигзагами; у монаха были опущены плечи, лицо скорбно-сосредоточенное, как у человека, который забыл какое-то важное для себя дело и никак не может его вспомнить. То и дело монах останавливался, его толкали сзади, он вздрагивал, снова проходил несколько шагов вперед — и снова замедлялся. Иногда он нагибал голову, будто хотел отыскать что-то на заваленной ярким праздничным хламом мостовой, но, так ничего для себя не найдя, шел дальше и снова бесцельно кружил в толпе, словно в море парусник со сломанным рулем.

Глава II

Сутра Белого Камня

И солнце вставало и садилось множество раз, и подданные многих царств, как созревшие плоды манго, отпускали ветви мира и ложились в ладонь сборщика, великого Шакьямуни.

И минул год, и опять пришел Победоносный в Шравасти, и остановился на этот раз с учениками в доме у купца по имени Йормахатши. И купец этот был богат, и преуспевал в науках не менее, чем в делах; более же всего славился своей честностью, и за это люди искали его совета в решениях и спорах. И пришел к нему Будда.

Йормахатши с почтением его принял, но Будда сразу же почувствовал на душе у хозяина тяжесть. Расспросив учеников, Светлейший узнал, что недавно у купца умерла жена и что в горе чувствовал он себя совсем потерянным и несчастным. Ничего про это не сказал Светлейший купцу, и так прошло два дня.

На третий же день вечером, оба — Светлейший и Йормахатши — сели на подушках на террасе дома и стали вдыхать, как пахнет мокрым деревом терраса, и слушать, как в сумерках капает с листьев в саду вода.

И вот, Йормахатши сказал:

Глава ІІІ

Сутра о Лиле, о Добре и Зле (Первое Откровение Яхи)

Ли-Вань очнулся от грез. Он чувствовал себя усталым, но нервы его были лучше.

— Что ты прочитал мне?

Старик откинулся на спинку стула:

— Сутру Белого Камня — тайную сутру Будды, известную только Хранителям Бань-Тао.

— Кто такие Хранители? Расскажи мне больше. Старик, не отрываясь, смотрел на огонь свечи.

Глава IV

Бань-Тао

Они прибыли к подножию Одинокой Горы, когда солнце уже садилось в океан.

Туристы с пляжными сумками и матрасами под мышкой расслабленно брели мимо них, доходили до развилки двух дорог, потом поворачивали на ту из них, что вела к гостиницам под горой… Другая дорога, — та что от развилки уходила в гору, — была пуста. Учитель с Ли-Ванем пошли по ней.

Вскоре эта дорога привела их под своды темнеющего леса, превратилась в крутую каменистую тропку, петляющую между камней и кустов; по ней они долго взбирались молча, слушали поющих в вечерней листве птиц.

Наконец из-за поворота показалась вымытая дождями монастырская ограда; одетый в оранжевую тогу привратник вышел им навстречу; увидев Учителя, радостно воздел руки к небу, потянул на себя заскрипевшую створку ворот.

Ли-Вань глубоко вздохнул, ожидая встречи с чудом; пройдя под перекладиной с выцветшим деревянным змеем, с любопытством завертел головой. Нет, ничего чудесного в монастыре за воротами он сразу не увидел. Было зелено; тропинка петляла между манговыми деревьями и кустами азалий, вновь забирала вверх…

Глава V

Сон перед посвящением

В ночь перед посвящением — то ли от положенного рядом с лицом стебля гинши, то ли просто от переполнивших его впечатлений — Ли-Ваню приснился удивительный сон, — мама рассказывала ему на ночь сказку.

«Один царь решил удивить весь мир, — говорила мама, склонившись над его кроватью, — Он захотел построить игрушку, которой никто никогда раньше не видел. Царь пригласил к себе в царство лучших мудрецов со всего мира и дал им срок один год, чтобы они придумали и построили для него чудо.

Через год рядом с дворцом вырос большой дом. Внутри он был разделен на множество комнат; все они были богато убраны и украшены, и все выходили в соединяющие их длинные коридоры. Но все до одной комнаты в доме были убраны одинаково, и везде стояла одна и та же мебель. А посредине каждой комнаты сидел в кресле механический человек с одним и тем же лицом.

— Что это? — удивился царь, обходя дом. — Все комнаты здесь одинаковы. И везде эта кукла в кресле!

— Повелитель, — отвечали мудрецы, останавливаясь в одной из комнат, — Наша игрушка позволяет людям понять, как устроено мироздание.