Август

Гамсун Кнут

«Август» - вторая книга трилогии великого норвежского писателя, лауреата Нобелевской премии К.Гамсуна. Главный персонаж романа Август - мечтатель и авантюрист, столь щедро одаренный природой, что предосудительность его поступков нередко отходит на второй план. Он становится своего рода народным героем, подобно Пер Гюнту Г.Ибсена.

Кнут Гамсун.

Август

Часть первая

I

Приморское селение Поллен знай себе растёт да растёт.

Одна за другой выдалось несколько удачных селёдочных путин, благосостояние хлынуло в эти, новые для него края. Поулине у себя в лавочке торгует хорошо, торгует рьяно, она очень деятельная и всегда найдёт выход из любого положения, в ней явно есть торговая жилка. В Нижнем Поллене осело немало рыболовецких артелей, а чем прикажете этим артелям заниматься на берегу по воскресеньям да по праздникам? Вот они и набиваются в лавку и читают, читают объявления, развешанные по стенам вокруг красного почтового ящика, но нашим бедолагам от этого никакой радости. Вот почему Поулине попросила своего брата Йоакима сколотить дощатую будку, чтобы подавать в ней кофе, а Йоаким, со своей стороны, не мог отказать ей, поскольку Поулине приходилась ему сестрой — это во-первых, вела дом — это во-вторых, а кроме того, он был ей очень многим обязан. Словом, он, хоть и против воли, начал исполнять её поручение, но тут в один прекрасный день из Намсена со строительным лесом пришла яхта, и Йоаким взялся вывозить лес от лодочных сараев, помаленьку, ездка за ездкой. А Поулине спросила, на кой ему сдалось всё это дерево? А он ответил, что теперь она сможет построить здесь гостиницу.

Уж таков он был, этот Йоаким; если предстояло что-нибудь сделать, то делать надо было без спешки, потихоньку да полегоньку, эту премудрость принёс в Поллен Август-скиталец, Август — вечный странник на море и на суше, Август, многому научивший здешний народ и ничего за это не взявший. Он научил Ездру с Нового Двора осушать болота, а Йоакима ставить хлева с учётом будущего прироста стада; не будь Августа, Йоакиму в жизни не обзавестись бы лошадьми и конюшней для них. Необычный был человек, этот Август-скиталец, и Йоаким не мог не признать, что многому у него научился, хотя и не только хорошему.

А потом Йоаким и вовсе заделался местным старостой, что не такой уж и пустяк в его возрасте. Конечно, новая должность отнимала у него время, необходимое для полевых работ, но и свои преимущества она тоже имела: прибавилось уважения. Йоаким начал больше сознавать себя мужчиной, ему было приятно, когда жители обращались к нему с просьбами и требованиями, приятно по возможности удовлетворять эти требования. А как насчёт того, чтобы подавать кофе? Ведь староста не может привечать судовладельцев и начальников рыболовецких артелей в какой-то дощатой будке.

Словом, получилось даже больше, чем было задумано: получились не только кофейня, но и номера для постояльцев, две комнаты, где люди могли при желании переночевать. Да и Поулине новое строение принесло немало шиллингов.

II

В Поллене выдалось несколько путин, богатых на сельдь, не так чтобы они шли подряд, за годом тучным вполне мог последовать год тощий, однако после тощего неизменно приходил тучный. Как ни странно, но староста Йоаким, когда он ещё был совсем молодым пареньком, запер сказочных размеров косяк, причём запер старым неводом, который ему достался от старшего брата, и вот с того самого года сельдь проложила себе дорогу в полленские воды.

По переполненной кофейне и по гостинице было видно, что в заливе работают рыбацкие артели и рыбаки-одиночки, что всё чаще шкиперы и команды с рыболовецких судов наведываются в лавку, опускают письма в красный почтовый ящик, после чего оседают в кофейне, а Поулине знай себе загребает шиллинги.

В общем и целом с доходом у людей дела обстояли совсем неплохо; у кого было чем торговать, молоком, к примеру, мясом или картошкой, тот недурно зарабатывал, спрос был хоть куда. Ездра бойко торговал и в последующие годы, потому что товара у него было предостаточно. Впрочем, Ездре всегда везло.

Как-то раз в Нижнем Поллене вдруг показалась шхуна. Была непогода, и шхуна с трудом шла на своих парусах, ветер загнал её в промежуток между рыбацкими судёнышками, где она и затерялась. Хоть на борту у ней и не было бочек, но небольшой груз сельди, уж верно, на ней был, не то с чего б ей вообще заходить в эти воды? Теперь предстояло разделать улов, выпотрошить, разложить по бочкам, охладить, а уж потом идти вдоль берега и продавать сельдь бочками, так, верно, и было задумано, стало быть, и размышлять об этой шхуне больше не стоило.

Но вдруг на шхуне возникло непонятное движение, и оказалось, что она гружена всевозможными сельскохозяйственными продуктами — картофелем, мясом и маслом, а кроме того, всякими новомодными жестянками, консервированным молоком в банках, разнообразными консервами в масле, цикорием в сиропе, мёдом, гусиным жиром, дорогими сортами сыра в стеклянных банках и сияющими жестянками с золотыми и пёстрыми наклейками. Словом, это была не просто шхуна, а целая деликатесная лавка.

III

Настали новые времена.

Полленцы всё ждали, когда у них будет почта, но дело затягивалось, возникли даже сомнения в том, что её вообще когда-нибудь откроют; Август постепенно начал терять уважение жителей, он стал для них заурядным человеком, говорить он, конечно, горазд, но будет ли прок от этих разговоров?

Впрочем, надо простить полленцам их сомнения, они ещё не знают, на что он способен.

Однажды вечером все собрались в гостиной у старосты Йоакима и вели неспешные разговоры. Как обычно, Август несколько раз брал слово, и порой слушатели передразнивали его речи, потому что уже привыкли к ним. Если вникнуть, Август никакой не выдумщик, он просто старается, старается всегда и везде; да, он не лентяй, но что он с того имеет, разве он разбогател? Красивый чемодан — вот и всё добро, которое они у него видели. Ни золотых колец, ни драгоценных камней, пенковая трубка Августа не дороже, чем у других, в кармане у него много ключей, что правда, то правда, но от каких замков эти ключи, никто не знает, может, он их просто носит для важности. У него и всегда-то было при себе много ключей, от сундуков в Задней Индии. Допустим, у него есть восемь сундуков, но что лежит в этих сундуках, может, они и вовсе пустые? Словом, никто ни в чём не был уверен.

Впрочем, нельзя сказать, что все его слова лишь хвастовство и бравада, он честно признавался, что порой ему приходилось оказываться на мели и жить как собаке, так что же им тогда прикажете думать о нём? Человек, который выехал из гостиницы из-за долгов, перебрался на другой остров, в Южном море, чтоб его не съели! Ну дальше, Август, рассказывай дальше! Мы не знаем, где ты говоришь правду, а где врёшь, ты, может, и сам этого не знаешь, но зато ты вполне заменяешь нам газету и даже больше того, ты вносишь жизнь в наше сонное прозябание, мы внимаем тебе, когда на тебя находит добрый стих, а если ты порой взгрустнёшь, мы тоже грустим с тобой, и тогда на душе у тебя становится ещё тяжелей...

IV

Была такая черта во всех рассказах Августа — от них веяло безбожием, Поулине же терпеть не могла, когда глумились над священными темами. Она испытывала глубокое благоговение перед тем, что ей преподали в детстве, перед религией и церковью, в доме у них можно было встретить религиозные трактаты Линдерота и Хоффахера, которые она читала по воскресеньям. Её родители были исполнены бесконечной доброты и наделены живым умом; в молодости, будучи ещё не чуждыми житейских слабостей и удальства, они при крещении нарекли своего первенца Эдеварт, он у них был старший, зато все остальные дети получали библейские имена — Осия, Йоаким, а одно дитя, которое умерло сразу после рождения, звалось Закхеем. Ничего особенного для здешних мест в этом не было, почти во всей северной части страны жили люди, носившие такие, порой весьма диковинные, библейские имена.

Поулине без устали размышляла над тем, что могло приключиться с её старшим братом и почему у него всё идёт наперекосяк, уж не потому ли, что он получил такое не божеское имя? Ну на что это похоже — уехать в Америку, а потом вообще исчезнуть? Август чего-то такое толковал, что Эдеварт в этом году вернётся домой, что он заделался в Мичигане большим человеком и что сам Август отправил ему телеграмму, но всё это ровным счётом ничего не значило, Август всегда врал, и вообще он раб греха.

Как ни странно, но Август не оставлял свою затею с почтой. Из почтовой конторы в Будё пришло известие, что они готовы содействовать. И стало быть, вся затея может закончиться благополучно. А Поулине сам Бог велел лично открыть почту.

Поулине сам Бог велел и поболее того: её лавка сделалась почтовым центром, народ приходил сюда, чтобы обсудить всякие дела, а сама она так навострилась, что стала разбираться теперь во всём. Торговлю она вела превосходно, и после весьма убогого начала дела у неё шли всё лучше и лучше. Случалось, что легкомысленные люди тоже заводили лавки в других местах, желая потягаться с ней, но всё это плохо кончалось, она всех превосходила опытом и состоянием, а потому и доводила конкурентов до разорения.

Из чего не следует, что Поулине жилось так уж хорошо. У неё был приличный доход, она могла позволить себе полакомиться ломтем пирога с изюмом, никто и не спорит. Но вообще-то она целый Божий день стояла за прилавком, старела, а замуж всё не выходила и собственным домом не обзавелась. Так что ж тут такого приятного и интересного?

V

Йоаким вместе с Августом и Теодором за третьего загребного вышли в море, встречать старшего брата прямо у причала. Для этого они взяли большую лодку, настоящую рыбацкую, с рубкой, потому что брат вполне мог приехать с женой, да ещё с большим багажом. Поулине тоже хотелось выйти с ними в море, но никак нельзя было всем сразу бросить дом и лавку, вот она и осталась в превеликом волнении, однако всё же не забыла поручить Йоакиму, чтобы тот уж заодно прихватил заказанные для лавки товары, которые дожидаются там же, на пристани.

Йоаким и сам волновался, хотя, во-первых, был старостой, а во-вторых, хозяином собственного невода. Это ведь немалое событие — снова повстречать старшего брата. Оба брата никогда не враждовали, если не считать той поры, когда готовы были взяться за нож, потому что один не желал брать деньги у другого. Ха-ха, этому другому пришлось покориться и взять деньги, не то торчать бы ножу у него в теле. В тот раз, лет примерно двадцать назад, когда старший брат, не предупредив ни единым словом, ушёл из дому и найти его не представлялось никакой возможности, потому что он взял курс на Америку, у Йоакима было такое же невозмутимое лицо, а вот сердце билось в груди тревожно, словом, ему было как-то не по себе.

И вообще всё очень странно.

— Да вон же он стоит! — вскричал Август и показал на палубу корабля.

— Это где? — спросил Йоаким. — Ничего это не он.

Часть вторая

XV

— Теперь всё пойдёт всерьёз, — возвестил Август.

Короткие дни, ненастье на дворе, мука подошла к концу, бледные лица, полное уныние.

Ну и конечно, началось брожение умов, люди, например, забыли про добродетель воздержания, они не могли обходиться без житейского изобилия, нет и нет, они впали в отчаяние. Поскольку Август не принёс им муки, полленцы направились к Йоакиму. Они предавались глубокой скорби и причитали, они били себя кулаком в грудь: раз он у них староста, пусть найдёт выход, пусть добудет еду. Йоаким принял их без особой сердечности: «Подождите, когда и в самом деле будет на что жаловаться, скоро станет ещё хуже, а пока у вас есть и окорока, и шкварки».

Сам он обрёл за последнее время некоторую внутреннюю твёрдость. Поначалу он был как все, его одурачили, подбили войти в долю и, купив невод у Августа, сидеть сложа руки, ожидая сельдь. Потом его захлестнул дух нового времени, понудив купить пяток акций в Полленском сберегательном банке, на этом он остановился и задался вопросом: а что теперь? что будет дальше? к чему это всё приведёт? Земледелием он занимался по календарю, по фазам Луны, по древним приметам. Взгляды на общество он вырабатывал благодаря мудрым указаниям своей благословенной газеты. Зло начало расползаться по Поллену и окрестностям, значит, потом будет ещё хуже!

И действительно, стало ещё хуже. К нему снова пришли люди и снова потребовали пищи. Нужда царила в домах, а у Кристофера уже целую неделю вообще не было никакой еды.

XVI

Теперь в Поллене многое пошло наперекосяк: не было еды, не было надежды, отчаяние охватило жителей, с лиц исчезли улыбки. При встречах люди опускали глаза.

Правда, время от времени по селению пробегал слух о косяках сельди, но всякий раз это оборачивалось пустыми надеждами. Был конец марта. Те, кто рыбачил на Лофотенах, здорово просчитались, не то что рыбаки из Северного посёлка, которые до сих пор успешно ловили рыбу. Помощи, обещанной начальством, так и не было. Да и что оно такое, это начальство? Некий департамент, который сидит и размышляет, приставив палец ко лбу. Дело зашло так далеко, что Поллену, может быть, придётся закрыть почту, поскольку Теодор и Родерик сказали, что у них нет больше сил ходить на вёслах до пароходной пристани.

Время от времени народ снова спрашивал, как там Август. Это же надо ему заболеть именно сейчас. Вот и цемент прибыл, как обещано, — прибыть-то прибыл, но так и остался лежать, потому что ни у кого не было сил его перенести. Но ведь цемент это всё-таки не еда? Само собой, не еда, и нечего зря молоть языком. Цемент он и есть цемент, чтобы строить фабрику. Но тот человек, которому стоило произнести всего лишь слово, чтобы цемент начал поступать тоннами, мог, наверно, найти выход и из этого тяжёлого положения. Очень даже может быть. Когда это было, чтобы Август не нашёл выход? Йоаким, который вполне годился на должность старосты, был по-своему неплох, что и говорить. Но на сей раз он оказался совершенно беспомощным. Вывесил на стене телеграмму, после чего уселся сложа руки. Вот что сделал бы на его месте Август? Поехал бы к югу да и стукнул бы кулаком по королевскому столу. Вы мне что, не верите?

Нет, нет, верим, верим.

Полленцы пришли в кофейню и робко окликнули Эдеварта через лестничный проём. Эдеварт спустился. Они справились у него, что слышно, и как себя чувствует больной, и правда ли, что он бредит и никого не узнает? Полленцы просили Эдеварта передать ему самый сердечный привет и чтобы Бог ниспослал Августу скорейшее выздоровление...

XVII

Так оно и шло день за днём. Люди голодали и пели псалмы, их рвало зелёной жёлчью, потому что в желудках у них было пусто. Теперь уже нельзя было тёмным вечером украдкой выйти из дому и вернуться среди ночи с перекинутой через плечо овечьей тушей; поскольку именно этот промысел стал сущей напастью для жителей Поллена, на стене в лавке повесили объявление, в котором говорилось, что отныне около хлевов будет стоять вооружённая охрана. Дело зашло в тупик, все источники еды были перекрыты. Вы только поглядите, говорили люди, нам только и осталось, что лечь в землю.

Однако некоторые мужчины до того приохотились к грабежу, что начали роптать, да-да, они громко ударяли по столу костлявыми кулаками и бранились. Впрочем, что это была за брань! Они не осмеливались по-настоящему дать себе волю, и, может быть, поведение женщин, с их религией и псалмами, оказывалось более разумным. А жалкие проклятия — чего они стоили и что могли дать? Они звучали как насмешка в устах взрослых мужчин, они ничего не могли принести в такие голодные времена. И однако же находились мужчины, которые, исторгнув своё жалкое проклятие, гордо оглядывались по сторонам, словно спрашивая: «Вы слышали, какой я храбрец?» Настолько все они поглупели. Полленцы, славный народ, добрые души, угодили в тупик, вот с чего они и поглупели.

Было ясно, что они что-то замышляют. Эдеварт вроде бы прослышал о тайном задании, которое получил Теодор: тот должен был сыграть роль гонца и ночной порой собрать всех мужчин на дороге к Новому Двору. Можно не сомневаться, что у крестьянина Ездры ещё остались припасы в подвале и в кладовой. Спору нет, Ездра отвёз к Каролусу на кухню много еды, но неужто он ничего не оставил для себя, не отложил кое-что в сторонку, такое жульё, как он и его жена, да чтоб не припрятали?! Люди, у которых чёрт в дружках, которым помогает нечистая сила, уж они-то не сидят без еды, пусть не выдумывают. Надо, надо побывать в Новом Дворе.

Но добрый наш Теодор и тут остался верен себе. Когда ему сказали: «Завтра в четыре утра», он, вдохновлённый подвигом, который ему предстояло свершить, никак не мог дождаться этого срока; он пошёл от дома к дому и начал будить людей, когда ещё полночь не миновала и было совсем темно. В результате те, кого он разбудил, бросив взгляд на часы, ложились снова, а многие после этого проспали и явились к месту обора с опозданием.

Всего их набралось человек десять. Сдаётся, что мы идём навстречу собственной погибели, говорили они, в конце концов мы все умрём, обожравшись подземной едой. Это заставило их призадуматься, а один так даже вспомнил такое место в Писании, где сказано, что едой и питьём человек скрепляет вынесенный ему приговор. Но проклятый Кристофер, тот самый, что хотел получить на кухне у Каролуса двойную порцию, вдруг смачно выругался и спросил, не придурки ли они все, что стоят разинув рот посреди дороги. Разве они уже не съели провизию Ездры и нисколько им это не повредило? А Ане Мария сама делила еду на равные части.

XVIII

А вот Эдеварт не стал выходить с неводом. Выйди он, быть бы ему самым сильным в рыбацкой артели, но Йоаким настоял на том, чтобы Эдеварт оставался дома и караулил усадьбу и хлев. Поди знай, какая лихая компания может ещё к ним нагрянуть.

За своё легкомыслие Августу пришлось расплачиваться новым приступом болезни. Его идея относительно невода, его тяжкие раздумья о том, как бы уговорить людей, сломить их сопротивление, не стоили ему особого труда, для него это было сущей ерундой. Даже и то обстоятельство, что он послал Теодора с телеграммой от имени старосты Йоакима Андреасена, труда не стоило. Зато холод и сырой воздух опять подорвали его здоровье.

— Ну, что я говорила! — ворчала Поулине.

— Ты говорила, он говорил, все говорили, уж молчала бы ты лучше, Поулине, — ворчал Август в ответ. Он был обескуражен, он был крайне огорчён возвращением болезни, это отрывало его от всяких дел, которые он хотел уладить, и грозило повторением приступов кашля, тягостных ночей, а главное, необходимостью вымаливать капли, которые Эдеварт берёг как зеницу ока.

— Молчала бы ты лучше, Поулине! — говорил Август. — Как бы, по-твоему, уладилось дело, не встань я с постели и не наведи порядок? Тогда б у тебя в хлеву с каждым днём становилось на одну животину меньше.

XIX

Удача — больше, чем можно было ожидать, и больше, чем заслужено: на пути от Сеньи домой рыбаки заперли косяк. Не такой уж и большой, но, учитывая тяжёлые времена, очень даже ничего, словом — удача. Рыбаки как раз обошли Фуглё и взяли курс на Поллен, когда это произошло. И они вернулись, потому что их словно окликнула сзади стая чаек, которые громко кричали и кружились в воздухе.

Вот так нежданно-негаданно может прийти счастье.

Радостная весть долетела до Поллена уже вечером, принесла в дома счастье и веселье, настроение у людей заметно улучшилось, миновали невзгоды, снова надвигалась пора великого процветания. Новая загородь — сельдь и деньги! Даже Теодорова Рагна перестала рассуждать о божественном и опять начала выходить на люди в пальто, хотя погода стояла тёплая и дело повернуло на весну. Впрочем, бедная Рагна, возможно, потому и куталась в пальто, чтобы скрыть от людей, как она отощала.

Август весь раздувался от гордости: «Ну, что я вам говорил?! Есть же сельдь в море!» Он разослал повсюду телеграммы и оповестил о запертом косяке, одно время он ниже вынашивал смелый план: сбывать сельдь в те дальние страны, где его знают. Прознав, однако, до чего мал этот косяк, решительно не стоивший того, чтобы поднимать такой шум, он тем не менее не растерялся, и вот по какой причине: оно и хорошо, что заперли так мало, большой косяк потребовал бы много лодок, и строительство фабрики отошло бы на задний план. Именно потому, что он вынашивал не одну идею, а превеликое множество, можно было с лёгкостью заменить ту, которая рухнула, на другую, более реальную.

Конечно, не обошлось без некоторых трений с владельцами судов, приехавшими скупать улов: Йоаким ничего не пожелал продавать, а Йоаким, надо сказать, был не просто хозяином невода, но и старостой, он не потерял голову от везения, напротив, он отлично помнил, какая нужда царит в родном селении, помнил он и разбойничьи выходки некоторых полленцев, он поставил загородь ради общины, ради Поллена. Против этого трудно было возразить, но покупатели, созванные телеграммой Августа, чувствовали себя одураченными.