Пожиратели звезд

Гари Ромен

Роман «Пожиратели звезд» представляет собой латиноамериканский вариант легенды о Фаусте. Вот только свою душу, в существование которой он не уверен, диктатор предлагает… стареющему циркачу. Власть, наркотики, пули, смерть и бесконечная пронзительность потерянной любви – на таком фоне разворачиваются события романа.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НОВАЯ ГРАНИЦА

Глава I

Полет оказался до приятного скучным, д-р Хорват впервые отважился воспользоваться услугами неамериканской авиалинии и вынужден был признать, что здешние люди – если, конечно, оказывать им помощь – быстро все усваивают. При вылете из Майами вид пилота, которого гораздо легче было себе представить на вершине пирамиды ацтеков, нежели за штурвалом «Боинга», внушал д-ру Хорвату некоторые опасения; но мягкие посадки, поданные на обед гамбургеры и лимонный пирог, а также любезность командира корабля – на довольно сносном английском он сообщал пассажирам то название вулкана, то города и вообще старался держать их в курсе происходящего – быстро развеяли его страхи.

В южной части полуострова Цапоттцлан самолет совершил непредусмотренную посадку, чтобы принять на борт весьма необычного вида даму: маленькую, коренастую, с борцовскими плечами; ей почтительно помогал офицер в военной форме – точной копии обмундирования Военно-Воздушных сил США. Дама выглядела так, словно явилась прямо с какого-нибудь народного праздника, и сильно смахивала на замотанного в красную и зеленую парчу, перевязанного разноцветными ленточками индейского идола; на голове у нее красовался один из тех необыкновенных серых фетровых котелков, лицезреть которые д-р Хорват уже имел удовольствие, листая туристические брошюры. Черные как смоль, тщательно заплетенные в косички волосы свисали по обеим сторонам неподвижного терракотового лица – абсолютное отсутствие какого-либо выражения на нем основательно напоминало полное отупение. В руках она держала, очень элегантную кожаную сумку и жевала жвачку. Стюардесса почтительно шепотом пояснила, что сеньора – мать генерала Альмайо и направляется в столицу на ежегодную встречу с сыном. Миссионер знал, что авиакомпания – собственность Альмайо, и к неожиданной посадке отнесся благосклонно.

Рядом с ним сидел смуглый молодой человек в элегантном костюме голубого шелка с широкими накладными плечами; он постоянно улыбался, выставляя напоказ замечательный набор золотых зубов. По-английски он почти не понимал, и проповедник решил опробовать на нем свое зачаточное знание испанского. Похоже, молодой человек был артистом, гражданином Кубы и направлялся в столицу для работы по приглашению. Когда же д-р Хорват попытался выяснить, в какой именно из областей благородного искусства юноша применяет свои таланты, его сосед, кажется, смутился, произнес какое-то английское слово, похожее – странное дело – на «супермен»; миссионер, хотя так ничего и не понял, с удовлетворением кивнул головой и дружески улыбнулся – молодой человек в ответ тотчас раздвинул пухлые губы, меж которыми вспыхнуло золото.

В эту страну проповедник направлялся впервые, причем в качестве личного гостя президента – тут его называют lider maximo. Хотя д-ру Хорвату было всего тридцать два года, он являл собой одного из самых выдающихся деятелей Церкви и был известен далеко за пределами Соединенных Штатов как неутомимый и вдохновенный борец с врагами Господа.

Своей популярностью, влиянием, которое он оказывал на толпы людей, обращаемых им в веру, он был обязан прежде всего, разумеется, необычайной силе своей веры, но еще – он это знал и не стыдился этого – некоему личному магнетизму, так же как и своей внешности, весьма отличной от того, что люди привыкли видеть за кафедрой, за что и получил – хотя вовсе к этому и не стремился – прозвище «белокурый архангел». Иногда ему ставили в упрек его show-manship, умение организовать настоящий спектакль, артистизм и «беспрестанные поиски драматического эффекта»: ему доводилось проповедовать, стоя посреди боксерского ринга, дабы подчеркнуть, что с Демоном он ведет самый настоящий бой. Такого рода критика не слишком его заботила: законность метода воздействия на воображение признавалась во все времена и всеми ветвями Церкви; свидетельством тому служит явление Папы Павла VI в качестве «паломника мира» Организации Объединенных Наций. Д-р Хорват не видел никаких оснований оставлять преимущества в этой области за католиками. Бывший чемпион университетской команды по регби, дважды признанный All American, в своем протестантском крестовом походе он проявлял тот же динамизм, ту же волю к победе и ту же хватку, что прежде позволили ему стать одним из самых воинственных нападающих Соединенных Штатов. В конце каждого собрания, когда он в тишине – аплодисменты грянут потом – выпрямившись во весь рост, стоял, еще дрожа от сказанного, а руки его, словно крылья, были распростерты над тонувшим во мраке зрительным залом, от которого его отделял свет прожекторов, мужчины и женщины выходили из толпы, поднимались на сцену и, окружив его, преклоняли колена и участвовали в церемонии клятвы: они клялись самоотверженно, самозабвенно служить Истине Господней. Он вполне мог сказать о себе, что тоже стал своего рода lider maximo в той беспрестанной борьбе со злом, которую вел.

Глава II

Во втором «кадиллаке» человек лет сорока, внешность которого напоминала афиши и иллюстрации начала века – усы, заостренная бородка и этакая представительность, вызывающая ассоциации с дуэлями, обманутыми мужьями, мелодрамами, отдельными кабинетами – словом, всем тем, что стоит обычно за кратким выражением «красавец мужчина», – с несколько опечаленным видом беседовал со своим спутником, маленьким, тщательно одетым человечком, волнистые волосы которого, с геометрической точностью разделенные на прямой пробор, были умело подкрашены, так что лишь на висках – очевидно, в погоне за утонченностью – было оставлено несколько седых прядок.

– Речь идет не о пустом и мелком тщеславии, – говорил пассажир. – Конечно, подлинный артист всегда хоть немного да думает о последующих поколениях, хотя суетность восторженных воплей толпы для меня не секрет, как и то, что, осознав, что имя твое будет жить вечно, испытываешь лишь малую толику утешения. Но мне хотелось бы все-таки суметь сделать это – ради Франции, ради величия своей страны. Увы, мы больше не та мировая держава, которой были прежде; но тем более французский гений должен стремиться превзойти самого себя во всех областях жизни. Я чувствую, что могу достичь этого, что во мне это есть, – достаточно одной лишь вспышки вдохновения; но, не знаю почему, всякий раз в самый последний момент все идет прахом. Очевидно, никто еще в истории человечества этого не сумел.

– Есть люди, которые утверждают, будто великий Зарзидзе, грузин, проделал это во время специального представления в Петербурге в 1905 году на глазах у царя, – заметил его спутник.

– Легенда, – категорически заявил первый, и лицо его приобрело возмущенное выражение.

– Никто так и не смог этого доказать. Буррико, старый французский клоун, – он до сих пор жив – входил в состав той труппы и заверил меня в том, что в этих россказнях нет ни слова правды. Зарзидзе так и не сумел превзойти Растелли, а всем известно, что последний умер на вершине славы, дойдя до предела своих возможностей, что и разбило его сердце. Мне не хотелось бы, чтобы вы сочли меня шовинистом, но позвольте все же сказать вам одну вещь: если когда-нибудь объявится жонглер, способный исполнить номер с тринадцатью шарами, то это будет француз – по той простой причине, что это буду я. Два года назад генерал де Голль лично вручил мне крест Почетного Легиона за исключительные заслуги в распространении французской культуры в зарубежных странах, тот вклад, который я внес в демонстрацию национального гения на мировой арене. Если хоть раз, лишь один-единственный раз – неважно когда, неважно где, на какой сцене, перед какой публикой, – я смог бы превзойти самого себя и прожонглировать тринадцатью шарами вместо обычных проклятых двенадцати, я бы счел, что сделал что-то стоящее для роста авторитета своей страны. Но время идет, и, хотя в свои сорок лет я еще полностью располагаю всеми способностями, случаются такие моменты, как сегодня, когда я начинаю сам в себе сомневаться. А ведь ради искусства я пожертвовал всем, даже женщинами. Любовь убивает твердость руки.

Глава III

Некогда Чарли Куна называли его настоящим именем – Меджид Кура; он родился в Алеппо

[1]

; более сорока лет назад, почти сразу же по приезде в Америку, в самом начале своего общения с артистическим миром, он переименовал себя на американский лад – Чарли Кун – и почти сразу же обнаружил, что звучит это, наверное, не слишком по-американски. Но было поздно. Он не мог уже отделаться от этого имени, как и от некоторых других вещей, ставших его неотъемлемой частью: шумов в сердце и одутловатости, мало-помалу растворившей черты его лица и линии фигуры, вынуждая окончательно утратить все, что было общего с тем стройным юношей, прекрасный левантийский образ которого теперь казался ему обликом никогда не существовавшего сына. А больше всего он не мог отделаться от этого странного, подчас почти болезненного чувства не то надежды, не то ностальгии, а может быть – он и сам не мог этого понять – просто любопытства, постоянно державшего его в подвешенном состоянии, в вечном тревожном ожидании, толкавшего в эту беспрестанную погоню за каким-то совершенно уникальным и непревзойденным номером, подлинным выражением ни с чем не сравнимого Могущества. Его преследовала мысль о том, что где-то, втайне от всех, существует колоссальный скрытый талант, который только и ждет, чтобы его открыли. Теперь, после сорока лет напряженной работы, он иногда доходил до того, что в моменты бессонницы или усталости сомневался в том, что когда-нибудь он все-таки переживет этот миг откровения, который позволит ему, как он сам обычно говорил, «умереть, стоя на ушах» – то есть будучи уверенным в том, что его карьера искателя талантов только-только начиналась. Несмотря на подчеркнутый скептицизм, ироническую усмешку из-под седых, каждое утро тщательно подкрашиваемых черным карандашом усов, невзирая на несметное количество жуликов, шарлатанов и фокусников, с которыми ему приходилось столкнуться в своей работе, – их уловки ему были прекрасно известны, – вопреки всем этим паразитам, питающимся самой сильной, самой священной потребностью человеческого сердца, он сохранил непоколебимую веру и страсть к поиску, сделавшие его одним из лучших в мире поставщиков артистов в ночные кабаре.

И вот он сочувственно выслушивал откровения французского жонглера, который чуть ли не нараспев рассказывал историю своих взлетов и падений. Признания человека, одержимого мечтой о совершенстве, доведенном до абсолюта, – подобное ему доводилось слышать тысячи раз. Жонглеры особенно подвержены приступам отчаяния, так как не могут не поддаться искушению пойти в своей работе дальше, а еще потому, что все свое время посвящают изобретению новых вариантов, изменений, которые они могли бы внести в свой номер. Занимаясь ремеслом, требующим совершенного хладнокровия, живут они постоянно на нервах.

Южный акцент француза, пафос, звучавший в его голосе, негодующее выражение лица в моменты признаний о своих поражениях в долгой борьбе с «железным кругом» границ человеческих возможностей придавали его речам характер несколько комический; однако те, кто беспрестанно отдает людям лучшую часть самого себя, заслуживают снисхождения. Время от времени Чарли Кун нетерпеливо посматривал на часы. Путь из аэропорта в столицу был долгим; ехать оставалось еще по меньшей мере полчаса, а он очень спешил. У него были важные новости, предназначенные для того, кто в некоторой мере был его патроном: именно Альмайо кредитовал его в свое время, помог построить здание в тринадцать этажей на Сансет-бульваре в Беверли-хиллз, именно ему в настоящее время принадлежали семьдесят пять процентов акций агентства Куна. Его нередко критиковали за связь с диктатором; не постеснялись даже намекать на то, что «искатель талантов» снабжал ненасытного в отношении женщин генерала начинающими актрисами. Но Альмайо, способный не раздумывая подарить девице «тандеберд» или жемчужное колье, не испытывал ни малейшей нужды в услугах «искателя»; он приобрел такую известность, что после пребывания в его столице известной кинозвезды на улицах Голливуда можно было увидеть прекрасную блондинку за рулем «тандеберда», на лобовом стекле которого красовалась надпись: «Эта машина не является подарком Альмайо». Когда другая, весьма известная, кинозвезда по возвращении из аналогичного путешествия вдруг вывесила на стенах своей квартиры пять полотен великих импрессионистов, высказывания по этому поводу были таковы, что юная особа, ударившись в панику, созвала журналистов и сделала, несомненно, одно из самых ч замечательных заявлений во всей звездной истории Голливуда: «Я не имела никакого представления о том, что такое импрессионисты, иначе, сами понимаете, ни за что бы не приняла такого подарка».

Когда же журналисты обратили ее внимание на то, что эти полотна оплачены потом, страданиями и нищетой народа, бедняжка разрыдалась и в потрясающем порыве человечности объявила: «Если это так, они ни минуты больше не будут висеть на моих стенах. Я их тотчас же продам». Истории такого рода были слишком известны и многочисленны, для того чтобы можно было всерьез вменять в вину Чарли Куну ту незавидную роль, что приписывали ему его конкуренты. Во всех странах мира режим Альмайо был представлен посольствами и консульствами, их сотрудники хорошо знали вкусы главы государства, и, как сказал один английский дипломат, аккредитованный в столице, «если бы генерал спал со всеми девицами, которых ему подсовывают, диктатура давно бы уже пала». Совсем по иной причине диктатор питал интерес к одному из лучших в Штатах артистических агентств. Чарли Куну она была прекрасно известна, хотя он никогда не осмеливался затронуть эту тему в разговоре со своим «компаньоном». Среди всех работавших в этой части земного шара журналистов, дипломатов и политических обозревателей он, безусловно, был единственным человеком, раскрывшим секрет того, кто, поднявшись из глубин индейской нищеты, невежества и отчаяния, к тридцати семи годам стал одной из самых страшных и, несомненно, пагубных сил того края, который самым что ни на есть нелепым образом принято называть Латинской Америкой. Обо всем «латинском» Чарли Кун имел довольно смутное представление, но если этот термин был как-то связан с Испанией или христианской цивилизацией, то это, бесспорно, была самая уморительная шутка из всех, что ему приходилось слышать в жизни, – намного смешнее тех, которыми потчевали зрителей Билл Роджерс, В. С. Филдз или Джек Бенни.

Он рассеянно посмотрел на мотоциклетный эскорт, предварявший цепочку «кадиллаков», и впервые обратил внимание на то, что с момента выезда из аэропорта никакого движения на шоссе практически не наблюдалось, а оно, между прочим, обычно было самым оживленным в этих местах. На сей раз им попадались навстречу лишь набитые солдатами грузовики – в этой стране всегда и повсюду сновали толпы солдат в зеленой форме и немецких касках.

Глава IV

В третьем «кадиллаке» Джон Шелдон (Гласе, Виттельбах и Шелдон), представлявший деловые интересы Альмайо в Соединенных Штатах – ряд отелей, нефтяные скважины, авиалиния, объемистый портфель акций в швейцарских банках, не говоря уже о десятках других предприятий, еще пребывавших «в пеленках», но достаточно мизинцем шевельнуть, и они придут в движение, – сидел возле тщедушного молодого человека, ничем, за исключением гривы темных волос и великолепных кистей рук, не примечательного. Адвокат знал, что времени на обсуждение дел с Альмайо у него будет очень мало: диктатор, как всегда, откажется просмотреть документы, нетерпеливо отбросит их, пробурчав свое обычное «о’кей», затем направится к бару, где один за другим последуют многочисленные бокалы мартини, предшествующие ужину; потом будет «Эль Сеньор» и вечеру проведенный в весьма сомнительном обществе с какими-то девицами, имен которых генерал никогда не помнит. Часа в два ночи, из-за того что адвокат откажется присутствовать на «маленьком представлении» в исполнении двух или много более того девиц в апартаментах генерала, Альмайо, как обычно, закатит сцену: последуют насмешки и особенно обидные шутки – как и большинство индейцев, будучи пьяным, генерал либо становится агрессивным и начинает ругаться, либо впадает в своеобразное одурело-тупое состояние. А наутро будет отъезд, досадное чувство унижения оттого, что в интересах дела пришлось вытерпеть положение и общество, разговоры и отношения, которые он, будучи убежденным демократом, добрым отцом семейства и примерным прихожанином лютеранской церкви, находит недопустимыми и оскорбительными. И поэтому, чтобы закончить побыстрее, не успев исчерпать весьма скудного запаса терпения главного клиента своей фирмы, господин Шелдон пытался свести в несколько простых слов все, что ему предстояло объяснить Альмайо. А это было не так уж просто. Когда он понял, что в машине с ним поедет еще один пассажир, то почувствовал некоторое раздражение: дабы не выглядеть нелюбезным, придется поддерживать беседу, тогда как ему так необходимо сконцентрироваться на том, что предстоит сказать. Но, разъезжая по Латинской Америке, он всегда считал необходимым производить на иностранцев хорошее впечатление, представляя свою страну в самом лучшем свете; в этой части земного шара любой американец поневоле превращается в нечто вроде посла Соединенных Штатов. Поэтому он первый завязал разговор, обменявшись со своим соседом парой любезных фраз. Тот представился: «Господин Манулеско», посмотрев при этом на адвоката так, словно ожидал с его стороны какой-то бурной реакции. И поскольку Шелдон не выказал никакого особого восторга, его спутник добавил: «Антон Манулеско, знаменитый виртуоз».

Адвокату показалось несколько странным, что выдающийся артист, представляясь, самого себя называет «знаменитым», но тем не менее он вежливо кивнул. Ему не терпелось покончить со всем этим и сосредоточиться на бумагах, разложенных на портфеле, лежащем на коленях.

Он спросил маэстро, состоится ли его концерт в новом концертном зале столицы, построенном по проекту известного бразильского архитектора.

Господин Манулеско, кажется, несколько смутился и с глубоким вздохом отвернулся. Нет, он будет играть в ночном кабаре под названием «Эль Сеньор». Адвокату удалось не выдать своего крайнего изумления, но он не смог не приподнять бровей, и лицо виртуоза омрачилось.

Шелдон поспешил спросить, на каком инструменте играет маэстро, – дабы создать впечатление, будто находит вполне естественным, чтобы «всемирно известный великий виртуоз» играл в ночном заведении.

Глава V

«Кафе» – если можно было так назвать эту лачугу, вряд ли достойную далее слова "Pulcheria ", от руки написанного на доске над входной дверью, – было до такой степени грязным – и казалось до такой степени очевидным, что при первой же уборке мусора в этих местах оно вообще исчезнет с лица земли, что д-р Хорват, увидев на стойке совсем новенький телефонный аппарат, был поражен. В заведении никого не было, но через окно в глубине зала миссионер заметил мужчину и женщину, удиравших в направлении скал у подножия горы; мужчина – индеец – все время оборачивался, бросая безумные взгляды в сторону кафе и солдатни, словно опасаясь получить автоматную очередь в спину; женщина, бежавшая босиком, спотыкалась, в панике дважды упала, но всякий раз мгновенно поднималась и вновь что было сил неслась вперед; в руках она сжимала нечто похожее на младенца – по крайней мере, какой-то сверток из грязных тряпок она прижимала к себе совсем по-матерински.

Их поведение показалось весьма любопытным д-ру Хорвату, уже оскорбленному возмутительными манерами солдат, столь внезапно – если не сказать грубо – остановивших их посреди дороги и безо всяких объяснений затолкавших в кафе. Единственно возможным оправданием той угрожающей манере, с которой солдаты использовали свое оружие, «приглашая» гостей войти в кафе, служило то, что они были явно на взводе и, конечно же, не знали, с кем имеют дело; офицер, командовавший отрядом, – невысокий, коренастый, почти квадратный человек с длинными руками, придававшими его движениям сходство с повадками гориллы, на оливковом лице которого с испещренными оспинками щеками застыло неприятное мрачное выражение, – выказал, однако, некоторую учтивость, попытавшись успокоить возмущенно протестовавших гостей. Он лишь исполняет полученный по рации приказ, пояснил офицер; его зовут Гарсиа – капитан Гарсиа из военной службы безопасности, – и он счастлив приветствовать их в своей стране; он надеется, что путешествие было приятным.

Следует простить солдатам их поведение: у них нет навыка обращения с высокими гостями, кроме того, все они несколько взвинчены «событиями». Его засыпали вопросами; в ответ он лишь поднял руку, призывая к спокойствию, но от каких-либо заявлений по поводу «событий» отказался. Ему приказали немедленно перекрыть шоссе и остановить колонну машин; вскоре он получит дальнейшие инструкции. Он просит их немного потерпеть; приказ должен прийти с минуты на минуту, но на данный момент… Он угрюмо взглянул на джип, в котором нацепивший наушники солдат беспрестанно бубнил позывные в укрепленный под антенной микрофон. На данный момент либо у них сломался приемник, либо, что более вероятно, произошли какие-то неполадки со штабным передатчиком, который внезапно умолк.

Поэтому он взял на себя смелость пригласить их сюда, вместо того чтобы держать посреди дороги; он просит их набраться терпения и выпить что-нибудь в баре за счет правительства, пока он попытается связаться с вышестоящим командованием по телефону, раз уж рация неисправна. Он глубоко огорчен тем, что они вынуждены терять драгоценное время; просто небольшая техническая неполадка; но если в этой стране и существует что-то в превосходном состоянии, так это телефонные линии – законный предмет всеобщей гордости, их недавно провела одна американская компания; связь осуществляется автоматически, и он немедленно потребует дальнейших инструкций. Затем он прошел за стойку, налил себе большой стакан густого желтого ликера и тотчас осушил его. Далее, с выражением крайнего удовлетворения и значительности на лице, как если бы речь шла о выполнении особенно тонкой технической операции, вооружился телефоном и толстым большим пальцем с грязным ногтем набрал номер.

– Ничего не понимаю во всей этой истории, – сказал миссионер, обращаясь к какому-то человечку: волосы с проседью, старательно подкрашенные карандашом усы и галстук-бабочка в синий горошек – тот облокотился на стойку возле него.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДЖЕК

Глава XVI

Он опять подошел к окну, взглянул на небо, высматривая самолеты: прошло уже полчаса с тех пор, как они должны были начать бомбардировку города. Но небо было чистым, и ни единого взрыва он не услышал. Объекты бомбардировки – целы и невредимы – казалось, насмехались над ним: огромный новый университетский корпус, дворец культуры, новое крыло здания министерства общественного образования и – прямо посреди трущоб – спиралеобразная башня музея современного искусства.

А все эта американка, гневно – и со страхом – подумал он: когда ему становилось страшно, он всегда впадал в гнев. Почудилось, будто с неба смотрит ее лицо, висящее над всеми этими паршивыми зданиями, погубившими его; он видел его так четко, что плюнул и отвернулся от окна.

Он наделал массу ошибок, и все из-за американки.

Новая телефонная сеть, протянутая даже в самые отдаленные уголки страны, восстановила против него население провинции. Символ перемен, очередная угроза их традициям, обычаям – всему тому дерьму, которым они так дорожат. Им хотелось и дальше оставаться в изоляции, безвестности и забвении. Каждое новое шоссе было для них символом гибели того мира, в котором они живут, провозвестником прихода новых конкистадоров – с машинами, инженерами и каким-то там электричеством. Древние божества, возвращения которых они все ждут, явятся не по этим дорогам. А где шоссе да телефон – там и полиция, всякие проверки, сборщики налогов, армия. Хосе знал, что деревенские колдуны и вожди племен уже поговаривают о том, будто он перестал уважать обычаи предков и давно продался новым завоевателям. Вдобавок до них дошли слухи о том, что в столице швыряют деньги на ветер: возводят дорогостоящие здания, и не для народа, а для его врагов, – в стране, где люди не умеют даже читать, строят университет и другие, еще более странные и никому не нужные сооружения – и названий-то даже не поймешь. Когда враги Альмайо втолковывали людям, что деньги, предназначенные на развитие страны, он кладет себе в карман, они нисколько не возмущались. Наоборот – были довольны, что одному из них, такому же кужону-голодранцу, бедному крестьянину из Хуэро, удалось преуспеть в этой жизни и теперь он живет в большом дворце, выставляя напоказ роскошь, в которой купается. Им нравилось смотреть, как он разъезжает в прекрасных машинах с белыми любовницами, усыпанными драгоценностями. Глядя на проезжавший среди трущоб «кадиллак», они были довольны, отождествляя себя с ним, смеялись от радости – славную все-таки шутку он сыграл с испанцами; провожая взглядом машину, люди думали о том, что, может быть, в один прекрасный день их сыновья будут разъезжать вот так же.

Но стоило им увидеть, что он тратит их деньги на строительство нового министерства образования, административных зданий, музея, где выставлены иностранные и совершенно непонятные вещи, а на месте старенького музыкального киоска, к которому они прежде каждый вечер приходили послушать свои marimbas, обнаружить концертный зал, где играют непонятную для них музыку и куда ходят только богатые, как они начали его люто ненавидеть: такое расточительство выглядело надругательством над их бедностью. Особую ярость вызывали в них здания университета и министерства образования – сразу ясно, что это для богатеньких, для детей богатеньких, по не для народа. Естественно, они знали о том, что идея строительства принадлежит гринго, а на их кужона оказывает плохое влияние любовницаамериканка. Однажды утром на улице перед ее домом чуть не вспыхнул настоящий бунт.

Глава XVII

Они стояли посреди вестибюля и ждали, открывший им двери дворецкий в белой куртке не сводил с них ошеломленного взгляда, а Хосе через глазок следил за передвижением сил повстанцев снаружи. За садовой решеткой на противоположной стороне улицы уже стоял пулемет в боевой позиции. Беспрестанно подъезжали грузовики с солдатами. Сирены полицейских машин выли не переставая. Он обернулся – в зубах сигара, вид очень довольный.

– В конечном счете неплохо все-таки знать про такую штуку, которая называется «международное право», – сказал он. – Им сюда не попасть. И подумать только – всякий раз, когда они предоставляли право убежища кому-то из моих врагов, я осыпал их угрозами… я был не прав. Совсем неплохой номер, очень даже неплохой.

Он услышал шуршание платьев и деликатное покашливание справа от себя и оказался нос к носу с группой гостей в вечерних туалетах. Посол пригласил их на обед. Гости неподвижно стояли в дверях большой гостиной, разглядывая Альмайо и его вооруженных охранников.

Все они были людьми далеко не простыми, я Хосе прекрасно знал их. Любой из них бывал на приемах у него во Дворце; их супруги, когда во время официальных обедов им доводилось сидеть справа от него, тщетно прикладывали невероятные усилия к тому, чтобы найти какую-нибудь тему для беседы с ним. Частенько они надоедали ему до смерти, но он терпел, стараясь не утратить хладнокровия. Дипломатический корпус – штука важная, на них нужно уметь произвести хорошее впечатление. Вообще-то прием дипломатов он предпочитал поручать своему министру, давая личные аудиенции лишь по исключительно важным вопросам.

В таких случаях он внимательно их выслушивал, но сам говорил очень мало; приходилось быть настороже; однажды случайность – авиакатастрофа – позволила ему запустить лапу в дипломатическую почту, и он перехватил рапорт бразильского посла; этот сукин сын писал:

Глава XVIII

– Как бы там ни было, я старалась изо всех сил. – Она торжествующе посмотрела на молодого миссионера. – Я сделала все, что смогла.

На какое-то мгновение воцарилась тишина. Д-р Хорват мрачно разглядывал свои ботинки.

Как ни безгранична была его вера, реальность существования подобных ужасов представить себе было трудно. Эта девочка, похоже, даже не осознает, что достигла низшей точки нравственного падения. Вид у нее сияющий, лицо довольное – казалось, она и в самом деле верит, что все лучшее, что в ней было, она отдала не зря, что полностью оправдала полученное ею воспитание. Искренне убеждена в том, что сражалась на передовой американской внешней политики, внося свой вклад в те шаги, что постоянно предпринимают США, помогая слаборазвитым странам. Кажется, она и не подозревает о том, что вместо того, чтобы помогать другим, сама оказалась в грязи, полностью опустошенная духовно и морально.

Теперь преподобный Хорват понял, что даже в самых красноречивых своих пассажах и самых реалистических описаниях демонических сил – когда, распростерши крылья, возвышался над паствой – он так и не сумел воздать должного врагу номер один. Жил-то он всегда в Штатах и – несомненно именно поэтому – не так уж много знал о силе Зла.

Они сидели среди скал, в каком-то глухом местечке в горах, и д-р Хорват не имел ни малейшего представления о том, где именно это находится. Он чувствовал себя потерянным – настолько, насколько это возможно, когда, несмотря ни на что, веришь в Провидение.

Глава XIX

Звезды захватили все небо, оставив землю мраку; ночь им хорошо подходит, как день подходит полям или жатве. Он лежал на вершине утеса, и, насколько хватало глаз, перед ним были только они. Звезды. Именно там родились древние божества, оттуда они сошли на землю много тысячелетий назад. Они явились с неба, долго и справедливо правили людьми, всегда отзываясь на приносимые им дары, жертвы, на просьбы жрецов. А потом с моря пришли испанцы и разбили прежних богов; им это удалось потому, что они привели с собой своих новых богов и Дьявола, которые работали вместе и были куда сильнее. Вся страна усеяна обломками свергнутых древних богов. Но теперь это всего лишь камни, побежденные камни, – как все побежденные, они ни над кем больше не властны.

Альмайо смотрел в небо с глубоким уважением: подлинный талант – там, но не на земле.

На земле – шарлатаны, Диас, Барон, ярмарочные маги, жонглеры, иллюзионисты, чревовещатели да фокусники, дарующие вам лишь мгновения смутной иллюзии; они претендуют на могущество, гений или талант, но способны только обмануть вас, и всего-то на какой-то миг – пока исполняют свой номер на сцене мюзик-холла.

Он не впал в отчаяние, поскольку был еще жив. Пока он ходит по этой земле, надежда не оставит его. Могущество Зла, может, где-то и кончается, но только не здесь. Удача еще не отвернулась от него, раз уж удалось уехать из города под носом у солдат. Кто-то его уберет или что-то – но он спасся. Альмайо коснулся рукой еще не остывшей, нагретой солнцем земли и улыбнулся.

Кактусы над головой отбрасывали ему на лоб извилистые тени, причудливой формы скалы подчас словно оживали, наполнялись жизнью, делали ему какие-то знаки. Но это была лишь иллюзия; от жажды вечно мерещатся источники, которых и в помине нет. В конце концов, может быть, земля принадлежит людям, и никого другого на ней нет, а значит, нет ни могущества, ни тайн, а мир состоит из пустых консервных банок, всяких американских штучек и кока-колы. Может, мир – не что иное, как огромный склад материалов, куда сбрасывают излишки американской военной техники. Испанцы всегда лгали, их священники, конечно, тоже лгали; нет ни Зла, ни Добра, ни Бога, ни Дьявола, никакого подлинного всемогущего таланта – лишь гигантская выгребная яма для американских военных излишков. Но ему в это никак не поверить. Невзирая на усталость, на ту необычайную легкость, с которой его свергли юноши-офицеры да напичканные идеализмом и добрыми намерениями ни в Бога ни в Черта не верящие студенты, веры он не утратил. Враги часто обвиняли его в цинизме, и он в свое время попросил растолковать ему это слово. Не был он циником. В этой стране лишь студенты да новое поколение офицеров – циники. Нет у них веры, они верят лишь в людей.

Глава XX

Ранним утром, едва рассвело, они вновь набились все в один «кадиллак» и пустились в путь по приказу капитана Гарсиа – еще более безапелляционного, чем обычно, ибо капитан жестоко страдал с похмелья, отчего пребывал в настроении просто… убийственном. Гарсиа знал, что даже для одного «кадиллака» и одного джипа у него едва хватит горючего, чтобы добраться до нужного места. Жара в машине была такая, что д-р Хорват, со всех сторон сдавленный тяжестью чужих тел, время от времени впадал в оцепенение, лишенное каких-либо признаков мысли и даже намека хоть на какие-то чувства. Впрочем, в данной ситуации это было поистине к лучшему, ибо, приходя иногда в себя, он понимал, что беспрестанная тряска в несущейся машине, вид пропасти, ни на миг не отступающей от самых колес автомобиля, невыносимый физический контакт с кубинцем, практически державшим его в объятиях, пустой взгляд куклы, перегнувшейся через плечо сидящего рядом с шофером Агге Ольсена и нависшей прямо над ним, осунувшиеся, вспотевшие лица товарищей по несчастью, девица с задранной много выше всяких мыслимых и немыслимых пределов юбкой, состояние мистера Шелдона, адвоката, высунувшегося в окно, ибо его беспрестанно рвало, удушающий металлический запах раскаленного корпуса «кадиллака» – в нормальном состоянии он вряд ли смог бы вынести такое; стоило ему очнуться от своего оцепенения, как он чувствовал себя словно в огромной, всеобъемлющей пасти нахально усмехающегося Демона; в сущности, по мере того как эта бесконечная адская гонка продолжалась, он все более твердо убеждался в том, что являет собой постоянный объект особого внимания своего смертельного врага, что «конкурирующая сторона» преднамеренно устроила его поездку в эту страну – ведь на чужой ему территории глумиться над ним гораздо легче.

– Мужайтесь, доктор Хорват, – скрипучим голосом произнесла кукла; ее хозяин-чревовещатель был, конечно же, или воинствующим атеистом, или, может быть, даже рьяным католиком, в глубине души люто ненавидящим все протестантские традиции. – Мужайтесь, ваше преподобие. Теперь уже недолго осталось ждать – что-то мне это подсказывает…

Сие замечание, исполненное зловещего подтекста, трудно было отринуть – оно, похоже, вполне обоснованно, так как – либо это последняя степень невезения., либо высшая степень удачи в осуществлении разгулявшимися силами тьмы их злого умысла, – капитан Гарсиа, едва протрезвившись в должной мере, с утра пораньше включил радио и узнал, таким образом, что столица в руках мятежников, а «вор и кровавый убийца Хосе Альмайо» сбежал; затем, поймав волну штаб-квартиры южной армии, узнал, что порт Гомбас во главе с генералом Рамоном остался предан lider maximo и генерал намерен двинуть свои войска на столицу, дабы восстановить там порядок и «законность». Вот тогда капитан Гарсиа и решил рвануть в Гомбас – единственный морской порт, откуда открывался возможный путь к каким-либо дружественным берегам. Он ткнул толстым грязным пальцем в карту, оставив на ней жирное пятно, и торжественно объявил пленникам, что там они будут переданы начальству, которое решит их судьбу… А уж решение, – добавил он, с таинственным видом подмигнув не то пленникам, не то самой смерти, – полностью зависит от того, где и в каком расположении духа будет па этот момент пребывать генерал Альмайо. Кое-кто усмотрел в таком обороте событий повод для надежды; что же до д-ра Хорвата, то он не питал ни малейших иллюзий, нисколько не верил словам негодяя Гарсиа, которого – много веков назад – кто-то забыл расстрелять; одно, по крайней мере, он знал точно: этот Гарсиа – подлый мошенник, каких свет не видывал; провонявший спиртным циничный лгун, сгнивший, может быть, уже от постыдных болезней, и наверняка большой любитель содомского греха; таково было его глубокое убеждение, и он высказал его вслух, как только Гарсиа отвернулся. Именно поэтому приступ оптимизма, охвативший его товарищей по несчастью, так раздражал его: в надежде они принялись блеять, словно бараны, которых гонят на бойню; в этом он усматривал лишь нежелание смотреть правде в глаза, патетически-трусливую склонность к политике страуса. Что же касается его самого, то, принимая во внимание характер противника и того врага, с которым он имел дело в его лице, он морально готовился к какому-нибудь абсолютно подлому исходу. Д-р Хорват осознавал, что расплачивается сейчас за все победные раунды в битве с Врагом, доселе вынужденным лишь грызть от ярости пыльные доски ринга. Он знал, что получит удар ниже пояса, что ему светит лишь нокаут за спиной отвернувшегося арбитра; без богохульства будь сказано, но последний, похоже, на сей раз как-то странно равнодушен к исходу сражения.

В своем духовном крестовом походе он имел чересчур большой успех и побежден будет отнюдь не в честном бою. Д-р Хорват слишком устал, для того чтобы заметить нелогичность последнего замечания – ибо вряд ли логично упрекать в нечестности Демона. Такая уж у него работа. Враг злодейски выманил его за пределы Америки, завлек в эту страну – часть своего королевства, охватывающего территории всех развивающихся государств, – и теперь, в привычных для себя условиях, осыпает его ударами.

– Не думаю, чтобы нам удалось покинуть эту гнусную страну живыми, – заявил он, складывая руки на груди, ибо не знал, куда их еще девать: он был зажат между кубинским монстром и своей соотечественницей, самые интимные части тела которой расположились на его колене.