Журнал «Байкал» 2010–01

Гармаев Владимир Балданович

Доржиева Дулгар Ринчиновна

Дугаров Баир Сономович

Митыпов Владимир Гомбожапович

Молчанов Эдуард Прокопьевич

Рудых Геннадий

Николаева Лариса Юрьевна

Стрелков Андрей Михайлович

Эрдынеев Александр Цырен-Доржиевич

Литературно-художественный и обществено-политический журнал «Байкал» № 1 2010

Проза

Владимир Гармаев

Джамуха

Роман

Глава 1

Предков не выбирают

В самом раннем детстве, когда я был подобен маленькому дереву, недавно пробившемуся в этот мир через покров матери-земли, я был безгранично счастлив. Одними из первых воспоминаний были теплый и ясный летний день, костер перед юртой, огромный черный котел с клокочущим белым варевом, зеленая-зеленая мягкая трава, терпкий, запавший в душу навсегда запах аргальего дыма и мелькание яркой медной поварешки…

— Проснулся, мой мальчик?! Проснулся, сам встал и вышел за порог! Ну иди сюда, иди ко мне, — раздается с небесной вышины ласково-восторженный голос, тот голос и та интонация, какие могут быть только у матери.

Подхваченный мягкими теплыми руками, я взлетаю в голубое пространство. Белое горячее варево, пар и дым над огнем, трава у юрты падают далеко вниз, между ними и мною лучистые глаза матери, ее нарядный бохтаг, серебро и золото ее звенящих украшений. Еще миг полета — и я ловлю обеими руками свое самое ценное сокровище, привычно припадаю лицом к материнской груди, жадно хватаю ртом розовый сосок — и все. Юрта, трава, костер, котел с варевом, даже яркая медная поварешка и само синее небо исчезают, уходят в небытие, остается только теплая грудь матери, розовый ее сосок, который теперь неведомо чей-то ли целиком и навсегда мой, то ли часть этой неиссякаемой материнской плоти. Я, наверное, как и любой ребенок, навсегда запомнил вкус материнского молока, но описать его не смогу, осталось только ощущение, как с каждым жадным глотком в мое маленькое тело вливается такая нужная всему живому сила, сила, без которой существовать, расти и крепнуть невозможно. Я вскоре насытился, с прерывистым, шумным дыханием и сопением откинулся от груди и открыл глаза. Вместе со светом ко мне вернулись синева вечного неба, зеленый покров земли, юрта, огонь, черный котел с белым варевом и запах аргальего дыма. Мать отпускает меня на вытоптанную траву и берется за поварешку — опять замелькала яркая медь, в котле заклокотало сильнее, а где-то за куренем раздался топот лошадиных копыт. Сытый и довольный, я вышагиваю в сторону нашей огромной вислоухой черной собаки, которая укрылась от жары в тени малой юрты и лежит, высунув красный и тонкий язык.

Грудь я оставил в покое на пятом году жизни, поздней весной, и хорошо помню, как это получилось. Наше племя только что перекочевало в Хорхонок-шибир, что в среднем течении Онона, на исконные летние пастбища. Курень раскинули у подошвы высоченной сопки между густым сосновым лесом и рекой. Мои ровесники, пока не обремененные заботами по обустройству на новом месте, позвали меня в лес, и мы, десяток-полтора мальчиков и девочек, стали там играть. Во что мы играли, я забыл, но хорошо запомнил горьковатый вкус красных, недавно народившихся шишечек, которые мы сбивали стрелами с веток редких в том лесу молодых, опушившихся сочной зеленой хвоей лиственниц. За этой забавой мы потеряли ощущение времени, забыли про еду и питье. Всем это было простительно, но не мне. До той поры я никогда не отходил далеко от своих юрт, не покидал курень ни пешим, ни конным, хотя прошлым летом, когда многие мальчики впервые заимели собственных коней и скакали возле стойбища дружной стайкой, у меня впервые зародилось чувство легкой зависти — на лошадь меня отец почему-то еще не сажал и своего коня у меня не было. Причина моей короткой привязи к юрте была тайной для нашего айла и предметом ссор моих родителей. Я давно и точно вычислил и запомнил время кормления грудью и оказывался у подола матери точно в срок и от этого блаженства — главного удовольствия моей жизни, отказываться не собирался, а мать почему-то мне в этом потакала. Так вот, когда солнце уже клонилось к закату, а деревья бросили на прошлогоднюю хвою длинные тени, нашу ватагу по гвалту и шуму обнаружили трое моих двоюродных братьев. Шумно дыша, они подбежали ко мне, схватили за руки, один из них прерывисто шепнул мне прямо в ухо: «Мать зовет! Забыл?!» Не дав мне осознать происходящее, они подхватили меня под руки и потащили в сторону куреня. Опьянение игрой, запахом леса и самим его духом улетучились из моей головы в один миг. Ноги едва касались верхушек травы и цветов, стремительно замелькавших в косых лучах солнца перед моим испуганным взором. Братья домчали меня до нашей большой восьмистенной юрты, кто-то быстро, с громким хлопком откинул входной полог, и я очутился на женской половине перед сидящей на низенькой скамеечке матерью. В сумраке жилища я увидел, что ее тэрлиг расстегнут на все шарики-застежки, что возле нее почему-то хлопочут двое наших родственниц, а груди ее — мои груди-кормилицы — набухли до синевы, даже были заметны темные прожилки сосудов, а из сосков брызжет молоко. Я остановился у очага, как вкопанная в землю коновязь, вместо ожидаемого матерью броска на ее колени и облегчения, стремительно повернулся к выходу и вылетел наружу. Промчавшись мимо нескольких юрт, я выскочил за курень, запутался в волосяных веревках для привязи жеребят, распластался на траве и почему-то горько и безутешно зарыдал. Сколько времени я пролежал за куренем, не помню, в голове все перепуталось, но точно осознал, что отныне грудь матери брать не буду. Уже в поздних сумерках, когда наш айл начал беспокоиться по поводу моего отсутствия, меня обнаружил один из воинов заступившей на ночь стражи, поднял на ноги, шершавой мозолистой рукой вытер под моим носом и, посадив перед собой в седло, привез к нам и сдал отцу. А мой отец, глава рода Задаран, пятидесятилетний нойон Хара-Хатаган, с непонятной мне заинтересованностью и пристальным вниманием оглядел меня с головы до ног своим колючим, скупым на ласку взглядом, косо усмехнулся.

— Иди к деду! — был весь его короткий сказ.

Глава 2

Почему я ненавижу мэргэдов

Второй раз мы с андой встретились в степи Шууснийн-гола, где паслись табуны нашего рода. После стрижки грив коней и таврения молодняка я, мои братья и десяток мальчишек-харачу с разрешения отца остались у табунщиков и хотели пожить одну луну на приволье, наслаждаясь верховой ездой и охотой на зеренов. Мы с Тайчаром на зависть остальным родственникам уже имели по небольшому настоящему боевому луку и умели делать стрелы с хорошим оперением и железными наконечниками. Нам, как и всяким подросткам, не терпелось испытать силу наших больших пальцев и меткость этих стрел на настоящей дичи, так как тарбаганы, суслики и птенцы, как мелкая добыча, нас уже не устраивали. И вот во время одной из вылазок далеко от реки в степи на нас натолкнулись воины хиянов во главе с самим Есугеем, которые тоже охотились на зеренов. Так как день приближался к концу, хияны позвали нас переночевать вместе с ними у какого-то колодца. Мы с радостью согласились, так как опасались татар, которые якобы стали появляться небольшими отрядами в междуречье Онона и Хэрлэна, о чем нас предупреждали наши табунщики, но особенно рад был я, так как среди хиянских подростков был мой анда Темуджин. Мы с ним ночевали у одного огня, а на рассвете второй раз совершили обряд «анда»: слизывали кровь с ладоней друг друга и обменялись настоящими стрелами. Никто из нас тогда не мог знать, что после этого мы расстанемся на долгие годы, что на него и на меня падут страшные бедствия и испытания, что встретимся мы уже взрослыми людьми, нойонами родов и куреней по поводу большого несчастья. А пока мы были очень рады случайной встрече и, как всякие подростки, полны мыслями о счастливом будущем.

О том, что грозные испытания выпали на долю моего анды гораздо раньше, чем на мою, я узнал намного позже. Если бы я и узнал своевременно, помочь ему чем-либо не смог бы, так как моя судьба тоже сделала решительный поворот, притом такой, что вопросы жизни или смерти встали передо мною, еще не окрепшим юношей, в полный рост. Я до сих пор хорошо помню то несчастное лето, словно все это произошло только вчера.

Мой отец тогда летнюю стоянку рода избрал по неизвестной мне причине очень далеко от наших привычных летних кочевий. Со всем скотом, табунами и караваном мы в начале того лета отошли от Онона на Балдж-гол, потом долго поднимались вверх по теснине реки Букукун, перевалили водораздельный хребет и поставили курень на реке Сухэ у самых семи озер. Каким бы тяжелым для скота ни был переход, семиозерье оказалось таким привольным местом, что и люди, и животные за каких-то десять дней оправились и позабыли все трудности. Наш скот — и коровы, и бараны, — паслись на сочном разнотравье, где было вдоволь воды, благодаря сквозным ветрам по долине реки, их не так сильно донимали мошкара и оводы. Глаза людей радовало широкое пространство пастбищ и озер, а в отрогах заречного хребта, который стеной прикрывал новое кочевье от стылого дыхания севера, водилось такое множество копытных и лапчатых зверей, что оставалось только сожалеть, что не пришло еще урочное время для промысла. Однако некоторые охотники разведали по ключам хребта солонцы и добыли полные целебной крови изюбриные рога.

Беда пришла в начале третьей летней луны темной ночью. С верховий реки Сухэ, неожиданным нападением смяв наши потерявшие бдительность караулы, на курень напало множество врагов. Наши, застигнутые врасплох, долго сопротивляться не смогли, и к рассвету все защитники стойбища, в том числе мои дед и отец, пали. Враги, едва развиднелось и сквозь дым стали заметны темные пятна от опрокинутых юрт, стали добивать раненных воинов, грабить имущество, захватывать наших женщин и девушек. Оставив в разгромленном курене не нужных им стариков, нас — подростков и малых детей, в ясный и тихий полдень ушли обратно, забрав с собой всю добычу.

Когда рассеялся дым и подсохли слезы, я, понимая, что кому-то необходимо возглавить род и навести какой-то порядок, собрал оставшихся в живых братьев, восстановил годные для жилья юрты, заставил всех сложить в одно место все обнаруженное оружие, поймать и привести разбежавшихся коней. Шаман Хаптаран, до этого погрома лежавший больным, нашел в себе силы подняться, собрал около себя стариков и оставшихся женщин, долго утешал и настраивал всех на восстановление всего порушенного. Этот древний старик оказал мне неоценимую услугу, кроме того, поставил меня во главе рода и освятил как мог мое назначение, состоявшееся с общего согласия и по древним обычаям задаранов. Так в неполные тринадцать лет для меня, моих братьев и всех ровесников помладше в одну ночь закончилось детство и легли на плечи все заботы по восстановлению разбитого, развеянного рода.

Глава 3

Крепкое хорзо мести

Пир по поводу установления союза между улусом хэрэйдов и родом задаранов, а также принятия меня ханом Тогорилом на службу удался обильным и шумным. Самим ханом и его сподвижниками было произнесено много хороших пожеланий. С особой благодарностью упоминался Есугей-хиян и его неоценимая услуга по восстановлению власти Тогорила над хэрэйдами во время его вражды со своим дядей Гурханом; недобрым словом многие нойоны вспоминали найманов и их хана Инанча. Когда праздник был в разгаре, в моей душе засело твердое убеждение, что с соседями-единоверцами у Тогорила и его окружения отношения по-прежнему враждебные и скорого согласия не предвидится. Если найманов и их улус я себе представлял очень смутно, то враждебные высказывания о мэргэдах, которых прозвучало тоже немало, были близки и понятны. Хан с покрасневшим от радости и выпитого лицом несколько раз подчеркнул, что Тогтохо и другим нойонам мэргэдов отныне придется с опаской поглядывать не только в сторону хэрэйдов, но и на юго-восток, в сторону владений монгольских племен; они теперь крепко призадумаются прежде чем впрягаться вместе с саянскими ойратами в повозку Инанч-хана. Во время пира я поймал себя на тревожной мысли, которая вкралась и засела в моей голове и никак из нее не уходила. Радужное настроение, вызванное первыми успехами задуманного мною дела, стало таять. Из всего услышанного и увиденного на этом торжестве перед ордо хана вытекало, что не я использовал Тогорила в целях обеспечения покоя и безопасности задаранов, а сам хан хэрэйдов отныне будет опираться на наш союз в будущей войне с найманами или мэргэдами. «Не сунул ли я по глупости свою голову и весь свой род, словно горсть проса в жернова мельницы, в неутихающую вражду сильнейших степных улусов, — начал я сомневаться и поругивать себя, — не переоценил ли свои возможности, не возгордился ли кратковременной удачей». Все происходящее вокруг уже не казалось таким веселым и радостным, а угощение будто бы приелось, и хорзо стало горчить.

Но что бы и как бы ни получалось, два отрадных события на этом пиру были. Первой удачей явилось установление дружеских отношений с нойоном ханской ставки Хормого и его побратимом Бардамом, которые в самый разгар празднования, когда редко кто остается на отведенном ему в начале пира месте, неожиданно подошли к моему столику и подсели с обеих сторон.

— Молодой глава задаранов что-то заскучал, — не то спросил, не то сказал утвердительно Хормого и поставил передо мною высокий серебряный сосуд, по тяжести которого и стуку не трудно было догадаться, чем он наполнен. Его товарищ, пожилой воин с давно зажившим сабельный шрамом через всю левую щеку, стал наполнять мою и принесенную с собой две чаши.

— Меня зовут Бардам, я ханский тысячник, — сказал он. — О тебе, Джамуха-сэсэн, я услышал в начале лета и был рад, что ты смог наказать этого трусливого соню Тогтохо. Мы с другом решили выпить за твой успех и за новых союзников — задаранов.

— Я внимательно проследил за твоими нукерами и воинами, когда они стали лагерем за рекой, и должен сказать, что они обучены очень хорошо, устроились по всем правилам походной жизни, — сказал Хормого и поднял свою чашу. — Ты молодец, Джамуха-сэсэн! Настоящий степной удалец! Давай выпьем.

Александр Эрдынеев

Однажды в Бурятии

Повесть

[68]

К назначенному часу почти все родственники собрались, но за стол сели, когда пришел Санжи-нагасай

[69]

 — самый старший и уважаемый в роду. Ему первому и предоставили слово.

Почтенный Санжи-нагасай говорил долго и обстоятельно. Он лишь изредка делал небольшие паузы, чтобы не сбиться с мысли и не упустить ничего из того, что хотел бы рассказать о дорогой для всех собравшихся Гэрэлме Батуевне. Подробно описывая ее жизненный путь, он старался выделить те поступки, в которых, по его мнению, в полной мере раскрылись добродетели Гэрэлмы Батуевны. В конце своего выступления Санжи-нагасай повернулся к Мунко, сидевшему рядом с ним. Приобняв его, он проникновенно сказал:

— Твоя мама хоть и жила небогато, всегда была готова помочь людям. Она никому ни в чем не отказывала. Думаю, что это поможет ее достойному и счастливому перерождению. — Немного помолчав, Санжи-нагасай убежденно добавил: — Она заслуживает этого.

Поэзия

Болдын Батхуу

разделим яблоко

Болдын Батхуу. Член союза писателей Монголии. Поэт. Автор стихотворных сборников «Мамин упрек» («Ээж зэмэлэнэ», 2002), «Великий поток» («Бурхан ЗYгэй Ьалхин», 2009), «Аялгата hайхан буряад хэлэмни» («Мой мелодично прекрасный бурятский язык», 2010), обладатель Нефритового яблока

— 

специального приза семьи Нимбуевых на I Международном турнире поэтов им. Н. Нимбуева в 2003 году.

Поэзия

Дулгар Доржиева

Тишина. Слово. Смех

Поэма

Андрей Стрелков

Зеркала времени

Очерк, публицистика

Владимир Митыпов

Митыпов Владимир Гомбожапович. Народный писатель Бурятии. Лауреат премии Союза писателей РСФСР. Член Союза писателей СССР — России с 1975 г. Окончил Иркутский госуниверситет, геологический факультет. Первое произведение было опубликовано в 1965 году в журнале «Байкал» (повесть «Ступени совершенства»). Учился на Высших литературных курсах (1973–1975). Автор романов «Долина бессмертников», «Инспектор Золотой тайги», «Геологическая поэма». В июне этого года Владимиру Митыпову исполняется 70 лет.

Евразийское эссе В. Г. Митыпова

Книги Владимира Митыпова широко известны бурятскому и российскому читателю. В московском издательстве «Современник» выходили 100-тысячными тиражами его романы «Долина бессмертников» и «Геологическая поэма». Книга «Инспектор золотой тайги» была экранизирована, главные роли в фильме играли И. Лапиков, И. Рыжов, И. Кваша. Следует сказать, что В. Г. Митыпов — лауреат премии Союза писателей России.

По своему профессиональному образованию В. Г. Митыпов — геолог, но читая его книги, понимаешь, что автора интересуют не только недра Сибири и добытчики этих богатств, но и история края, история сибиряков. Новый труд писателя посвящен сложнейшей эпохе в судьбе России — эпохе Петра Первого. Основная цель работы рассказать о своем видении и понимании чрезвычайно важного события в бурятской истории — дипломатической миссии хоринских бурят к Петру Первому. Для этого автору пришлось проделать довольно тяжелую работу — прочитать и осмыслить большое количество исторических источников, а также труды специалистов историков.

Эссе «Пётр Первый и Бурятия» — объемное (39 страниц машинописного текста) и многоплановое сочинение. Здесь и личность Петра Первого, и российская политика, и положение инородцев в Сибири, и сюжеты истории хоринских бурят, спорные вопросы их встречи с Петром Первым, и еще много важных событий того далекого времени. Меня, как читателя и историка, многое в эссе заинтересовало, появилась потребность открыть новые книги об этом времени и вдумчиво их проработать.

Очень важно, что В. Г. Митыпов хорошо показал, что Россия с выходом на восток к Тихому океану становилась евразийской державой. С этого времени история многочисленных народов Сибири, в том числе и бурят, становилась историей России. Также из эссе видно, как много азиатского было на Руси XVII века. В истории и литературе России тема Азии всегда привлекала лучшие умы и таланты. Ученые и писатели чувствовали родственность исторической судьбы русского и тюрко-монгольских народов.

Например, знаменитый генерал Ермолов, покоритель Кавказа, писал о себе: «Неоспоримым доказательством происхождения моего служил бывший в числе чиновников посольства двоюродный брат мой полковник Ермолов, которому к счастию моему, природа дала черные подслеповатые глаза и выдвинув вперед скуластые щеки, расширила лицо наподобие калмыцкого… Один из вельможей спросил у меня, сохранил ли я родословную; решительный ответ, что она хранится у старшего из фамилии нашей, утвердил навсегда принадлежность мою Чингис-хану… в случае войны потомок Чингис-хана, сам начальствующий непобедимыми Российскими войсками, будет иметь великое на народ влияние». Не менее знаменитый двоюродный брат Ермолова поэт, гусар Денис Давыдов, служивший под командованием Багратиона, а закончивший службу в звании генерал-лейтенанта, также гордился монгольскими корнями своего знаменитого дворянского рода и писал: «Блаженной памяти мой предок Чингис-хан…». К слову, если говорить о героях войны 1812 г., по мнению исследователей, фамилия Кутузов также имеет восточные тюркские корни.

Пётр Первый и Бурятия

Историческое эссе

Светлой памяти Евгения Матвеевича Егорова и Цыден-Жапа Арсалановича Жимбиева.

В 2011 году Бурятия будет отмечать 350 лет своего вхождения в состав России. Если вдуматься, минула целая эпоха. Эпоха великих достижений и великих потрясений. За эти три с половиной века весь мир стал кардинально иным.

Когда в 1721 г. высшие правительственные сановники просили царя Петра принять титул императора, они вряд ли осознавали, что с этого момента держава, веками хранившая предания времён Рюрика и вещего Олега, переходит в иное качество. Она становится империей — великим сверхнациональным государством.

Этот исторический рубеж по-своему отразился в знаменитом романе А. Н. Толстого о Петре Первом:

Геннадий Рудых

На стрежне жизни. Академик Эльберт Базарон

Рудых Геннадий Васильевич (1945–2001). Закончил факультет журналистики Иркутского госуниверситета. Работал в газете «Молодежь Бурятии». Член Союза писателей Бурятии. Автор книги повестей «До будущей весны» (1986). Публиковался в коллективных сборниках, в периодике. Автор рассказов, очерков, стихов. Очерк об академике Эльберте Базароне был написан в 2000 г. для журнала «Байкал», но в связи с закрытием журнала опубликован не был.

Редакция сочла возможным опубликовать очерк, ничего в нем не меняя, поскольку ни автора, ни героя очерка уже нет в живых. Эльберт Базарон ушел из жизни в 2002-м году, через год после трагической гибели Геннадия Рудых.

Есть люди, общаясь с которыми, всякий раз открываешь для себя что-то новое — в их характере, мыслях, поступках. Доктор медицинских наук, известный знаток и исследователь индо-тибетской медицины Эльберт Базарон — из их числа. Знакомы мы с ним давно, еще со времен моей работы в молодежной газете — с середины 70-х. Но особенно близко сошлись, когда я заведовал отделом очерка и публицистики в нашем журнале «Байкал». Эльберт Гомбожапович появлялся в редакции обычно неожиданно — энергичный, стремительный, деятельный, словно куда-то спешил или опаздывал. Однако в своих материалах был точен и дотошен до скрупулезности. Они свидетельствовали не только о его прекрасном знании тибетской медицины, но и истории, культуры, научной и философской мысли Востока. Помню, с каким интересом читал и готовил к публикации написанные им в соавторстве с Б. Шатоновым очерки об этой древней науке врачевания — «Возрождение». Тибетская медицина, по мнению авторов, не склад готовых рецептов и прописей, а своего рода стартовая площадка, полигон для новых поисков и открытий.

Ученый и его дело

Кроме обширных, энциклопедических знаний, всегда поражала и его удивительная работоспособность. Базарон автор доброй сотни научных трудов, дюжины интересных, солидных монографий, часть из которых переиздана за рубежом — во Франции, Греции, Польше, Китае, Индии и ряде других стран.

Круг его общения широк и многообразен. Он бывал на приемах у премьер-министра Цейлона С. Бандаранаике, патриарха Московского и Всея Руси Алексия II, встречался и беседовал с Далай-ламой, банкирами из Малайзии, не говоря уже о близких контактах со своими коллегами — видными учеными и медиками.

В БНЦ сложилась, не побоюсь громкого слова, своего рода школа доктора Базарона, которую прошли многие талантливые ученые, ставшие ныне кандидатами и докторами наук. Среди них доктор медицинских наук профессор С. Николаев, фармацевтических — Т. Асеева, кандидаты наук С. Баторова, В. Назаров-Рыгдылон. Есть у него и немало аспирантов: Баторова, Чимитдоржиев. Некоторые из бывших учеников успешно трудятся в других городах России, стран СНГ и ближнего зарубежья. В Москве, в 1-м медицинском институте — кандидат медицинских наук С. Драгачев, в Санкт-Петербурге — Т. Грекова, кандидат биологических наук, в Кишиневе — профессора Бедяк и Манш. Своим учителем считает его и нынешний министр здравоохранения республики Б. Бальжиров.

На родине отца

Внешне, со стороны, его жизнь выглядит благополучной и идет как бы по восходящей линии: аспирант, кандидат наук, доктор, академик. И начало, казалось, не предвещало никаких осложнений. Появился на свет в 1931 году, в Москве, где его родители учились в Институте красной профессуры. Рождение сына помешало Балме Сандаковне завершить учебу. А отец после окончания комвуза вместе с семьей приехал в Верхнеудинск, работал в Наркомпросе, директором Монгольского рабфака. В 1937 году по обвинению в панмонголизме был репрессирован. Жену вместе с тремя детьми, как семью «врага народа», выслали на его родину — в село Чиндалей Дульдургинского района Читинской области. Эльберту было тогда всего шесть лет.

В годы войны много работал, наравне со взрослыми, в основном стариками и женщинами — учетчиком, пас овец, зарабатывая трудодни, за которые платили копейки. Учился в сельской школе, где каждому ученику полагалось по 50 граммов хлеба в день. Когда шла раздача, все кричали: «Корочку, корочку!» Ведь хлеба в ней было немного больше, чем мякоти.

Выбор пути

Еще в детстве Эльберт решил, что будет врачом. Он поступил в Иркутский мединститут, откуда его призвали в армию и направили для прохождения дальнейшей службы на военный факультет Саратовского мединститута, диплом об окончании которого он получил в 1955 году. Потом служил военным врачом в одной из частей ЗабВО. В связи с массовым сокращением вооруженных сил демобилизовался из армии. Вернувшись в Агинское, стал работать главным врачом окружной больницы, много оперировал. Среди его пациентов были и люди с онкологическими заболеваниями. Он не отказывался даже от самых безнадежных, старался помочь им, что не всегда удавалось — не хватало знаний.

Именно в это время из Улан-Удэ, куда он ездил по приглашению Минздрава, сообщили, что он направляется на учебу в Москву, в онкологический институт. Здесь Базарон заканчивает ординатуру и аспирантуру, успешно защищает кандидатскую диссертацию. После возвращения в Бурятию назначается главным врачом Республиканского онкодиспансера. Нагрузки, как в армии: через день — на ремень, то бишь за скальпель. Оперировал больных с опухолями легких, пищевода, желудка, получил высшую категорию. Дело, которым занимался, нравилось, работал с увлечением, с полной отдачей сил. И вдруг, неожиданно для многих, его пригласили в Бурятский научный центр, где предложили возглавить работу по изучению индо-тибетской медицины. Отказываться не стал.

— Чем же был вызван столь крутой поворот в вашей карьере, так удачно начавшейся, резкая смена выбранного курса? — спросил его во время одной из бесед.

— Решение это не было неожиданным, по крайней мере, для меня, — ответил Эльберт Гомбожапович. — Результаты лечения в диспансере меня не удовлетворяли. Я убедился, что скальпелем и лучами рак не одолеть. В те годы я познакомился с методами лечения восточной медицины, заинтересовался ими и решил вплотную заняться ее изучением. Кроме профессионального, был и глубоко личный интерес к этой древней традиционной медицине Востока, желание самому разгадать ее многочисленные секреты и головоломки. Да и, наконец, просто желание расширить кругозор. Тибетская медицина дает такую возможность. Ведь она находится на стыке многих наук — востоковедения, истории, филологии, химии, биологии, фармакологии. У меня и защита докторской проходила в Ленинграде сразу на двух Советах — Института экспериментальной медицины и Ленинградского университета и по двум специальностям: фармакологии и истории науки и техники. Тут волей-неволей исследователь должен быть энциклопедистом.

Работа на новом месте началась с собирательства. Того, что еще сохранилось. Ведь в 1937–38 годах тибетскую медицину считали если не шарлатанством, то знахарством, по меньшей мере. И относились к ней соответственно. Многие письменные источники были уничтожены. Тогда по всей Бурятии и Читинской области пылали костры, в огне которых сжигались предметы религиозного культа и буддийская литература, в том числе и медицинская. То, что не горело, топили в реках и озерах, сдавали в утильсырье.

Второе рождение тибетской медицины

В 1970 году группа ученых-энтузиастов — востоковеды, филологи, ботаники, фармакологи, представители других наук, в которую входил и медик Базарон, разработала комплексную программу по изучению тибетской медицины и представила ее в Государственный комитет по науке и технике при Совете Министров СССР. Госкомитет утвердил задание на разработку темы «Описание лечебных и фармакологических свойств лекарственных средств индо-тибетской медицины». Это и позволило впоследствии организовать в Бурятском филиале СО АН СССР новое научное подразделение — отдел тибетской медицины. С его созданием появилась возможность вести комплексное источниковедческое и экспериментальное изучение всех разделов древней медицинской системы, ее богатого наследия.

Трудностей в создании отдела было немало. Во-первых, не хватало специалистов, так сказать, узкого профиля. Ведь прочитать рецепт — лишь часть дела. Надо все тщательно проверить, «переоткрыть» лечебный эффект той или иной травы, объективно оценить опыт древних тибетских врачей. Случается, что некоторые «открытия» не подтверждаются. К примеру, на желчегонную активность проверили 27 видов растений, которые использовали в старину. Оказалось, что годны только 8 из них. Остальные обладали недостаточным воздействием на организм.

Тибетские лекарства поражают своей сложностью. Одно из них, которое назначают при болезнях печени, состоит из 75 компонентов. В ходу чаще бывают лекарства, состоящие из 5–10. Метод подстрочного перевода здесь не годился. Специфика заключалась в раскрытии всей полноты значения и сущности признаков, вложенных в старинные термины и выражения. Дело сдвинулось только тогда, когда к работе подключились врачи, ботаники, специалисты из химико-фармакологической группы и… философы. Помогали и лекари-ламы. Такой вот получилась эстафета.

Остро ощущалась и нехватка сырья. К примеру, агинские степи в прошлом славились исключительным многообразием растительности, в которой было большое количество лекарственных трав. Сплошное распахивание степей, превращение их в пастбища уничтожили сырьевую базу лекарственных растений, подорвали ее. Лекарственные средства природного происхождения за последние три-четыре десятилетия почти полностью вытеснены из практического здравоохранения химическими.

Выход один — наладить плантационное разведение лекарственных растений, самим выращивать нужные травы. Причем в разных поясах — степном, лесостепном, таежном и т. д. Конечно, в первую очередь нужно культивировать ценные, редко встречающиеся, но упор сделать на «ходовые», часто используемые, в основном произрастающие у нас в Забайкалье. Не зря же древние лекари говорили, что травы для лечения больного надо искать в той местности, где он захворал. А в бурятской флоре можно встретить более 700 видов растений из арсенала тибетской медицины.

65 Лет Победы

Эдуард Молчанов

Позывные воздушного разведчика

В документальной повести «Позывные воздушного разведчика», возвращающей нас к событиям Великой Отечественной войны, рассказывается о летчиках 99-го гвардейского Забайкальского полка 15-й воздушной армии. В центре повествования удивительная фронтовая судьба стрелка-радиста Надежды Александровны Журкиной, одной их четырех в стране женщин, которым история «предоставила возможность» стать полными кавалерами ордена Славы. В повести нашли отражение и фронтовые судьбы её боевых друзей — Героев Советского Союза Павла Хрусталёва, Ивана Злыденного, Дмитрия Никулина, Виктора Богуцкого, Анвара Гатаулина и других. Мы видим их в деле — её глазами, и её — глазами друзей. Они выполняли тяжелую фронтовую работу. Они были людьми трудной судьбы и своего горького времени.

Бывшему штурману-авиатору Л. В. Печёнкину удалось собрать документальный материал, но завершить работу не довелось. После его кончины дальнейшая работа над повестью была выполнена Эдуардом Молчановым, заведующим журнальной редакцией Академиздатцентра «Наука» РАН. Несколько фрагментов повести в его литературной обработке мы предлагаем читателям журнала.

«Под гвардейское знамя — смирно!»

— Эй, забайкальцы, — слышен в казарме чей-то взволнованный голос, — в штабе получена радиограмма: полку присвоено гвардейское звание. Ур-ра! Мы гвардейцы! Еще вчера полк наш 32-й стал теперь 99-м гвардейским Забайкальским — вот как! Завтра утром перед строем прочитают приказ Верховного Главнокомандующего. А через несколько дней гвардейское Знамя получим.

Разговоры о том, что подано ходатайство о присвоении гвардейского звания Забайкальскому отдельному разведывательному полку, ходили давно. Ветераны недаром считали, что полк вполне заслужил такую честь. Его «родословная» велась с 1931 года, начало было положено отдельной авиаэскадрильей, развернутой позднее в бригаду скоростных бомбардировщиков. Официально полк стал 32-м бомбардировочным в 1938 году, базировался в Забайкалье. Там и получил наименование «Забайкальский». Немало летчиков и штурманов этого полка сражались в Испании и Китае. А потом забайкальцы достойно проявили себя в боях с японскими самураями на Халхин-Голе. О ратном подвиге летчиков, сражавшихся в небе Монголии, повествуют многие страницы романа Константина Симонова «Товарищи по оружию». А в ноябре 1942 года полк стал разведывательным.

После вторжения немецких войск полк перебросили из Забайкалья на Юго-Западный фронт. За два месяца летчики уничтожили более 130 фашистских танков, 30 самолетов. Эта запись уместилась в одной строчке истории полка, но она говорит о многом, потому что год шел тогда 1941-й… Обо всем этом Надежда Журкина, ставшая единственной в своем роде «гусар-девицей» среди летного состава полка, узнала еще на одном из первых политзанятий, которое проводил будущий Герой Советского Союза штурман Иван Злыденный.

«Подхожу к Жирдре, фотографирую!»

С началом Курской битвы перед 99-м гвардейским Забайкальским разведывательным авиаполком была поставлена задача: на подступах к линии фронта вскрывать сосредоточение резервов живой силы и техники врага, действующие аэродромы, склады боеприпасов и горючего.

В этот напряженный период случилось так, что Журкину отправили в очередной полет на самолете, командиром которого был лейтенант Виктор Манов, штурманом Иван Злыденный. На счету ветерана полка Ивана Злыденного свыше ста боевых вылетов. И каких вылетов! Месяц назад он был представлен к званию Героя Советского Союза.

А летчик Манов в полку всего год. Он говорун, не прочь добрым словом вспомнить родные места, не всегда, впрочем, кстати: «А у нас речка Черемша, так вы знаете, сколько в ней рыбы?.. А пиво у нас варят „Жигулевское“, так оно славилось еще до революции…».

Открытая доверчивая улыбка на добром юном лице, ровный мелодичный голос сделали Виктора Манова любимцем полка. Узнают его издали по гибкой и стройной фигуре, молодцеватой походке. Теперь экипажу под его командованием поставили задачу: разведать железнодорожную станцию Зикеево, что в 160 километрах за линией фронта, и городок Жиздра, неподалеку от нее. Полету предшествовало донесение партизан, что в этом районе немцы сосредоточили технику, продвигаются к фронту ночами, а днем скрываются в придорожных лесах. Кроме того, дешифровщики полагали, что замеченный у Жиздры вражеский аэродром ложный, а настоящий находится где-то в другом районе. Следовало обнаружить, где базируется недавно прибывший полк, оснащенный новыми истребителями «Фокке-Вульф-190А». Начальник разведки экипаж предупредил: «Предполагаем, в районе Дятьково засекречен полк отборных асов Германии».

Фотолаборанты с командиром взвода фотослужбы лейтенантом Зубовым установили на люковые фотоаппараты кассеты с пленкой. За пять минут до запуска моторов экипаж облачился в меховые комбинезоны и унты.

«Незачем тебе лезть в это пекло!»

В ночь с 3-го на 4-е августа 1943 года войска Брянского фронта ворвались в пригороды Орла. Начались уличные бои. От воздушных разведчиков потребовали установить, в каких районах идут бои, откуда враг подтягивает резервы, где сосредоточена у него боевая техника.

После обсуждения и поиска лучших вариантов командир полка принял решение послать на разведку сразу несколько экипажей. Одни полетят на разведку окраин города, всех подходящих к нему шоссейных и железных дорог, другие возьмут под наблюдение квадраты кварталов. В самое пекло решили послать более опытный экипаж, и выбор пал на гвардии старшего лейтенанта Тихона Берестова.

…На стоянку они пришли за час до вылета. Штурман Павел Хрусталев и стрелок-радист Надежда Журкина проверили пулеметы, протерли изнутри и снаружи остекление кабин. По рации Надя связалась с КП армии и порадовались тому, что связь будет держать со своей подругой радисткой Ниной Сяминой. Хотя они и обменялись только телеграфными сигналами, Надя сразу же по почерку работы узнала Нину, как и та ее. Хрусталеву и Берестову вручили фотосхемы с названиями улиц, церквей, промышленных предприятий и других характерных ориентиров. Надя же получила волну и позывные для прямой связи с КП армии.

Как всегда перед вылетом на боевое задание, командир экипажа Берестов улегся под крылом на чехлы и начал изучать вложенную в планшет поверх карты фотосхему Орла. А штурман Павел Хрусталев присел на длинный ящик с техническим имуществом. Тихонько насвистывая «Землянку», он в задумчивости водил карандашом по целлофану планшета, сквозь который хорошо просматривается фотосхема Орла.

Понимает и Надя риск необычного задания. Чтобы не мешать думать командиру и штурману, она дважды обошла вокруг самолета, присела на баллон со сжатым воздухом.

«А ты нас сегодня спасла!»

Стелется под ногами поземка. Ветер острый, колючий, дует с Балтики.

Небо обложено тучами. Подмораживает изрядно. В толстых меховых комбинезонах и унтах шагается тяжело.

С кем бы она ни летала на боевые задания, в какие бы переплеты ни попадала, экипажи эти с аэрофотосъемки возвращались на свой аэродром не с пустыми руками. Ей не надо повторять одно и то же при передаче на землю боевых донесений, она действует хладнокровно и расчетливо, если приходится отражать атаку врага. Пилот Виктор Манов и штурман Александр Гуляев, к которым направили Надежду Журкину для выполнения очередного задания, встретили ее радушно.

Экипажу Виктора Манова выпало разведать участок вражеской обороны западнее города Салдуса общим протяжением пятьдесят километров. Подошло время вылета. Запустили моторы, взлетели. В двадцати километрах от передовой увидели пристраивающуюся к ним пару выделенных для сопровождения истребителей. Нижняя кромка облачности была в пределах пятиста метров, и видимость никудышная: где-то два-три километра, а дальше все в тумане. С одной стороны, это и хорошо — усложняет ведение прицельного огня для вражеских зенитчиков, но, с другой, попробуй-ка при такой ограниченной видимости шестью заходами без огрехов заснять площадь шириной в пять километров и протяжением в пятьдесят. Истребители сопровождения вынуждены прижиматься к разведчику, чтобы не потерять его из поля видимости, а это ограничивает их в маневре.

— Надежда, передавай: одиннадцать двадцать шесть, приступаю к выполнению задания! — скомандовал штурман.

Дневники и воспоминания

Баир Дугаров

Сутра мгновений

Дневник 1982 года

[94]

. Май

Проснулся от песен, которые заполняли всю комнату. Первой мыслью было: не забыл ли я выключить радио, оставив его на полную мощность. А потом вспомнил: сегодня Первомай. И столица встречает, стало быть, его. Неслись бравурные торжественные звуки. Под балконами гостиницы плыли колонны, с оркестрами, с песнями, в избытке — красный цвет. Вся улица покрылась кумачом. Я вышел на улицу, настрой толпы невольно передался и мне, и, чтобы не поддаться ему, я нырнул опять в свой номер, но напрасно было захлопывать форточку — все окно готово сорваться от напора праздничной толпы, ее шумов и возгласов.

Дочитал Вежинова «Ночью на белых конях», слабо, все-таки «Барьер» лучше, через него автор не может никак переступить. Сходил на обед к П. Кошелю. Попивая «Зубровку», говорили о жизни, о Москве. В разговор вступала Инна — жена П. К. У них двое детей, обе — девочки. Сказал, что у меня дочка родилась, назвал Сарангуа. Имя ему понравилось. «Да, — слегка задумавшись, протянул премудрый П. К., — у поэтов, значит, дочери рождаются. У Анатолия Передреева, у Юрия Кузнецова, у Володи Бояринова, у меня. А теперь у тебя. Дочка отцу ближе, тем более поэту».

Между прочим, что небезынтересно, у всех перечисленных поэтов жены восточного происхождения: у А. П. — кабардинка, у Ю. К. — казашка, у В. Б. — татарочка, одним словом, Золотая Орда в семейном варианте. Лишь у Кошеля дуэт славянский: он и его жена белорусы. А если меня приплюсовать, то и получается Евразия в миниатюре.

С утра пошел в читальный зал диссертаций. Сделал выписки из диссертации Савицкого «Цаньян Джамцо: песни, приятные на слух» (о тибетском стихосложении, о стихотворной технике Миларайбы).

Выбрал место для занятий у окна с удачным видом на Кремль и лужайку перед воротами, она ярко-зеленого цвета, так и хотелось спрыгнуть и пробежаться по ней босиком, распевая песни Цаньян Джамцо.

По мотивам Цаньян Джамцо

Восточные импровизации

Утром у Н. М. читал Галактиона Табидзе в переводе Вл. Леоновича (грузинское издание).

Пример звукописи:

С утра зашел на центральный телеграф. Получил письмо от Гали и Любы. В Ленинке сделал ксерокс «Тибетских народных песен» Туччи (предисловие) и статьи о тибетской просодии, изд. Будапешт. Перебрал кучу литературы. Начал читать (с конца) С. Хмельницкого «Каменный щит».