Феноменология духа Гегель

Гегель Георг Вильгельм Фридрих

Имя Георга Вильгельма Фридриха Гегеля для многих наших современников стало синонимом слова «философ». Ни один из его предшественников не поднимал дисциплину, веками считавшуюся «служанкой богословия», на столь высокий пьедестал. «Гегель — это вкус», — утверждал Фридрих Ницше, а русский мыслитель Владимир Соловьев, говоря о Гегеле, замечал: «Изо всех философов только для него одного философия была все». Парадоксально, но вот уже двести лет стройный монолит гегелевской философии — предмет борьбы самых разнообразных противоборствующих сторон за право присвоить ее, сделав на сей раз «служанкой идеологии» или антропологии. Особенно рьяно делили гегелевское наследство в России, где его считали «своим» и славянофилы, и западники; и красные, и белые. Но сопротивление гегелевских текстов оказалось все-таки слишком велико, и использовать наследие «сумрачного германского гения» целиком так и не удалось ни политикам, ни постмодернистам. Философия Гегеля сохранила ценность цельной системы взглядов, так и не уместившись в рамки «набора инструментов» для покорения умов и душ.

«Феноменология духа» — одно из самых фундаментальных произведений в истории философской мысли и, быть может, поэтому одно из наиболее трудных для понимания.

Предисловие

I. Научная задача нашего времени

1. Истина как научная система

Объяснение в том виде, в каком его принято предпосылать произведению в предисловии, — по поводу цели, которую ставит себе в нем автор, а также по поводу его побуждений и того отношения, в каком данное произведение, по его мнению, стоит к другим, прежним или современным, опытам разработки того же предмета, — такое объяснение в философском сочинении как будто не только излишне, но по сути дела даже не соответствует и противоречит цели его. Ибо то, как в предисловии было бы уместно говорить о философии и что было бы уместно сказать, — дать, например, историческое

разъяснение

тенденции и точки зрения, общего содержания и результатов, показать связь разноречивых утверждений и уверений, касающихся истинного, — это не может считаться тем способом, каким следовало бы излагать философскую истину. — Кроме того, так как философия по существу своему относится к стихии всеобщности, которая включает в себя особенное, то в ней чаще, чем в других науках, впадают в иллюзию, будто в цели и в конечных результатах выражается сама суть дела, и даже в совершенной ее сущности, рядом с чем выполнение, собственно говоря, несущественно. Напротив того, в общем представлении о том, что такое, например, анатомия, — скажем, знание частей тела в их лишенном жизни наличном бытии, — мы (в этом убеждены все люди) еще не располагаем самой сутью дела, содержанием этой науки, а должны, сверх того, позаботиться об особенном. — Далее, когда речь идет о таком агрегате сведений, который не имеет права именоваться наукой, обмен мнений о цели и тому подобных общих вопросах обыкновенно не отличается от того описательно-исторического и не прибегающего к понятиям способа, каким говорится и о самом содержании — о данных нервах, мышцах и т. д. Но в философии получилось бы несоответствие между применением такого способа изложения и тем обстоятельством, что сама философия признает его неспособным выразить истину.

Точно так же определением того отношения к другим трудам, посвященным тому же предмету, какое рассчитывает занять философское произведение, привносится чуждый интерес и затемняется то, что важно при познании истины. Противоположность истинного и ложного так укоренилась в общем мнении, что последнее обычно ожидает или одобрения какой-либо имеющейся философской системы, или несогласия с ней, а при объяснении ее видит лишь либо то, либо другое. Общее мнение не столько понимает различие философских систем как прогрессирующее развитие истины, сколько усматривает в различии только противоречие. Почка исчезает, когда распускается цветок, и можно было бы сказать, что она опровергается цветком; точно так же при появлении плода цветок признается ложным наличным бытием растения, а в качестве его истины вместо цветка выступает плод. Эти формы не только различаются между собой, но и вытесняют друг друга как несовместимые. Однако их текучая природа делает их в то же время моментами органического единства, в котором они не только не противоречат друг другу, но один так же необходим, как и другой; и только эта одинаковая необходимость и составляет жизнь целого. Но, с одной стороны, по отношению к философской системе противоречие обычно понимает себя само не так, а с другой стороны, постигающее сознание сплошь и рядом не умеет освободить его от его односторонности или сохранить его свободным от последней и признать взаимно необходимые моменты в том, что кажется борющимся и противоречащим себе.

Требование подобного рода объяснений, точно так же как и удовлетворение его, легко сходит за занятие самим существом дела. В чем же могла бы лучше выразиться внутренняя суть философского сочинения, как не в целях и результатах его, и как иначе эти последние можно было бы выявить определеннее, как не по их различию от того, что еще порождается эпохой в той же сфере? Но если такой способ действия считать чем-то большим, чем началом познавания, если его считать действительным познаванием, то в самом деле его надо причислить к уловкам, дающим возможность не касаться самой сути дела и сочетать видимость серьезности и радения о ней с фактическим избавлением себя от них. — Ибо суть дела исчерпывается не своей

Образование и высвобождение из непосредственности субстанциальной жизни всегда и необходимо начинается с приобретения знания

Истинной формой, в которой существует истина, может быть лишь научная система ее. Моим намерением было — способствовать приближению философии к форме науки — к той цели, достигнув которой она могла бы отказаться от своего Имени

2. Современное образование

Когда истинная форма истины усматривается в научности, или — что то же самое — когда утверждается, что только в

понятии

истина обладает стихией своего существования, то я знаю, что это кажется противоречащим тому представлению — и вытекающим из него следствиям, — которое в убеждении нашего времени столь же сильно претенциозно, сколь и широко распространено. Поэтому некоторое объяснение по поводу этого противоречия, видимо, не излишне, хотя бы оно оставалось здесь всего лишь уверением — таким же, как то, против чего оно направлено. Ведь если истинное существует лишь в том или, лучше сказать, лишь как то, что называется то интуицией (Anschauung), то непосредственным знанием абсолютного, религией, бытием — не в центре божественной любви, а бытием самого этого центра, — то уже из этого видно, что для изложения философии требуется скорее то, что противно форме понятия. Абсолютное полагается-де не постигать в понятии, а чувствовать или созерцать; не понятие его, а чувство его и интуиция должны-де взять слово и высказаться.

[1]

Если явление такого требования понять в его более общей связи и видеть его на той ступени, на которой

ныне

стоит

обладающий самосознанием дух

, то оказывается, что он поднялся над субстанциальной жизнью, которую он прежде вел в стихии мысли, — над этой непосредственностью своей веры, над удовлетворенностью и уверенностью, вытекающей из достоверности, которой обладало сознание относительно его примирения с сущностью и ее общим, внутренним и внешним, наличием. Он не только вышел за пределы всего этого и перешел в другую крайность — к своей рефлексии в самое себя, лишенной субстанциальности, но и вышел за пределы этой же рефлексии. Для него не просто потеряна его существенная жизнь; он, кроме того, сознает эту потерю и бренность, которая составляет его содержание. Отворачиваясь от грязного осадка, признавая, что он «лежит во зле», и порицая это, он требует теперь от философии не столько

знания

того, что

есть

он, сколько лишь — восстановления с ее помощью названной субстанциальности и основательности бытия. Для этой надобности философия, следовательно, должна-де не столько разомкнуть замкнутость субстанции и поднять ее до самосознания, не столько вернуть хаотическое сознание к мысленному порядку и простоте понятия, сколько, наоборот, свалить в кучу то, что разделено мыслью, заглушить понятие, устанавливающее различия, и восстановить

Этому требованию соответствуют напряженные и, можно сказать, страстно и раздраженно проявляющиеся усилия вырвать, людей из погруженности в чувственное, низменное и единичное и направить их взор к звездам; как будто они, совершенно забывая о божественном, намерены были довольствоваться, как червь, прахом и водой. В прежние времена люди наделяли небо огромным богатством мыслей и образов. Значение всего того, что есть, заключалось в той нити света, которая привязывала его к небу; пребывая на небе, вместо того чтобы держаться этой действительности (Gegenwart), взор скользит за ее пределы, к божественной сущности, к некоей, если так можно выразиться, потусторонней действительности. Око духа силой вынуждено было направляться на земное и задерживаться на нем; и потребовалось много времени, чтобы ту ясность, которой обладало только сверхземное, внести в туманность и хаотичность, в коих заключался смысл посюстороннего, и придать интерес и значение тому вниманию к действительности как таковой, которая была названа

Это довольство получаемым или скупость в даваемом не подобает, однако, науке. Кто ищет только назидания, кто желает окутать туманом земное многообразие своего наличного бытия и мысли и стремится к неопределенному наслаждению этой неопределенной божественностью, пусть сам заботится о том, где его найти; ему не трудно будет найти средство выдумать для себя что-нибудь и носиться с этим. Но философия должна остерегаться желания быть назидательной.

Еще меньше основания у этого довольства, отрекающегося от науки, заявлять, что такое вдохновение и туманность суть нечто более высокое, чем наука. Эти пророческие речи мнят, что пребывают в самом средоточии и в глубинах, с презрением взирают на определенность (ορος) и намеренно чуждаются понятия и необходимости, как и рефлексии, коей место — будто бы только в конечном. Но как бывает пустая широта, так бывает и пустая глубина; так же как бывает некоторая экстенсивность субстанции, растекающаяся в конечном многообразии и бессильная удержать его, так и бессодержательная интенсивность, которая, будучи чистой силой без расширения, есть то же, что поверхностность. Сила духа лишь так велика, как велико ее внешнее проявление, его глубина глубока лишь настолько, насколько он отваживается распространиться и потерять себя в своем раскрытии. — В то же время, когда это не достигшее понятия субстанциальное знание заявляет, что оно погружает своебытность самости в сущность и философствует инстинно и свято, то оно от себя утаивает, что вместо того, чтобы предаться богу, оно, пренебрегая мерой и определением, напротив, лишь предоставляет свободу либо в самом себе — случайности содержания, либо в содержании — собственному произволу. — Предаваясь необузданному брожению субстанции, поборники этого знания воображают, будто, обволакивая туманом самосознание и отрекаясь от рассудка, они суть те

3. Истинное как принцип и его раскрытие

Впрочем, не трудно видеть, что наше время есть время рождения и перехода к новому периоду. Дух порвал с прежним миром своего наличного бытия и своего представления, он готов погрузить его в прошлое и трудится над своим преобразованием. Правда, он никогда не пребывает в покое, а вовлечен в непрерывное движение вперед. Но как у младенца при рождении после длительного спокойного питания первый глоток воздуха обрывает прежнюю постепенность лишь количественного роста, — совершается качественный скачок, — и ребенок появился на свет, так образующийся дух медленно и спокойно созревает для новой формы, разрушает одну частицу здания своего прежнего мира за другой; о неустойчивости последнего свидетельствуют лишь отдельные симптомы. Легкомыслие, как и скука, распространяющиеся в существующем, неопределенное предчувствие чего-то неведомого — все это предвестники того, что приближается нечто иное. Это постепенное измельчение, не изменившее облика целого, прерывается восходом, который сразу, словно вспышка молнии, озаряет картину нового мира.

Однако совершенной действительности в этом новом так же мало, как и в новорожденном младенце; и существенно не упускать этого из виду. Первое выступление есть лишь его непосредственность или его понятие. Как здание не готово, когда заложен его фундамент, так достигнутое понятие целого не есть само целое. Там, где мы желаем видеть дуб с его могучим стволом, с его разросшимися ветвями, с массой его листвы, мы выражаем неудовольствие, когда вместо него нам показывают желудь. Так и наука, венец некоторого мира духа, не завершается в своем начале. Начало нового духа есть продукт далеко простирающегося переворота многообразных форм образования, оно достигается чрезвычайно извилистым путем и ценой столь же многократного напряжения и усилия. Это начало есть целое, которое возвратилось в себя из временной последовательности, как и из своего пространственного протяжения, оно есть образовавшееся

простое понятие

этого целого. Действительность же этого простого целого состоит в том, что упомянутые формообразования, превратившиеся в моменты, снова, но в своей новой стихии, развиваются во вновь приобретенном смысле и формируются.

В то время как первое явление нового мира, с одной стороны, есть лишь свернувшееся в свою

Наука, которая находится только на начальной стадии и, следовательно, еще не достигла ни полноты деталей, ни совершенства формы, подвергается за это порицанию. Но если это порицание относить к сущности науки, то оно было бы столь же несправедливо, сколь недопустимо желание отказаться от требования упомянутого развития. Эта противоположность и есть, по-видимому, самый главный узел, над развязыванием которого в настоящее время бьется научное образование и относительно которого оно еще не достигло надлежащего понимания. Одни кичатся богатством материала и понятностью его, другие пренебрегают, по крайней мере, последней и кичатся непосредственной разумностью и божественностью. Хотя первые — силою ли одной истины или также под напором других — приведены к молчанию, и хотя они чувствовали себя побежденными в том, что касается сути дела, все же они не удовлетворены тем, что касается упомянутых требований, ибо эти требования справедливы, но не выполнены. Их молчание только отчасти вызвано победой [противника], отчасти же — скукой и равнодушием, которые обычно порождаются вследствие того, что ожидания постоянно возбуждаются, а обещания остаются невыполненными.

Что касается содержания, то другие,

II. Развитие сознания до уровня науки

1. Понятие абсолютного как субъекта

На мой взгляд, который должен быть оправдан только изложением самой системы, все дело в том, чтобы понять и выразить истинное не как

субстанцию

только, но равным образом и как

субъект

. В то же время надо заметить, что субстанциальность в такой же степени заключает в себе всеобщее, или

непосредственность

самого

знания

, как и ту [непосредственность], которая есть

бытие

, или непосредственность

для

знания. — Если понимание бога как единственной субстанции

[3]

возмущало эпоху, когда это определение было высказано, то причина этого заключалась отчасти в инстинктивном чувстве того, что самосознание при этом только пропало, не сохранилось, а отчасти в противоположном взгляде, который утверждает мышление как мышление,

всеобщность

как таковую, ту же простоту или неразличенную, неподвижную субстанциальность

[4]

; и если, в-третьих, мышление объединяет с собой бытие субстанции, а непосредственность или интуицию (Anschauen) понимает как мышление, то дело еще в том, не впадает ли опять эта интеллектуальная интуиция в инертную простоту и не изображает ли она самоё действительность недействительным образом

[5]

.

Живая субстанция, далее, есть бытие, которое поистине есть

субъект

или, что то же самое, которое поистине есть действительное бытие лишь постольку, поскольку она есть движение самоутверждения, или поскольку она есть опосредствование становления для себя иною. Субстанция как субъект есть чистая

простая негативностъ

, и именно поэтому она есть раздвоение простого, или противополагающее удвоение, которое опять-таки есть негация этого равнодушного различия и его противоположности; только это

восстанавливающееся

равенство или рефлексия в себя самое в инобытии, а не некоторое

первоначальное

единство как таковое или

непосредственное

единство как таковое, — есть то, что истинно. Оно есть становление себя самого, круг, который предполагает в качестве своей цели и имеет началом свой конец и который действителен только через свое осуществление и свой конец.

Жизнь бога и божественное познавание, таким образом, можно, конечно, провозгласить некоторой игрой любви с самой собой; однако эта идея опускается до назидательности и даже до пошлости, если при этом недостает серьезности, страдания, терпения и работы негативного. Пусть

Истинное есть целое. Но целое есть только сущность, завершающаяся через свое развитие. Об абсолютном нужно сказать, что оно по существу есть

Но на деле это отвращение проистекает из незнакомства с природой опосредствования и самого абсолютного познавания. Ибо опосредствование есть не что иное, как равенство себе самому, находящееся в движении, или оно есть рефлексия в себя же, момент для-себя-сущего «я», чистая негативность, или. низведенное до чистой абстракции, оно есть

2. Становление знания

Чистое

самопознавание и абсолютном инобытии, этот эфир

как таковой

, есть основание науки или

знание в общем виде

. Начало философии предполагает или постулирует, что сознание находится в этой

стихии

. Но эта стихия получает само свое завершение и прозрачность лишь благодаря движению своего становления. Она есть чистая духовность как

всеобщее

, имеющее характер простой непосредственности; — это простое, поскольку оно как таковое обладает

существованием

, является той почвой, которая есть мышление и которая есть только в духе. Так как эта стихия, эта непосредственность духа, есть то, что в духе вообще субстанциально, то она есть

просветленная существенность

, рефлексия, которая сама проста и есть непосредственность как таковая для себя,

бытие

, которое есть рефлексия в себя самого. Наука, с своей стороны, требует от самосознания, чтобы оно поднялось в этот эфир — для того, чтобы оно могло жить и жило с наукой и в науке. Индивид, наоборот, имеет право требовать, чтобы наука подставила ему лестницу, по которой он мог бы добраться по крайней мере до этой точки зрения, чтобы наука показала ему эту точку зрения в нем самом. Его право зиждется на его абсолютной самостоятельности, которой он может располагать во всяком виде (Gestalt) своего знания, ибо во всяком таком виде — признает ли его наука или нет, и при любом содержании — индивид есть абсолютная форма, т. е.

непосредственная достоверность себя

самого и, — если бы этому выражению было оказано предпочтение, — он есть тем самым безусловное бытие. Если точка зрения сознания, состоящая в том, что оно знает о предметных вещах в противоположность самому себе, а о самом себе — в противоположность этим вещам, считается для науки «иным» — [другими словами], то, в чем сознание знает себя у себя самого, считается скорее потерей для духа, — то для сознания, напротив, стихия науки есть некая потусторонняя даль, где оно уже не располагает самим собой. Каждая из этих двух сторон кажется другой стороне истиной наизнанку (das Verkehrte). Непосредственное доверие естественного сознания к науке есть неизвестно чем вызванная попытка этого сознания хоть раз походить на голове; занять это необычное положение и двигаться в нем его принуждает столь же неожиданное, как и, по-видимому, ненужное насилие, которое ему угодно учинять над собой. — Пусть наука сама по себе будет чем угодно, по она по отношению к непосредственному самосознанию выступает в качестве чего-то превратного в отношении к нему (ein Verkehrtes); или: так как для непосредственного самосознания принцип его действительности заключается в достоверности его самого, то наука, — ввиду того, что оно для себя существует вне ее, — носит форму недействительности. Поэтому наука должна соединить с собой такую стихию или, вернее, должна показать, что эта стихия присуща ей самой и как она ей присуща. Лишенная такой действительности, наука есть лишь содержание в качестве

Это становление

3. Образование индивида

Задачу вывести индивида из его необразованной точки зрения и привести его к знанию следовало понимать в ее общем смысле, и всеобщий индивид, т. е. обладающий самосознанием дух, следовало рассмотреть в его образовании. — Что касается отношения между тем и другим, то во всеобщем индивиде каждый момент обнаруживается в ходе приобретения им своей конкретной формы и собственного формообразования. Отдельный индивид есть несовершенный дух, некоторый конкретный образ, во всем наличном бытии которого доминирует одна определенность, а от других имеются только расплывчатые черты. В духе, который стоит выше другого, более низкое конкретное наличное бытие низведено до незаметного момента; то, что раньше было самой сутью дела, остается только в виде следа; ее образ затуманен и стал простым оттенком. Индивид, субстанция коего — дух вышестоящий, пробегает это прошлое так, как тот, кто принимаясь за более высокую науку, обозревает подготовительные сведения, давно им усвоенные, чтобы освежить в памяти их содержание; он вспоминает их, не питая к ним интереса и не задерживаясь на них. Отдельный индивид должен и по содержанию пройти ступени образования всеобщего духа, но как формы, уже оставленные духом, как этапы пути, уже разработанного и выравненного; таким образом, относительно познаний мы видим, как то, что в более ранние эпохи занимало зрелый дух мужей, низведено до познаний, упражнений и даже игр мальчишеского возраста, и в педагогических успехах мы узнаем набросанную как бы в сжатом очерке историю образованности всего мира. Это прошлое наличное бытие — уже приобретенное достояние того всеобщего духа, который составляет субстанцию индивида и, таким образом являясь ему внешне, — его неорганическую природу. — В этом аспекте образование, если рассматривать его со стороны индивида, состоит в том, что он добывает себе то, что находится перед ним, поглощает в себя свою неорганическую природу и овладевает ею для себя. Со стороны же всеобщего духа как субстанции образование означает только то, что эта субстанция сообщает себе свое самосознание, т. е. порождает свое становление и свою рефлексию в себя.

Наука воспроизводит это образовательное движение в его полноте и необходимости, а также то, что уже низведено до момента и достояния духа в процессе формирования последнего. Целью является проникновение духа в то, что такое знание. Нетерпение требует невозможного, а именно достижения цели без обращения к средствам. С одной стороны, надо выдержать

То, от чего мы в отношении целого избавлены на той стадия, на которой мы приступаем здесь к этому движению, есть снятие наличного бытия; а то, что еще остается и нуждается в более глубоком преобразовании, это —

Известное вообще — от того, что оно

Анализировать

III. Философское познание

1. Истинное и ложное

В непосредственном наличном бытии духа, в

сознании

, есть два момента: момент знания и момент негативной по отношению к знанию предметности. Так как дух развивается и раскрывает свои моменты в этой стихии, то им свойственна эта противоположность и все они выступают как формы (Gestalten) сознания. Наука, идущая этим путем, есть наука

опыта

, совершаемого сознанием; субстанция рассматривается в том виде, в каком она и ее движение составляют предмет сознания. Сознание знает и имеет понятие только о том, что есть у него в опыте; ибо в опыте есть только духовная субстанция, и именно как

предмет

ее самости. Но дух становится предметом, ибо он и есть это движение, состоящее в том, что он становится для

себя

чем-то иным, т. е.

предметом

своей самости, и что он снимает это инобытие. Это-то движение и называется опытом — движение, в котором непосредственное, не прошедшее через опыт, т. е. абстрактное, — относится ли оно к чувственному бытию или к лишь мысленному простому, — отчуждает себя, а затем из этого отчуждения возвращается в себя, тем самым только теперь проявляется в своей действительности и истине, составляя также достояние сознания.

Существующее в сознании неравенство между «я» и субстанцией, которая есть его предмет, составляет их различие,

негативное

вообще. Его можно считать

недостатком

и того и другого, но оно есть их душа, т. е. то, что приводит их в движение; поэтому некоторые древние [мыслители]

[6]

считали

пустоту

движущим [началом], понимая, правда, движущее как

негативное

, но это последнее не понимали еще как самость. — Если, далее, это негативное кажется прежде всего неравенством «я» и предмета, то в такой же мере оно есть неравенство субстанции с самой собой. То, что кажется совершающимся вне ее, деятельностью, направленной против нее, есть ее собственное действование, и она по существу оказывается субъектом. Когда она обнаружила это полностью, дух уравнял свое

наличное бытие

со своей

сущностью

; он есть для себя предмет так, как он есть, и абстрактная стихия непосредственности и отделения знания от истины преодолена. Бытие абсолютно опосредствовано; — оно есть субстанциальное содержание, которое столь же непосредственно есть достояние «я», обладает характером самости (selbstisch) или есть понятие. На этом заканчивается феноменология духа. То, что дух уготовляет себе в ней, есть стихия знания. В этой последней моменты духа раскрываются в

Так как указанная система опыта духа касается только

Истинное

Догматический

2. Историческое и математическое познание

Относительно

исторических

истин, — о которых упомянем вкратце, поскольку рассматривается именно их чисто историческая сторона, — легко согласиться, что они касаются единичного наличного бытия, некоторого содержания со стороны его случайности и произвола, его определений, которые не необходимы. — Но даже такие голые истины, как в приведенных нами примерах, невозможны без некоторого движения самосознания. Чтобы узнать одну из них, нужно многое сравнить, порыться в книгах, т. е. тем или иным способом произвести исследование; точно так же и при непосредственном созерцании только знание их вместе с их основаниями считается чем-то, что обладает истинной ценностью, хотя, собственно говоря, здесь как будто важен только голый результат.

Что касается

математических

истин, то еще в меньшей мере мог бы считаться геометром тот, кто знал бы теоремы Эвклида

наизусть

(auswendig), без их доказательств, не зная их, — если можно так выразиться для противоположения —

внутренне

(inwendig). Точно так же считалось бы неудовлетворительным знание, которое было бы приобретено путем измерения многих прямоугольных треугольников, относительно того, что их стороны находятся в известном отношении друг к другу. Однако и в математическом познавании

существенность

доказательства еще не имеет значения и характера момента самого результата; напротив, в нем доказательство закончилось и исчезло. Правда, теорема как результат есть

нечто рассматриваемое как истинное

. Но это привходящее обстоятельство касается не ее содержания, а только отношения к субъекту. Движение математического доказательства не принадлежит тому, что есть предмет, а есть действование, по отношению к существу дела

внешнее

. Природа прямоугольного треугольника, например, сама не разлагается так, как это изображается на чертеже, необходимом для доказательства положения, выражающего его отношение; полное выведение результата есть ход и средство познавания. — В философском познавании становление

наличного бытия

как наличного бытия также отличается от становления

В математическом познавании усмотрение есть действование, для сути дела внешнее; это следует из того, что истинная суть дела благодаря этому изменяется. Поэтому средство, т. е. чертеж и доказательство, содержит, правда, истинные положения; но точно так же надо сказать, что содержание ложно. Треугольник в вышеприведенном примере разрывают, и его части обращают в другие фигуры, возникающие благодаря чертежу. Только к концу восстанавливается тот треугольник, из-за которого, собственно говоря, и было все предпринято, но который был потерян из виду в этом процессе и был представлен только в частях, принадлежавших другим целым. — Таким образом, мы видим, что и здесь выступает негативность содержания, которую с таким же правом можно было бы называть его ложностью, как и в движении понятия — исчезновение мыслей, которые считаются установившимися.

Но в собственном смысле несовершенство этого познавания имеет отношение как к самому познаванию, так и к его материалу вообще. — Что касается познавания, то прежде всего не видна необходимость чертежа. Он не вытекает из понятия теоремы, а навязывается, и мы слепо должны повиноваться этому предписанию — провести именно данные линии, вместо которых можно было бы провести бесконечное множество иных, — ничего больше не зная, имея лишь уверенность в том, что это целесообразно для ведения доказательства. И впоследствии действительно обнаруживается эта целесообразность, которая остается только внешней по одному тому, что она обнаруживается только впоследствии при доказательстве. — Точно так же доказательство ведется путем, который где-то начинается, еще неизвестно, в каком отношении к искомому результату. В процессе доказательства принимаются

Очевидность

3. Познание в понятиях

Философия, напротив, не рассматривает

несущественного

определения, а рассматривает определение, поскольку оно существенно; не абстрактное или недействительное — ее стихия и содержание, а

действительное

, само-себя-полагающее и внутри-себя-живущее, наличное бытие в своем понятии. Это процесс, который создает себе свои моменты и проходит их, и все это движение в целом составляет положительное и его истину. Эта истина заключает в себе, следовательно, в такой же мере и негативное, то, что следовало бы назвать ложным, если бы его можно было рассматривать как нечто такое, от чего следовало бы отвлечься. Само исчезающее правильнее рассматривать как существенное не в смысле чего-то застывшего, что, будучи отсечено от истинного, должно быть оставлено вне его, неизвестно где; подобным же образом и истинное нельзя рассматривать как мертвое положительное, покоящееся по другую сторону. Явление есть возникновение и исчезновение, которые сами не возникают и не исчезают, а есть в себе и составляют действительность и движение жизни истины. Истинное, таким образом, есть вакхический восторг, все участники которого упоены; и так как каждый из них, обособляясь, столь же непосредственно растворяется им, то он так же есть чистый и простой покой. В рамках этого движения отдельные формы существования духа, правда, не обладают постоянством определенных мыслей, но они столь же положительные необходимые моменты, сколь и негативны и исчезающи. — В движении в

целом

, понимаемом как покой, то, что в нем различает себя и сообщает себе обособленное наличное бытие, сохранено как нечто такое, что

вспоминает

себя, наличное бытие его есть знание о себе самом, так же как это знание есть столь же непосредственно наличное бытие.

Могло бы показаться, что необходимо заранее дать более подробные указания относительно

метода

этого движения или пауки. Но понятие этого метода заключается уже в том, что сказано, а изложение его в собственном смысле относится к логике или, вернее, есть сама логика. Ибо метод есть не что иное, как все сооружение в целом, воздвигнутое в его чистой существенности. Что же касается распространенного до сих пор мнения на этот счет, то мы должны признать, что система представлений о том, что такое философский метод, также принадлежит образованности, канувшей в прошлое. — Пусть это прозвучит несколько хвастливо или революционно, — такой тон, я знаю, мне чужд, — все же нельзя забывать, что научный аппарат (wissenschaftlicher Staat), которым снабжает математика, — определения, подразделения, аксиомы, ряды теорем, их доказательства, основоположения и следствия и выводы из них, — уже в самом [общепринятом] мнении по меньшей мере

Но если необходимость в понятии изгоняет более вольный ход резонерства в беседе, как и более чопорный стиль научной высокопарности, то, как об этом уже упоминалось, это не значит, что место понятия должны заступить бессистемность предчувствия и вдохновения и произвол пророческой риторики, которая презирает не только названную научность, но и научность вообще.

Точно так же, — после того как кантовская, лишь инстинктивно найденная, ещё мертвая, еще не постигнутая в понятии

Вместо внутренней жизни и самодвижения ее наличного бытия такая простая определенность по поверхностной аналогии высказывается теперь о созерцании, т. е. в данном случае — о чувственном знании, и это внешнее и пустое применение формулы называется

IV. Требования, предъявляемые к философскому изучению

1. Спекулятивное мышление

В силу этого при

изучении науки

дело идет о том, чтобы взять на себя напряжение понятия. Это напряжение требует внимания к понятию как таковому, к простым определениям, например,

в-себе-бытия, для-себя-бытия, равенства с самим собой

и т. д.; ибо они суть такие чистые самодвижения, которые можно было бы назвать

душами

, если бы их понятие не обозначало чего-то более высокого, чем они. Для привычки постоянно следовать представлениям прерывание их понятием столь же тягостно, как и для формального мышления, которое всячески рассуждает, не выходя за пределы недействительных мыслей. Такую привычку можно назвать материальным мышлением, случайным сознанием, которое только вязнет в материале и которому поэтому не легко в одно и то же время извлечь из материи в чистом виде свою самость и оставаться у себя. Другое же мышление, дискурсивное, есть, напротив, свобода от содержания и высокомерие по отношению к нему; от высокомерия требуется напряжение, чтобы отказаться от этой свободы, и вместо того, чтобы быть произвольно движущим принципом содержания, — потопить в нем эту свободу и, предоставив содержанию возможность двигаться согласно его собственной природе, т. е. при помощи самости как его собственной самости, рассматривать это движение. Освободиться от собственного вмешательства в имманентный ритм понятий, не вторгаться в него по произволу и с прежде приобретенной мудростью — такое воздержание само есть существенный момент внимания к понятию.

В резонерстве следует более четко выделить обе стороны, с которых ему противополагается мышление в понятиях. — Во-первых, резонерство относится негативно к постигнутому содержанию, умеет его опровергнуть и свести на нет. Усмотрение того, что дело обстоит не так, есть простая

негативность

; это есть то последнее, что само не может выступить за свои пределы и прийти к новому содержанию; для того, чтобы опять располагать каким-нибудь содержанием, оно должно откуда-нибудь раздобыть что-либо

иное

. Оно есть рефлексия в пустое «я», пустое тщеславие его знания. — Но это пустое тщеславие выражает не только то, что данное содержание пусто, но также и то, что само это усмотрение пусто; ибо оно есть негативное, которое не замечает внутри себя положительного. Вследствие того, что эта рефлексия не приобщает к содержанию самое свою негативность, она вообще — не в самой сути дела, а всегда за ее пределами. Поэтому она воображает, будто, утверждая пустоту, она всегда проникает дальше, чем какое-нибудь богатое содержанием воззрение. Напротив того, как выше указано, в мышлении, обращающемся к понятиям, негативное принадлежит самому содержанию и есть

Но ввиду того, что у такого мышления есть содержание, — будь то в виде представлений или мыслей или в виде смешения тех и других, — у него имеется [еще] другая сторона, которая затрудняет ему оперировать понятиями. Удивительная природа ее тесно связана с вышеуказанной сущностью самой идеи или, лучше сказать, выражает ее в том виде, в каком она предстает как движение, составляющее мыслящее постигание. — Дело в том, что как само дискурсивное мышление в своем негативном поведении, о чем только что была речь, есть самость, в которую возвращается содержание, так самость, напротив того, в своем положительном познавании есть представляемый

Со стороны формы сказанное можно выразить так: природа суждения или предложения вообще, заключающая в себе различие субъекта и предиката, разрушается спекулятивным предложением, и в тождественном предложении, в которое превращается первое, содержится обратный толчок названному отношению. — Этот конфликт между формой предложения вообще и разрушающим ее единством понятия похож на тот конфликт, который имеет место в ритме между метром и акцентом. Ритм получается в результате колеблющегося среднего и соединения обоих. Точно так же в философском предложении тождество субъекта и предиката не должно уничтожать их различие, которое выражается формой предложения, а единство их должно получиться в виде некоей гармонии. Форма предложения есть явление определенного смысла или акцент, которым различается его наполнение. В том, однако, что предикат выражает субстанцию и что субъект сам относится ко всеобщему, и состоит

Для пояснения сказанного возьмем, например, предложение:

2. Гениальность и здравый человеческий смысл

Точно так же, как резонерством, изучение философии затрудняется и не относящимся к резонерству преклонением перед окончательными истинами, к которым обладающий ими не считает нужным возвращаться, а кладет их в основу и думает, что может их провозглашать, а равно — судить и решать по ним. С этой стороны особенно необходимо, чтобы философствование снова стало серьезным занятием. Относительно всех наук, изящных и прикладных искусств, ремесл распространено убеждение, что для овладения ими необходимо затратить большие усилия на их изучение и на упражнение в них. Относительно же философии, напротив, в настоящее время, видимо, господствует предрассудок, что, — хотя из того, что у каждого есть глаза и руки, не следует, что он сумеет сшить сапоги, если ему дадут кожу и инструменты, — тем не менее каждый непосредственно умеет философствовать и рассуждать о философии, потому что обладает для этого меркой в виде своего природного разума, как будто он не обладает точно так же меркой для сапога в виде своей ноги. — Будто и впрямь овладение философией предполагает недостаток знаний и изучения и будто она кончается там, где последние начинаются. Философия часто считается формальным, бессодержательным знанием, и нет надлежащего понимания того, что все, что в каком-нибудь знании и в какой-нибудь науке считается истиной и по содержанию, может быть достойно этого имени только тогда, когда оно порождено философией; что другие науки, сколько бы они ни пытались рассуждать, не обращаясь к философии, они без нее не могут обладать ни жизнью, ни духом, ни истиной.

Что касается философии в собственном смысле, то мы видим, что для длинного пути образования, для столь же богатого, сколь и глубокого движения, в котором дух достигает знания, полным эквивалентом и столь же хорошим суррогатом, каким, скажем, цикорий расхваливается в качестве суррогата кофе, — считается непосредственное откровение божественного и здравый человеческий смысл, который не обременял и не развивал себя ни приобретением другого знания, ни философствованием в собственном смысле. Печально то, что незнание и даже бесцеремонное и лишенное вкуса невежество, неспособное сосредоточить свои мысли на каком-либо абстрактном предложении, а тем более на связи между несколькими предложениями, выдает себя то за свободу и терпимость мышления, а то и за гениальность. Точно так же, как теперь в философии, одно время гениальность, как известно, свирепствовала в поэзии. Но вместо поэзии, если в продукции этой гениальности был какой-нибудь смысл, она создавала тривиальную прозу или, когда выходила за ее пределы, — невразумительную риторику. Так и теперь естественное философствование, которое ставит себя выше понятия и за недостатком его считает себя созерцательным и поэтическим мышлением, выставляет па-показ произвольные комбинации воображения, которое только дезорганизуется мыслями, произведения — ни рыба, ни мясо, ни поэзия, ни философия.

Естественное же философствование, протекая по более спокойному руслу здравого человеческого смысла, потчует нас риторикой тривиальных истин. Когда ему ставят в упрек ничтожество этих истин, оно возражает, что смысл и осуществление — у него в сердце, и точно так же должно быть у других, так как оно считает, что, говоря о невинном сердце и чистой совести и т. п., оно вообще изрекает окончательные истины, против которых прекословить невозможно и от которых требовать чего-либо большего нельзя. Но тогда следовало позаботиться о том, чтобы лучшее не оставалось в недрах, а было извлечено из этой глубины наружу. От этого труда — высказывать последние истины такого сорта — давно можно было бы избавить себя; ведь их с давних пор можно найти, например, в катехизисе, в народных поговорках и т. д. — Легко уловить неопределенность или двусмысленность этих истин, и нередко можно показать их сознанию в нем самом прямо противоположные истины. Прилагая усилия выбраться из произведенной в нем путаницы, это сознание впадет в новую путаницу и, конечно, разразится заявлением, что, мол, как всем известно, дело обстоит именно

Если бы требовалось назвать царский путь к науке,

3. Писатель и публика

Так как то, благодаря чему существует наука, я усматриваю в самодвижении понятия, то, по-видимому, рассмотрение, показывающее, что приведенные и еще другие внешние стороны представлений нашего времени о природе и образе истины отклоняются от этого [моего взгляда], даже прямо противоположны ему, — такое рассмотрение не обещает благоприятного приема попытке изложить систему науки в данном определении. Но я не могу не принять в соображение, что если, например, иной раз самое лучшее в философии Платона видят в его мифах, не имеющих научной ценности, то бывали также времена, — а их называли даже временами восторженности, — когда аристотелевская философия ценилась за ее спекулятивную глубину, а

«Парменид»

Платона — величайшее, пожалуй, произведение искусства античной

диалектики

— считался истинным раскрытием и

положительным выражением божественной жизни

, и даже при большой тусклости того, что породил

экстаз

, этот плохо понятый экстаз на деле должен был быть не чем иным, как

чистым понятием

. — Далее, я не могу не принять в соображение также того, что самое лучшее в философии нашего времени само усматривает свою ценность в научности, и хотя другие понимают это иначе, оно фактически приобретает значение только благодаря научности. Следовательно, я могу также надеяться, что эта попытка отстоять для науки понятие и изложить ее в этой свойственной ей стихии сумеет найти себе признание в силу внутренней истины самой сути дела. Мы должны проникнуться убеждением, что истинное по природе своей пробивает себе дорогу, когда пришло его время, и что оно появляется лишь тогда, когда это время пришло, а потому оно никогда не появляется слишком рано и не находит публики незрелой. Точно так же мы должны проникнуться убеждением, что индивиду нужен этот эффект, дабы проверить для себя на нем то, что еще остается его уединенным делом, и дабы убеждение, которое носит еще лишь частный характер, испытать как нечто всеобщее. Но тут часто приходится отличать публику от тех, кто берет на себя роль ее представителей и поверенных. Публика во многих отношениях ведет себя иначе, чем эти последние, можно сказать, даже противоположно им. Если публика по добросердечию скорее на себя возьмет вину в том, что философское произведение ей не нравится, то те, [которые выдают себя за ее представителей], будучи уверены в своей компетентности, сваливают всю вину на писателя. Влияние на публику сопровождается меньшей болтовней (stiller), чем действия этих мертвых, погребающих своих мертвецов

Так как, впрочем, в эпоху, когда всеобщность духа так окрепла, а единичность, как и должно быть, стала гораздо равнодушнее, всеобщность также придерживается полного своего объема и развитого богатства и требует его, а участие, которое в общем произведении духа выпадает на долю деятельности индивида, может быть только незначительным, то индивид, как того требует уже природа науки, должен тем более забыть о себе; и хотя он должен стать тем, чем может, и делать то, что может, все же от него следует требовать тем меньше, чем меньше он сам смеет ждать от себя и требовать для себя.

Часть первая. Наука об опыте сознания

Введение

Естественно предполагать, что в философии, прежде чем приступить к самой сути дела, т. е. к действительному познаванию того, что поистине есть, необходимо заранее договориться относительно познавания, рассматриваемого как орудие, с помощью которого овладевают абсолютным, или как средство, при помощи которого его видят насквозь. Эта предусмотрительность, по-видимому, оправдана, с одной стороны, тем, что бывают различные виды познания, и среди них один мог бы оказаться пригоднее другого для достижения этой конечной цели, стало быть, возможен и неправильный выбор между ними, — с другой стороны, она оправдана и тем, что, так как познавание есть способность определенного вида и масштаба, то при отсутствии более точного определения его природы и границ, вместо неба истины можно овладеть облаками заблуждения. Эта предусмотрительность может, пожалуй, даже превратиться в убеждение, что все начинание, имеющее своей целью посредством познавания сделать достоянием сознания то, что есть в себе, нелепо в понятии своем и что между познаванием и абсолютным проходит граница, просто разобщающая их. Ибо если познавание есть орудие для овладения абсолютной сущностью, то сразу же бросается в глаза, что применение орудия к какой-нибудь вещи не оставляет ее в том виде, в каком она есть для себя, а, напротив, формирует и изменяет ее. Или, если познавание не есть орудие нашей деятельности, а как бы пассивная среда, сквозь которую проникает к нам свет истины, то и в этом случае мы получаем истину не в том виде, в каком она есть в себе, а в том, в каком она есть благодаря этой среде и в этой среде. В обоих случаях мы пускаем в ход средство, которым непосредственно порождается то, что противоположно его цели; или нелепость заключается скорее в том, что мы вообще пользуемся каким-либо средством. Правда, может казаться, будто этот недостаток устраним, если мы узнаем способ действия

орудия

, ибо такое знание дает нам возможность вычесть в итоге то, что в представлении, которое мы получаем об абсолютном при помощи орудия, принадлежит этому последнему, и таким образом получить истинное в чистом виде. Но эта поправка на деле лишь вернула бы нас к исходному положению. Ведь если мы отнимем от сформированной вещи то, что сделало с ней орудие, то эта вещь — в данном случае абсолютное — предстанет перед нами опять в том же самом виде, в каком она была и до этой, стало быть, ненужной, работы. Допустим, что орудие нужно вообще только для того, чтобы притянуть к себе с его помощью абсолютное, не внося в него при этом никаких изменений, — на манер того, как птичку притягивают палочкой, обмазанной клеем. В таком случае, если бы абсолютное само по себе еще не попало к нам в руки и не желало бы попасть, оно уж конечно посмеялось бы над этой хитростью. Ибо именно хитростью было бы в этом случае познавание, так как оно постоянно старалось бы сделать вид, что занято чем-то иным, нежели выявлением непосредственного, — а стало быть, не требующего стараний — отношения. Если же рассмотрение познавания, которое мы представляем себе как

Но если, из опасения заблуждаться, проникаются недоверием к науке, которая, не впадая в подобного рода мнительность, прямо берется за работу и действительно познает, то неясно, почему бы не проникнуться, наоборот, недоверием к самому этому недоверию, и почему бы не испытать опасения, что сама боязнь заблуждаться есть уже заблуждение. Фактически это опасение предполагает в качестве истины нечто, и весьма немалое, и опирается в своей мнительности и выводах на то, что само нуждается в предварительной проверке на истинность. А именно, оно предполагает

Этот вывод вытекает из того, что только абсолютное истинно или что только истинное абсолютно. Его можно отвергнуть, если уяснить, что такое познавание, которое, хотя и не познает абсолютного, как того хочет наука, тем не менее также истинно, и что познавание вообще, хотя бы оно и было неспособно постигнуть абсолютное, тем не менее может быть способно к усвоению другой истины. Но в конце концов мы убеждаемся, что такие разговоры вокруг да около сводятся к смутному различению абсолютно истинного от прочего истинного и что абсолютное, познавание и т. д. суть слова, которые предполагают значение, до которого еще нужно добраться.

Вместо того чтобы возиться с такого рода пустыми представлениями и фразами о познавании как орудии для овладения абсолютным, или как о среде, сквозь которую мы видим истину, и т. д., — с отношениями, к которым сводятся, пожалуй, все эти представления о познавании, отделенном от абсолютного, и об абсолютном, отделенном от познавания, — вместо того чтобы возиться с отговорками, которые научное бессилие черпает из предположения таких отношений для избавления себя от труда в науке и в то же время для того, чтобы придать себе вид серьезного и усердного труда, — вместо того чтобы мучиться с ответом на все это, можно было бы названные представления просто отбросить как представления случайные и произвольные и можно было бы даже рассматривать как обман связанное с этим употребление таких слов, как абсолютное, познавание, равно как объективное и субъективное и бесчисленное множество других, значение которых, как предполагают, общеизвестно. Ибо ссылка на то, что, с одной стороны, их значение общеизвестно, а с другой стороны, что, мол, даже располагают их понятием, по-видимому, скорее лишь предлог уйти от главного, т. е. от того, чтобы дать это понятие. С большим правом, напротив, можно было бы избавить себя от труда вообще обращать внимание на подобные представления и фразы, с помощью которых хотят отгородиться от самой науки; ибо они составляют лишь пустую иллюзию (eine leere Erscheinung) знания, которая рассеивается, как только выступает на сцену наука. Но наука, тем самым, что выступает на сцену, сама есть некоторое явление (Erscheinung); ее выступление еще не есть

Поскольку же предмет этого изложения — только являющееся знание, то кажется, будто само это изложение не есть свободная наука, развивающаяся в свойственной ей форме; но с этой точки зрения его можно рассматривать как тот путь, которым естественное сознание достигает истинного знания, или как тот путь, каким душа проходит ряд своих формообразований, как ступеней, предназначенных ей ее природой, дабы она приобрела чистоту духа, когда она благодаря полному познанию на опыте самой себя достигает знания того, что она есть в себе самой. Естественное сознание окажется лишь понятием знания или нереальным знанием. Но так как оно, напротив, непосредственно считает реальным знанием себя, то этот путь имеет для него негативное значение, и то, что составляет реализацию понятия, для него, напротив, имеет значение потери себя самого; ибо оно теряет на этом пути свою истину. Вот почему на этот путь можно смотреть как на путь

A. Сознание

I. Чувственная достоверность или «это» и мнение

Знание, прежде всего или непосредственно составляющее наш предмет, может быть только непосредственным знанием,

знанием непосредственного

или

сущего

. Мы должны поступать точно так же

непосредственно

или

воспринимающе

, следовательно, в нем, как оно представляется нам, ничего не изменять и постигать без помощи понятия.

Конкретное содержание

чувственной достоверности

придает ей непосредственно видимость

богатейшего

познания, больше того, видимость познания бесконечного богатства, для которого одинаково не найти предела как тогда, когда в пространстве и во времени, где оно простирается, мы

выходим

наружу, так и тогда, когда мы берем какую-нибудь долю этого изобилия и путем деления

входим внутрь

ее. Кроме того, чувственная достоверность имеет видимость

самой подлинной

достоверности; ибо она еще ничего не упустила из предмета, а имеет его перед собой во всей его полноте. Но на деле эта

достоверность

сама выдает себя за

истину

самую абстрактную и самую бедную. О том, что она знает, она говорит только: оно

есть

; и ее истина заключается единственно в

бытии

вещи (Sache). Со своей стороны, сознание в этой достоверности имеется только как чистое

«я»

; или:

я есмь

тут только как чистый

«этот»

, а предмет равным образом — только как чистое

«это»

. Я,

«этот»

, достоверно знаю

эту

вещь не потому, что я как сознание при этом развивался и многосторонне приводил в движение мысль. И не потому, что

вещь

, которую я достоверно знаю, в силу множества различаемых свойств, сама по себе есть богатое отношение или многообразное отношение к другим. Ни то, ни другое не имеет никакого дела с истиной чувственной достоверности; ни «я», ни вещь здесь не имеют значения многообразного опосредствования — «я» не имеет значения многообразного процесса представления или мышления, и вещь не имеет значения многообразных свойств, — вещь

есть

; и она

есть

только потому, что она есть; она есть, — это то, что существенно для чувственного знания, и это чистое

бытие

или эта простая непосредственность составляет

истину

вещи. Точно так же достоверность как

Но в

1. Предмет этой достоверности

Это различие сущности и примера, непосредственности и опосредствования проводим не только мы, но находим его в самой чувственной достоверности, и его надо принять в той форме, в какой оно есть в чувственной достоверности, а не так, как мы его только что определяли. Одно в ней устанавливается как простое непосредственно сущее, или как сущность, это —

предмет

, а другое — как несущественное и опосредствованное, которое в ней есть не

в себе

, а через нечто иное, это — «я»,

некоторое знание

, знающее предмет только потому, что

он

есть, и могущее быть, а также и не быть. Но предмет

есть

истинное и сущность; он

есть

, безразлично к тому, знают ли его или нет; он остается и тогда, когда его не знают; но знания нет, если нет предмета.

Таким образом, предмет следует рассматривать [выясняя вопрос], действительно ли он есть в самой чувственной достоверности в качестве такой сущности, за которую она его выдает; соответствует ли понятие о нем, что он есть сущность, тому, как он в этой достоверности наличествует. Для этого нам не нужно рефлектировать и размышлять о том, чем он мог бы быть поистине, а нужно только его рассматривать так, каков он в чувственной достоверности.

Следовательно,

ей

самой надо задать вопрос:

что такое «это»?

Если мы возьмем его в двойном виде его бытия, как

«теперь»

и как

«здесь»

, то диалектика, которая ему присуща, получит столь же понятную форму, как и само «это». На вопрос:

что такое «теперь»?

мы, таким образом, ответим, например:

«теперь» — это ночь

. Чтобы проверить истину этой чувственной достоверности, достаточно простого опыта. Мы запишем эту истину; от того, что мы ее запишем, истина не может проиграть, как не может она проиграть от того, что мы ее сохраняем. Если мы опять взглянем на записанную истину

теперь, в этот полдень

, мы должны будем сказать, что она выдохлась.

«Теперь», которое есть ночь,

сохраняется

, это значит, что оно трактуется как то, за что оно выдается, — как нечто

сущее

; но оно оказывается, напротив, не сущим. Само «теперь», конечно, остается, но как такое «теперь», которое не есть ночь. Точно так же оно сохраняется в отношении дня, который есть теперь как такое «теперь», которое есть также и не день, т. е. как нечто

Мы и о чувственном

2. Субъект чувственной достоверности

Итак, сила ее истины заключается теперь в «я», в непосредственности моего

видения, слышания

и т. д.; исчезновение единичного «теперь» и «здесь», которое мы подразумеваем, задерживается (abgehalten) тем, что я удерживаю (fest halte) их.

«Теперь»

— это

день

, потому что я его вижу;

«здесь»

— это

дерево

, по той же причине. Но в этом отношении чувственная достоверность испытывает на себе ту же диалектику, что и в прежнем.

Я, «этот»

, вижу дерево и

утверждаю, что дерево

это

«здесь»

; но

другой «я»

видит дом и утверждает, что «здесь» — это не дерево, а дом. Обе истины удостоверяются одним и тем же, а именно непосредственностью видения, а также уверенностью и заверениями обеих истин относительно их знания; но одна истина исчезает в другой.

То, что здесь не исчезает, есть

«я»

в качестве

всеобщего

, чье видение есть видение не дерева и не этого дома, а простое видение, которое, будучи опосредствовано негацией этого дома и т. д., тем самым столь же просто и равнодушно к тому, что еще может служить примером, — к дому, дереву. «Я» есть только всеобщее «я», так же как

«теперь», «здесь»

или

«это»

вообще; я подразумеваю, конечно, некоторого

единичного «я»

, но подобно тому, как я не могу выразить словами, что я подразумеваю под «теперь», «здесь», точно так же я не могу выразить словами, что я подразумеваю под «я». Говоря

«это», «здесь», «теперь»

или некоторое

«единичное»

, я говорю:

все, «эти», все «здесь», «теперь», «единичные»

; точно так же говоря «я», «этот

единичный я»

, я говорю вообще:

все, «я»

; каждый есть то, что я говорю:

«я», «этот единичный я»

. Если науке в качестве пробного камня, на котором она не могла бы просто удержаться, предъявляется требование — так называемую

«эту вещь»

, или

какого-нибудь «этого человека»

дедуцировать, конструировать, априори найти, — или как бы это ни называлось, — то было бы справедливо, чтобы это требование

выразило словами

, какую

«эту

вещь» или какого

«этого я»

оно подразумевает; но выразить словами это невозможно.

3. Опыт чувственной достоверности

Итак, чувственная достоверность на опыте узнает, что ее сущность — ни в предмете, ни в «я» и что непосредственность не есть непосредственность ни того, ни другого; ибо то, что я подразумеваю, есть и в том и в другом скорее нечто несущественное, а предмет и «я» суть те всеобщности, в которых не остаются или не имеются подразумеваемые мною «теперь», «здесь» и «я». Это приводит нас к тому, что устанавливаем как сущность чувственной достоверности ее самое, взятую в целом, — уже не один лишь какой-нибудь момент ее, как было в тех двух случаях, где ее реальностью должен был быть сперва предмет, противоположный «я», а потом — «я». Следовательно, только сама чувственная достоверность

в целом

придерживается себя как

непосредственности

, и тем самым исключает из себя всякое противоположение, которое имело место в предшествующем.

Таким образом, этой чистой непосредственности нет больше никакого дела до инобытия «здесь» как дерева, переходящего

в

некоторое «здесь», которое есть не дерево, нет больше дела до инобытия «теперь» как дня, переходящего в некоторое «теперь», которое есть ночь, или до какого-нибудь другого «я», для которого нечто другое есть предмет. Истина чистой непосредственности сохраняется как остающееся равным себе самому отношение, которое не проводит никакого различия между «я» и предметом в смысле существенности и несущественности и в которое поэтому вообще не может проникнуть никакое различие. Я,

«этот»

, утверждаю, следовательно, что

«здесь»

— это

дерево

, и не поворачиваюсь так, чтобы

«здесь»

стало для меня

не-деревом

; я не обращаю также внимания на то, что какой-нибудь

другой «я»

видит

«здесь»

как

не-дерево

или что я сам в другой раз принимаю «здесь» за не-дерево и «теперь» — за «не-день»; я есмь чистое созерцание: я про себя остаюсь при том [мнении], что «теперь» — это день, или что «здесь» — это дерево, а также не сравниваю самих «здесь» и «теперь» друг с другом, но держусь

одного

непосредственного отношения: «теперь» — это день.

Итак, раз эта достоверность более не желает подойти к нам, когда мы обращаем ее внимание на «теперь», которое есть ночь, или на «я», для которого оно есть ночь, то мы подойдем к ней и заставим ее показать нам то «теперь», которое утверждается. Мы должны заставить

Показывают

Итак, в этом указывании мы видим только движение и следующий ход его: 1. Я указываю на

II. Восприятие или вещь и иллюзия

Непосредственная достоверность не принимает для себя истинного (nimmt sich nicht das Wahre), ибо ее истина — это всеобщее; она же хочет принять (nehmen)

«это»

. Восприятие (Wahrnehmung), напротив, принимает как всеобщее то, что для него есть сущее. Так же, как всеобщность есть вообще принцип восприятия, точно так же всеобщи его моменты, непосредственно в нем различающиеся: «я» есть всеобщее «я», и предмет есть всеобщий предмет. Этот принцип

возник

для нас, и наше принимание восприятия не есть уже поэтому являющееся принимание, как в чувственной достоверности, а необходимое. В возникновении принципа в то же время осуществили свое становление оба момента, которые

выпадают

только в своем явлении, а именно: один момент — движение указывания, другой момент — то же движение, но как [нечто] простое; первый — процесс

восприятия

, второй —

предмет

. Предмет по существу есть то же, что и движение; движение есть развертывание и различение моментов, предмет — нахождение их в совокупности. Для нас или в себе всеобщее как принцип есть

сущность

восприятия, а по отношению к этой абстракции обе различенные стороны — воспринимающее и воспринимаемое — составляют

несущественное

. Но на деле, так как и то и другое сами суть всеобщее или сущность, то оба они существенны; а так как они относятся друг к другу как противоположные, то в этом соотношении только одно может быть существенным, и различие существенного и несущественного следует распределить между ними. Одно, определенное как [нечто] простое, предмет, есть сущность, безразлично, воспринимается он или нет; процесс же восприятия как движение есть то непостоянное, которое может быть или не быть, а также то, что несущественно.

Нам нужно теперь точнее определить этот предмет и вкратце развить это определение из полученного результата; о более подробном развитии здесь речь не идет. Так как его принцип, всеобщее, в своей простоте есть

опосредствованный

принцип, то предмет должен выразить это как ему присущую природу; в силу этого он проявляет себя как

1. Простое восприятие вещи

Итак «это» установлено как

«не это»

или как

снятое

и, следовательно, не как ничто, а как

ничто некоторого содержания

, а именно «этого». Таким образом, само чувственное еще имеется налицо, но не так как оно должно было бы быть в непосредственной достоверности, [т. е.] в качестве подразумеваемого единичного, а в качестве всеобщего или в качестве того, что определяется как свойство. Снятие проявляет свое подлинное двойное значение, которое мы видели в негативном: оно есть процесс негации и в то же время

сохранение

; ничто как ничто

«этого»

, сохраняет непосредственность, оно даже чувственно, но есть непосредственность всеобщая. — Но бытие есть некоторое всеобщее в силу того, что имеет в себе опосредствование или негативное; так как оно

выражает

это в своей непосредственности, оно есть

различенное, определенное

свойство. Тем самым в то же время установлено

много

таких свойств, из коих каждое есть негативное свойство других. Так как они выражены в

простоте

всеобщего, то эти

определенности

, — которые, собственно говоря, суть свойства только благодаря определению, добавленному позже, — соотносятся

с самими собою, безразличны

друг к другу, каждая для себя, независимо от других. Но сама всеобщность, простая, себе самой равная, опять-таки различается и независима от этих своих определенностей; она есть чистая

среда

, в которой суть все эти определенности, следовательно, в ней как в некотором

простом

единстве

проникают

друг друга, не приходя, однако, в

соприкосновение

; ибо именно благодаря участию в этой всеобщности они равнодушны для себя. — Эта абстрактная всеобщая среда, которую можно назвать

вещностью

вообще или

чистой сущностью

, есть не что иное как

«здесь»

и

«теперь»

в том виде, в каком они оказались, т. е. как

простая совокупность

многих [ «здесь» и «теперь»], но эти многие в самой

своей определенности

суть

просто всеобщие

. Эта соль есть однократно-простое (einfach) «здесь» и в то же время она многократна (vielfach): она — белая, а

также

острого вкуса, а

также

кубической формы, а

В полученном отношении впервые подмечен и развит лишь характер положительной всеобщности; но предстоит еще одна сторона, которую также необходимо принять во внимание. А именно: если бы эти многочисленные свойства были безусловно безразличны [друг к другу] и если бы они соотносились исключительно только с самими собою, они не были бы

В совокупности этих моментов вещь как истина восприятия (als die Wahre der Wahrnehmung) завершена, насколько необходимо развить это здесь. Она есть α) безразличная пассивная всеобщность «также» (das Auch) многих свойств или, лучше сказать,

2. Противоречивое восприятие вещи

Такова вещь восприятия; и сознание определено как то, что воспринимает, поскольку эта вещь есть его предмет; оно должно только принять (nehmen) его и относиться как чистое постижение; то, что для него благодаря этому получается, есть истинное (das Wahre). Если бы при этом принимании само сознание как-нибудь действовало, оно такой прибавкой или вычетом изменяло бы истину. Так как предмет есть истинное и всеобщее, самому себе равное, сознание же есть для себя изменчивое и несущественное, то с ним может случиться, что оно неправильно постигнет предмет и впадет в иллюзию. Воспринимающее обладает сознанием возможности иллюзии; ибо во всеобщности, которая есть принцип, само инобытие непосредственно для него, но как ничтожное, снятое. Поэтому его критерий истины состоит в равенстве с самим собой, а его поведение — в том, чтобы постигать как равное с самим собой. Так как для него в то же время существует (ist) разное, то оно есть некоторое соотнесение разных моментов его постижения; но если в этом сравнении обнаруживается неравенство, то это не есть неистинность предмета (ибо он есть то, что равно себе самому), а есть неистинность процесса восприятия.

Посмотрим теперь какой опыт совершает сознание в своем действительном процессе восприятия.

Для нас

этот опыт содержится в только что данном развитии предмета и отношения к нему сознания; и он будет только развитием имеющихся тут противоречий. — Предмет, который я воспринимаю (den ich aufnehme), предстает как

чистая единица

; я также замечаю (werde ich… gewahr) в нем свойство, которое

всеобще

, а благодаря этому выходит за пределы единичности. Первое бытие предметной сущности как некоторой единицы не было, следовательно, его истинным бытием; так как

предмет

есть истинное, то неистинность относится ко мне, а постижение было неправильным. В силу

всеобщности

свойства я должен предметную сущность принимать скорее как некоторую

общность

(Gemeinshaft) вообще. Я воспринимаю, дальше, свойство как

определенное, противоположное

другому и исключающее его. Следовательно, на деле я неправильно постигал предметную сущность, когда я определял ее как некоторую

Итак, сознание необходимо проходит опять по этому кругу, но вместе с тем проходит иначе, чем в первый раз. А именно, оно на опыте узнало относительно процесса восприятия, что результат и истинное в нем есть его растворение или рефлексия из истинного в себя самого. Тем самым определилось для сознания, каково по существу его воспринимание, а именно, оно есть простое чистое постижение, а в своем достижении сознание вместе с тем рефлектируется в себя из истинного. Это возвращение сознания в самого себя, непосредственно вмешивающееся в чистое постижение, — ибо оно оказалось существенным для процесса восприятия, — изменяет истинное. Сознание в то же время признает эту сторону как свою и принимает ее на себя, благодаря чему, следовательно, оно получит истинный предмет чистым. — Таким образом, теперь, как это было в чувственной достоверности, в процессе восприятия имеется сторона, показывающая, что сознание оттесняется обратно в себя, но прежде всего не в том смысле, в каком это было при чувственной достоверности, [т. е.] как если бы истина воспринимания относилась к сознанию, а напротив — оно признает, что неистинность, которая при этом получается, относятся к нему. Но благодаря этому признанию оно в то же время способно снять эту неистинность; оно различает свое постижение истинного от неистинности своего воспринимания, исправляет неистинность, и поскольку оно само предпринимает (vornimmt) это исправление, истина как истина (Wahrheit) воспринимания (Wahrnehmen), без сомнения, относится к сознанию. Поведение сознания, которое мы должны теперь рассмотреть, следовательно, таково, что оно уже не просто воспринимает, а сознает также свою рефлексию в себя и отделяет ее от самого простого постижения.

Итак, прежде всего я замечаю (ich werde gewahr) вещь как «одно» и должен удержать ее в этом истинном (wаhren) определении; если в движении воспринимания встречается что-нибудь противоречащее этому, то это следует признать моей рефлексией. В восприятии обнаруживаются также разнообразные свойства, которые кажутся свойствами вещи; однако вещь есть «одно», и относительно этого разнообразия; благодаря которому она перестает быть «одним», мы сознаем, что оно исходит от нас. Следовательно, на деле эта вещь — белая только в наших глазах, а также острая — на наш вкус, а также кубическая — на наше осязание и т. д. Все разнообразие этих сторон мы берем не из вещи, а из себя; они, таким образом, распадаются для нас соответственно нашему глазу, совершенно отличному от языка, и т. д. Мы тем самым представляем собой всеобщую среду, в которой такие моменты обособляются и суть для себя. Благодаря тому, следовательно, что определенность — быть всеобщей средой — мы рассматриваем как нашу рефлексию, мы сохраняем равенство вещи с самой собой и ее истину, состоящие в том, что вещь есть «одно».

Но эти разнообразные стороны, которые сознание принимает на себя, определенны — каждая для себя рассматривается так, как она находится во всеобщей среде; белое есть только в противоположении черному и т. д., и вещь есть «одно» именно в силу того, что она противополагает себя другим [вещам]. Но она исключает из себя другие не постольку, поскольку она есть «одно», — ибо быть «одним» означает всеобщее соотнесение себя с собою, и благодаря тому, что она есть «одно», она, напротив, равна всем, — а исключает их в силу определенности. Следовательно, вещи сами суть в себе и для себя определенные вещи; они обладают свойствами, которыми они отличаются от других вещей. Так как свойство есть собственное свойство вещи или определенность, присущая ей самой, то она обладает не одним свойством. Ибо, во-первых, вещь есть истинная вещь, она есть в себе самой; а то, что в ней есть, есть в ней в качестве ее собственной сущности, а не в силу других вещей; следовательно, определенные свойства суть, во-вторых, не только в силу других вещей и для других вещей, а суть в ней самой; но они определенные свойства в ней только благодаря тому, что их несколько и они друг от друга отличаются; и в-третьих, так как они суть, таким образом, в вещности, то они суть в себе и для себя и равнодушны друг к другу. Следовательно, поистине сама вещь — белая, а также кубическая, а также острая и т. д., или: вещь есть «также» (das Auch), или всеобщая среда, в которой множество свойств существуют одно вне другого, не касаясь и не снимая друг друга; и вещь, принимаемая таким образом, принимается как истинное (als das Wahre genommen).

3. Движение к безусловной всеобщности и к царству рассудка

Итак, и из этого второго образа действия в воспринимании, — т. е. принимать вещь как истинное с самим собой равное, а себя — за неравное, за то, что уходит из равенства в себя, — сознание само уходит, и предмет есть для него теперь это движение в целом, прежде распределявшееся между предметом и сознанием. Вещь есть «одно», рефлектированное и себя, она есть для себя; но она есть также для чего-то другого; и притом она есть иное для себя, когда она — для другой вещи. Поэтому вещь есть для себя и также для чего-то другого — двойное разное бытие. Но она есть также «одно»; но бытие «одним» противоречит этому ее разнообразию; поэтому сознанию следовало бы опять принять на себя это сведение в «одно» и держать его отдельно от вещи. Оно, следовательно, должно было бы сказать, что вещь, поскольку она есть для себя, не есть для другого. Но самой вещи также свойственно бытие одним, как узнало сознание на опыте; вещь по существу рефлектирована в себя. Следовательно, «также», или равнодушное различие, относится, конечно, в такой же мере к вещи, как и бытие одним; но так как оба различны, то — не к одной и той же вещи, а к разным вещам: противоречие, которое вообще имеется в предметной сущности, распределяется между двумя предметами. Следовательно, вещь есть, конечно, в себе и для себя, она равна себе самой, но это единство с самой собою нарушается другими вещами; таким образом сохраняется единство вещи и в те же время сохраняется инобытие вне ее, равно как и вне сознания.

Хотя теперь противоречие предметной сущности распределено между разными вещами, все же поэтому в самой обособленной единичной вещи появляется различие. — Разные вещи установлены, следовательно, для себя; и столкновение оказывается в них столь взаимным, что каждая различается не от себя самой, а только от другой. Но тем самым каждая сама определена как нечто различенное и имеет в себе существенное различие от других [вещей]; но вместе с тем не в том смысле, будто это есть противоположение в ней самой, а она для себя есть простая определенность, которая составляет ее существенный, отличающий ее от других [вещей] характер. Правда, так как в ней имеется разнообразие, оно на деле необходимо в ней как действительное различие многообразных свойств. Однако, так как определенность составляет сущность вещи, благодаря чему она отличается от других [вещей] и есть для себя, то эти прочие многообразные свойства суть несущественное. Таким образом, у вещи в ее единстве имеется, правда, двойное «поскольку», но неравной ценности. Благодаря этому эта противоположенность не превращается в действительное противоположение самой вещи, а поскольку вещь благодаря своему абсолютному различию приходит к противоположению, последнее имеется у нее по отношению к некоторой другой вещи вне ее. Хотя прочее многообразие также необходимо содержится в вещи, так что оно не может в ней отсутствовать, но оно для нее несущественно.

Эта определенность, которая составляет существенный характер вещи и отличает ее от всех Других [вещей], теперь определена в том смысле, что вещь благодаря этому противоположна другим [вещам], но в этой противоположности должна сохраняться для себя. Однако вещь, или для себя сущее «одно», лишь постольку такова, поскольку она не соотносится с другими [вещами] как противоположная им; ибо в этом соотношении, напротив, установлена связь с другой [вещью], а связь с другой [вещью] есть прекращение для-себя-бытия. Именно благодаря абсолютному характеру и своему противоположению она находится в отношении к другим [вещам] и по существу есть только это нахождение в отношении; но отношение есть негация ее самостоятельности, и вещь, напротив, погибает из-за своего существенного свойства.

Необходимость для сознания опыта, говорящего, что вещь погибает именно из-за определенности, которая составляет ее сущность и ее для-себя-бытие, можно вкратце, согласно простому понятию, рассматривать следующим образом. Вещь установлена как для-себя-бытие или как абсолютная негация всякого инобытия, значит, как абсолютная, только к себе относящаяся негация; но относящаяся к себе негация есть снятие себя самой, т. е. вещь имеет свою сущность в некотором ином. Фактически определение предмета, каким он оказался, ничего другого и не содержит; он должен обладать некоторым существенным свойством, составляющим его простое для-себя-бытие, но при этой простоте в нем самом должно быть также разнообразие, которое хотя и необходимо, но не должно составлять существенную определенность. Но это есть различение, которое заключается еще только в словах; несущественное, которое, однако, должно быть в то же время необходимым, само себя снимает, или: оно есть то, что только что было названо негацией самого себя.

Тем самым отпадает последнее «поскольку», отделявшее для-себя-бытие от бытия для другого; предмет (Gegenstand) в одном и том же аспекте есть скорее противоположное (Gegenteil) себе самому: он есть для себя, поскольку он есть для другого, и есть для другого, поскольку он есть для себя. Он есть для себя, рефлектирован в себя, есть «одно»; но это бытие для себя, рефлектированность в себя, бытие «одним» установлено в некотором единстве с противоположным ему — с бытием для чего-то иного, и потому установлено только как снятое; или: это для-себя-бытие столь же несущественно, как и то, что единственно должно было быть несущественным, т. е. отношение к другому.

III. Сила и рассудок, явление и сверхчувственный мир

В диалектике чувственной достоверности для сознания исчезли слышание, видение и т. д., и как воспринимание оно пришло к мыслям, которые, однако, оно впервые связывает в безусловно-всеобщем. Это безусловное само в свою очередь было бы не чем иным, как односторонней

крайностью для-себя-бытия

, если бы оно воспринималось как спокойная простая сущность, ибо в таком случае ему противостояла бы не-сущность; но соотнесенное с этой последней, оно само было бы несущественно, и сознание не вышло бы из иллюзии воспринимания; однако это безусловное оказалось таким, которое из этого обусловленного для-себя-бытия ушло обратно в себя. — Это безусловное всеобщее, которое уже теперь есть истинный предмет сознания, еще остается

предметом

его; оно еще не овладело своим

понятием

как

понятием

. Между тем и другим надо проводить существенное различие; для сознания предмет ушел из отношения к другому обратно в себя и поэтому стал а

себе

понятием; но сознание для себя самого еще не есть понятие, и потому в указанном рефлектированном предмете оно не узнает себя.

Для нас

этот предмет обнаружился через движение сознания в том смысле, что сознание вплетено в его становление, и рефлексия на ту и другую сторону — одна и та же, т. е. она только одна. Но так как сознание в этом движении имело своим содержанием только предметную сущность, а не сознание как таковое, то результат для него надо усмотреть в значении предметного, и сознание — еще отступающим назад от того, что получилось в становлении, и поэтому последнее как предметное есть для него сущность.

Тем самым рассудок, правда, снял свою собственную неистинность и неистинность предмета; и то, что обнаружилось ему благодаря этому, есть понятие истинного как

в себе

сущего истинного, которое еще не есть понятие, или лишено

для-себя-бытия

сознания, и которое рассудок, не узнавая себя в этом, предоставляет ему самому. Это истинное приводит в движение свою сущность для себя самого, так что сознание не принимает участия в его свободной реализации, а только наблюдает за ней и просто постигает ее. Следовательно, сперва

Результатом было безусловно-всеобщее, прежде всего в том негативном и абстрактном смысле, что сознание подвергало свои односторонние понятия негации и абстрагированию, т. е. отказывалось от них. Но результат заключает в себе то положительное значение, что в нем непосредственно, как одна и та же сущность, установлено единство

Но так как это безусловно-всеобщее есть предмет для сознания, то в нем выступает различие формы и содержания; и в виде содержания эти моменты выглядят так, как они впервые предстали: с одной стороны, всеобщая среда многих существующих материй, а с другой стороны, рефлектированное в себя «одно», в котором их самостоятельность уничтожена. Первая есть растворение самостоятельности вещи или пассивность, которая есть бытие для иного, второе же есть для-себя-бытие. Посмотрим, как эти моменты проявляются в безусловной всеобщности, которая составляет их сущность. Прежде всего выясняется, что благодаря тому, что они суть только в этой всеобщности, они вообще более не отделены друг от друга, а по существу суть стороны, снимающие себя в себе самих, и установлен только переход их друг в друга.

1. Сила и игра сил

Итак, один момент является как односторонне выступившая сущность, как всеобщая среда или устойчивое существование самостоятельных материй. Но

самостоятельность

этих материй есть не что иное, как эта среда; или: это

всеобщее

от начала до конца есть

множественность

таких разных всеобщих. Но [сказать, что] всеобщее само по себе состоит в нераздельном единстве с этой множественностью, значит: каждая такая материя находится там, где и другие; они взаимно проникают Друг друга, не приходя в соприкосновение, потому что, наоборот, многократно различенное точно так же самостоятельно. Этим в то же время установлена также их чистая пористость или их снятость. Эта снятость или сведение этого разнообразия к

чистому для-себя-бытию

есть в свою очередь не что иное, как сама среда, а эта последняя есть

самостоятельность

различий. Другими словами, самостоятельно установленные [материи] переходят непосредственно в свое единство, а их единство непосредственно переходит в развертывание, и это последнее в свою очередь — назад, в сведение. Но это движение и есть то, что называется

силой

: один момент ее, а именно сила как распространение самостоятельных материй в их бытии, есть ее

внешнее проявление

; она же как исчезаемость (Verschwundensein) их есть сила,

оттесненная

из своего внешнего проявления

обратно

в себя, или

сила в собственном смысле

. Но, во-первых, оттесненная обратно в себя сила

должна

внешне проявляться; и, во-вторых, во внешнем проявлении она точно так же есть

внутри себя

самой сущая сила, как в этом бытии внутри себя самой она есть внешнее проявление. — Так как мы таким образом оба момента сохраняем в их непосредственном единстве, то собственно рассудок, которому принадлежит понятие силы, есть

то понятие

, которое несет различенные моменты как различенные; ибо

в ней самой

они не должны быть различенными: различие, следовательно, имеется только в мысли. — Другими словами, выше было установлено всего лишь понятие силы, а не реальность ее. Но на самом деле сила есть безусловно-всеобщее, которое в себе самом есть то же, что и

Игра обеих сил состоит, таким образом, в том, что они определены противоположным образом и существуют в этом определении друг для друга, а также в том, что происходит абсолютный, непосредственный обмен определениями, — переход, благодаря которому только и существуют эти определения, в коих силы выступают как будто

Дабы еще более проникнуть в понятие этого движения, мы можем обратить внимание еще на то, что сами различия выступают в двойном различии:

Из этого видно, что понятие силы благодаря удвоению в две силы становится

2. Внутреннее

Поскольку мы рассматриваем

первое

всеобщее как

понятие

рассудка, где сила еще не есть для себя, постольку теперь

второе

всеобщее есть ее

сущность

, как она проявляется б

себе

и

для себя

. Или, наоборот, если мы рассматриваем первое всеобщее как то

непосредственное

, которое должно было быть

действительным

предметом для сознания, то это второе всеобщее определено как

негативное

чувственно-предметной силы; оно есть сила как она есть в своей истинной сущности лишь в качестве

предмета рассудка

; первое всеобщее было бы оттесненной обратно в себя силой или силой в качестве субстанции; а это второе всеобщее есть

«внутреннее»

вещей как

«внутреннее»

, которое тождественно с понятием как понятием.

(α) Сверхчувственный мир

Эта подлинная сущность вещей определилась теперь таким образом, что она не есть непосредственно для сознания, а что это последнее имеет опосредствованное отношение к «внутреннему» и в качестве рассудка

проникает взором сквозь этот средний термин игры сил к истинной скрытой основе

(Hintergrund)

вещей

. Средний термин, смыкающий оба крайние, рассудок и «внутреннее», есть развитое

бытие

силы, которое для самого рассудка теперь уже есть

исчезание

. Оно называется поэтому

явлением

(Erscheinung), ибо видимостью (Shein) мы называем то

бытие

, которое непосредственно в себе самом есть

небытие

. Но оно — не только видимость, но и явление, некоторое

целое

видимости. Именно это

целое

как целое, или

всеобщее

, и составляет

«внутреннее», игру сил как рефлексию

его в себя самого. В нем для сознания предметно установлены сущности восприятия так, как они суть в себе, т. е. как моменты, которые, не имея покоя и бытия, превращаются непосредственно в противоположное, — «одно» непосредственно превращается во всеобщее, существенное — непосредственно в несущественное и обратно. Эта игра сил есть поэтому развившееся негативное; но истина его есть положительное, т. е.

всеобщее, в-себе-сущий

предмет. —

Бытие

его

для

сознания опосредствовано движением

явления

, в котором

бытие восприятия

и чувственно-предметное вообще имеют только негативное значение, сознание, следовательно, отсюда рефлектируется в себя как в истинное, но в качестве сознания снова возводит это истинное в предметное

«внутреннее»

и различает эту рефлексию вещей от своей рефлексии в себя самого, так же, как и опосредствующее движение есть для него еще некоторое предметное движение. Посему это «внутреннее» есть для сознания некоторый крайний термин по отношению к нему; но оно для него потому истинное, что сознание в нем как в [бытии] в себе обладает вместе с тем достоверностью себя самого или моментом своего для-себя-бытия; но этого основания оно еще не сознает, ибо

для-себя-бытие

, которое само по себе должно содержать «внутреннее», было бы не чем иным, как негативным движением; но это последнее для сознания остается еще

В этом

Таким образом,

(β) Закон как различие и одноименность

Это царство законов хотя и есть истина рассудка, имеющая своим

содержанием

различие, которое есть в законе, но в то же время оно — лишь

первая истина

рассудка и не заполняет явления. Закон в нем налицо, но он не составляет полного наличия явления; при всегда иных обстоятельствах он имеет всегда иную действительность. Поэтому явлению остается

для себя

одна сторона, которая не находится во «внутреннем»; другими словами, явление поистине еще не установлено как

явление

, как

снятое

для-себя-бытие. Этот недостаток закона должен точно так же сказаться в нем самом. А недостает ему, видимо, того, что в нем самом имеется, правда, различие, но как различие всеобщее, неопределенное. Поскольку же он есть не закон (

das

Gesetz) вообще, а некоторый закон (

ein

Gesetz), у него есть определенность; и, следовательно, имеется неопределенно

много

законов. Однако эта множественность скорее сама есть недостаток; а именно, она противоречит принципу рассудка, для которого как для сознания простого «внутреннего» всеобщее в себе

единство

есть то, что истинно. Поэтому он, напротив, должен свести эти многие законы

к одному

закону (

ein

Gesetz), как, например, закон, согласно которому падает камень, и закон, согласно которому движутся небесные тела, понимаются как

один

закон. Но с этим совмещением (Ineinanderfallen) законы утрачивают свою определенность; закон становится все более поверхностным, и на деле поэтому обнаруживается не единство

данных определенных

законов, а некоторый закон, упускающий их определенность; подобно тому, как один закон, который объединяет в себе законы падения тел на земле и небесного движения на деле не выражает их обоих. Объединение всех законов [в закон] о

всеобщем притяжении

не выражает никакого содержания, кроме именно

голого понятия самого закона

, которое в нем установлено как

сущее

. Всеобщее притяжение говорит только о том, что

все

обладает

некоторым постоянным различием

по отношению к

другому

[различию]. Рассудок мнит при этом, будто он нашел всеобщий закон, выражающий всеобщую действительность

Таким образом, определенным законам противостоит всеобщее притяжение или чистое понятие закона. Поскольку это чистое понятие рассматривается как сущность или как истинное «внутреннее»,

Вследствие этого закон наличествует двояким образом — один раз как закон, в котором различия выражены как самостоятельные моменты; другой раз — в форме

(γ) Закон чистого различия, мир наизнанку

Эта смена, таким образом, не есть еще смена самой сути дела; она проявляется скорее как

чистая смена

именно благодаря тому, что

содержание

моментов смены остается тем же. Но так как

понятие

как понятие рассудка есть то же, что

«внутреннее»

вещей, то

эта смена

становится для рассудка

законом «внутреннего». Закон самого явления

, как

узнает

, следовательно, рассудок

на опыте

, состоит в том, что возникают различия, которые не есть различия; другими словами, что

одноименное отталкивается

от себя; и точно так же, что различия суть только такие различия, которые в действительности не есть различия и снимают себя; иначе говоря, что

неодноименное притягивается

. — Получается некоторый

второй закон

, содержание коего противоположно тому, что прежде было названо законом, т. е. постоянному остающемуся себе равным различию; ибо этот новый закон выражает, напротив, то, что

одинаковое становится неодинаковым, а неодинаковое — одинаковым

. Понятие ждет от безмыслия, что оно сведет вместе оба закона и осознает их противоположение. — Второй закон есть, конечно, также закон или внутреннее себе самому равное бытие, но равенство себе самому есть скорее равенство неравенства, постоянство непостоянства. — В игре сил этот закон обнаружился именно как этот абсолютный переход, или чистая смена;

одноименное

, сила,

разлагается

на противоположность, которая сперва кажется некоторым самостоятельным различием, но, как оказывается на деле,

не есть различие

; ибо отталкивается от самого себя именно

одноименное

, а то, что оттолкнулось, поэтому по существу притягивается, ибо оно есть

то же самое

; так как сделанное различие не есть различие, оно, следовательно, опять снимает себя. Тем самым оно проявляется как различие

самой сути дела

или как абсолютное различие, и это различие

сути дела

есть, следовательно, не что иное, как то одноименное, которое оттолкнулось от себя, и поэтому устанавливает лишь противоположность, которая не есть противоположность.

Благодаря этому принципу первое сверхчувственное, покоящееся царство законов, непосредственное отображение воспринимаемого мира обращается в свою противоположность; закон был вообще тем, что

Согласно закону этого мирра наизнанку,

При поверхностном взгляде этот мир наизнанку составляет контраст первому в том смысле, что этот первый мир находится вне его и отталкивается им как некоторая

3. Бесконечность

Итак, из представления о перевертывании, составляющем сущность одной стороны сверхчувственного мира, надо удалить чувственное представление об укреплении различий в некоей разнообразной стихии устойчивого существования и только воспроизвести и постичь это абсолютное понятие различия как внутреннего различия, [т. е.] отталкивания одноименного как одноименного от себя самого, и одинаковость неодинакового как неодинакового. Надо

мыслить

чистую смену, или

противоположение внутри себя самого

, [т. е.]

противоречие

. Ибо в различии, которое есть некоторое внутреннее различие, противоположное не есть только

одно из двух

; иначе оно было бы чем-то

сущим

, а не

противоположным

; — оно есть противоположное некоторому противоположному, или: «иное» само непосредственно имеется в нем. Конечно,

сюда

я помещаю «противоположное», а туда — «иное», по отношению к которому то составляет противоположность; следовательно, помещаю

противоположное

на одну сторону, в себе и для себя без «иного». Но именно поэтому, так как здесь я имею

противоположное в себе и для себя

, оно — противоположное самому себе, т. е. оно на деле непосредственно имеет в самом себе «иное». — Таким образом сверхчувственный мир, который есть мир наизнанку, в то же время взял верх над другим миром, и последний имеет его в самом себе; он для себя есть мир наизнанку, т. е. обратный себе самому; он есть сам этот мир и ему противоположный мир в одном единстве. Только таким образом сверхчувственный мир есть различие как различие

внутреннее

, или различие

в себе самом

, или есть в качестве

бесконечности

.

Итак, мы видим, что благодаря бесконечности закон достиг необходимости в самом себе и принял все моменты явления во «внутреннее». «Простое» в законе есть бесконечность — это, как оказалось, означает: α) оно есть некоторое

себе самому равное

, которое, однако, есть

различие

в себе; или оно есть одноименное, которое отталкивается от самого себя или раздваивается. То, что называлось

простой

силой,

удваивает

само себя и благодаря своей бесконечности есть закон. β) Раздвоенное, которое составляет представленные в

Эту простую бесконечность или абсолютное понятие можно назвать простой сущностью жизни, душой мира, общей кровью, которая, будучи вездесуща, не замутняется и не прерывается никаким различием, напротив, сама составляет все различия, как и их снятость, следовательно, пульсирует внутри себя, не двигаясь, трепещет внутри себя, оставаясь спокойной. Она

Краткий обзор и заключение.] — Бесконечность, или этот абсолютный непокой чистого самодвижения, заключающегося в том, что то, что определено каким-либо образом, например, как бытие, есть скорее то, что противоположно этой определенности, — хотя и была уже душой всего предыдущего, но свободно она сама выступила только во

Хотя в противоположном законе как изнанке первого закона, или во внутреннем различии бесконечность сама становится

В. Самосознание

IV. Истина достоверности себя самого

В рассмотренных до сих пор способах достоверности истинное для сознания есть нечто иное, нежели само сознание. Но понятие этого истинного исчезает в опыте о нем; напротив, оказывается, что предмет в том виде, в каком он был непосредственно

в себе

, — сущее чувственной достоверности, конкретная вещь восприятия, сила рассудка — не есть поистине, а это «в себе» оказывается способом, каким предмет есть только для некоторого «иного»; понятие о нем снимается в действительном предмете, или: первое непосредственное представление [снимается] в опыте; и достоверность была потеряна в истине. Но теперь возникло то, что не имело места в этих прежних отношениях, а именно достоверность, которая равна своей истине, ибо для достоверности предмет ее есть она сама, а для сознания истинное есть само сознание. Правда, тут есть и некоторое инобытие; сознание именно различает, но оно различает такое инобытие, которое для него в то же время есть нечто такое, что не различено. Если мы назовем

понятием

движение знания, а

предметом

— знание как покоящееся единство или «я», то мы увидим, что не только для нас, но для самого знания предмет соответствует понятию. — Или иначе, если

понятием

называется то, что есть предмет б себе, а предметом — то, что есть он как

предмет

или что есть он

для некоторого

«иного», то ясно, что в-себе-бытие и для-некоторого-иного-бытие есть одно и то же; ибо в-себе[-бытие] есть сознание; но оно точно так же есть и то,

для чего

есть некоторое «иное» (в-себе [-бытие]); и для сознания в-себе[-бытие] предмета и бытие его для некоторого «иного» есть одно и то же; «я» есть содержание соотношения и само соотношение; оно есть оно само по отношению к некоторому «иному» и вместе с тем оно выходит за пределы этого «иного», которое для него точно так же есть только оно само.

1. Самосознание в себе

Итак, с самосознанием мы вступаем теперь в родное ему царство истины. Посмотрим, в каком Виде прежде всего выступает форма самосознания. Если мы рассмотрим эту новую форму знания — знание о себе самом, по отношению к предшествующему — к знанию о некотором «ином», то это последнее знание, правда, исчезло, но его моменты в то же время так же сохранились; и потеря состоит в том, что они здесь такие, какие они суть

в себе. Бытие

мнения,

единичность

и противоположная ей

всеобщность

восприятия, так же как

пустое внутреннее

рассудка, суть теперь не в качестве сущностей, а в качестве моментов самосознания, т. е. абстракций или различий, которые в то же время

для

самого сознания ничтожны или суть не различия, а полностью исчезающие сущности. Таким образом, утерян, по-видимому, только сам главный момент, т. е.

простое самостоятельное существование

для сознания. Но на деле самосознание есть рефлексия из бытия чувственного и воспринимаемого мира и по существу есть возвращение из

инобытия

. Как самосознание оно есть движение; но так как оно различает от себя

только себя само

как себя само, то для него различие

непосредственно снято

как некоторое инобытие; различие не

есть

, и

самосознание

есть только лишенная движения тавтология: я есмь я; так как различие для него не имеет также формы

бытия

, то оно не есть самосознание. Оно, следовательно, есть для себя инобытие в качестве

некоторого бытия

или в качестве

различенного момента

; но оно есть для себя также единство себя самого с этим различием как

второй различенный

момент. Обладая названным первым моментом, самосознание выступает как

сознание, и

для него сохранен весь простор чувственного мира, но в то же время — лишь в соотнесении со вторым моментом — с единством самосознания с самим собою; и это единство есть для самосознания вместе с тем некоторая устойчивость, которая, однако, есть только

явление

или различие, не имеющее

в себе

бытия. Но эта противоположность его явления и его истины имеет своей сущностью только истину, а именно единство самосознания с самим собой; это единство должно стать для самосознания существенным; это значит, что самосознание есть вообще

2. Жизнь

Но предмет, который для самосознания есть негативное, с своей стороны

для нас

или

в себе

точно так же ушел обратно в себя, как и сознание, с другой стороны. Благодаря этой рефлексии в себя он стал

жизнью

. То, что самосознание различает от себя

как сущее

, содержит в себе также, поскольку оно установлено как сущее, не только способ чувственной достоверности и восприятия, но оно есть рефлектированное в себя бытие, и предмет непосредственного вожделения есть нечто

живое

. Ибо в-себе[-бытие] или

всеобщий

результат отношения рассудка к «внутреннему» вещей есть различение того, что не подлежит различению, или единство различенного. Но это единство есть, как мы видели, в такой же мере его отталкивание от себя самого; и это понятие

раздваивается

на противоположность самосознания и жизни: первое есть единство,

для которого

имеется бесконечное единство различий; а вторая

есть

только само это единство, так что оно не есть в то же время

для себя самого

. Следовательно, сколь самостоятельно сознание, столь же самостоятелен

в себе

его предмет. Самосознание, которое просто есть

для себя

и непосредственно характеризует свой предмет как негативное или которое прежде всего есть

вожделение

, благодаря этому скорее познает на опыте самостоятельность предмета.

Определение жизни, как оно вытекает из понятия или общего результата, с которым мы вступаем в эту сферу, достаточно для того, чтобы характеризовать жизнь без дальнейшего развития ее природы из этого понятия; ее круг замыкается в следующих моментах.

Сущность

есть бесконечность как

снятостъ

всех различий, чистое движение вокруг оси, покой самой бесконечности как абсолютно непокойной бесконечности, сама

самостоятельность

, в которой растворены различия движения, простая сущность времени, которая в этом равенстве самой себе имеет чистую форму пространства. Но

различия

суть в этой

простой общей

среде так же в качестве

различий

, ибо эта всеобщая текучесть обладает своей негативной природой, только будучи

снятием

их; но она не может снять то, что различено, если последнее не обладает устойчивым существованием. Именно эта текучесть как равная самой себе самостоятельность сама есть

Самостоятельные члены суть

Если мы более тщательно различим содержащиеся здесь моменты, то увидим, что в качестве

3. «Я» и вожделение

Когда мы исходим из первого непосредственного единства, пройдя через моменты формообразования и процесса к единству этих обоих моментов и тем самым снова возвращаясь к первой простой субстанции, [мы видим, что] это

рефлектированное единство

уже не такое, как первое. По сравнению с первым

непосредственным

единством или единством, провозглашенным как

бытие

, это второе единство есть

всеобщее

единство, которое имеет внутри себя все эти моменты как снятые. Это единство есть

простой род

, который в движении самой жизни не

существует для себя в качестве

этого

простого

, а в этом

результате

жизнь указывает на некоторое «иное», нежели она, а именно на сознание, для которого она есть в качестве этого единства или в качестве рода.

Но эта иная жизнь, для которой

род

есть как таковой и которая для себя самой есть род, [т. е.]

самосознание

, есть для себя прежде всего лишь в качестве этой простой сущности и имеет предметом себя как

чистое «я»

; в опыте самосознания, который теперь подлежит рассмотрению, этот абстрактный предмет обогатится для него и получит то раскрытие, которое мы видели в жизни.

Только будучи

негативной сущностью

оформленных самостоятельных моментов, простое «я» есть тот род или то простое всеобщее, для которого различия не есть различия; и самосознание поэтому достоверно знает себя само только благодаря снятию того другого, которое проявляется для него как самостоятельная жизнь; оно есть

вожделение

. Удостоверившись в ничтожности этого другого, оно устанавливает

для себя

эту ничтожность как его истину, уничтожает самостоятельный предмет и сообщает себе этим достоверность себя самого в качестве

истинной

достоверности как таковой, которая для него самого возникла

предметным образом

.

Но в этом удовлетворении оно узнает на опыте самостоятельность своего предмета. Вожделение и достигнутая в его удовлетворении достоверность себя самого обусловлены предметом, ибо она есть благодаря снятию этого другого; чтобы это снятие могло состояться, должно быть это другое. Самосознание, следовательно, не в состоянии снять предмет своим негативным отношением; поэтому, напротив, оно вновь его порождает, точно так же, как и вожделение. На деле сущность вожделения есть нечто иное, нежели самосознание; и благодаря этому опыту эта истина обнаружилась ему самому. Но в то же время оно точно так же абсолютно есть для себя и притом только благодаря снятию предмета, и в этом оно должно найти себе удовлетворение, ибо это — истина. В силу самостоятельности предмета оно может достигнуть удовлетворения лишь тогда, когда сам предмет в себе осуществляет негацию; и он должен осуществить в себе эту негацию самого себя, ибо он

Понятие самосознания завершено только в следующих трех моментах: а) чистое неразличенное «я» есть его первый непосредственный предмет, в) Но сама эта непосредственность есть абсолютное опосредствование, она есть лишь в качестве снятия самостоятельного предмета, или: она есть вожделение. Удовлетворение вожделения есть, правда, рефлексия самосознания в себя самого или достоверность, ставшая истиной. с) Но истина достоверности, напротив, есть удвоенная рефлексия, удвоение самосознания. Самосознание есть предмет для сознания, который в себе самом устанавливает свое инобытие или различие как ничтожное различие и который в этом самостоятелен. Различенное, только

А. Самостоятельность и несамостоятельность самосознания; господство и рабство

Самосознание есть

в себе

и

для себя

потому и благодаря тому, что оно есть в себе и для себя для некоторого другого [самосознания], т. е. оно есть только как нечто признанное. Понятие этого его единства в его удвоении, бесконечности, реализующейся в самосознании, есть многостороннее и многозначное переплетение, так что, с одной стороны, моменты этого единства надо точно отделять друг от друга, а с другой стороны, в этом различении в то же время надо принимать и признавать эти моменты и не различенными, или принимать и признавать их всегда в их противоположном значении. Эта двусмысленность различенного заключается в самой сущности самосознания, состоящей в том, что оно бесконечно или непосредственно противоположно той определенности, в которой оно установлено. Анализ понятия этого духовного единства в его удвоении представляет собой для нас движение

признавания

.

1. Удвоение самосознания

Для самосознания есть другое самосознание, оно оказалось

вовне себя

. Это имеет двойное значение:

во-первых

, оно потеряло себя само, ибо оно обретает себя как некоторую

другую

сущность;

во-вторых

, оно тем самым сняло это другое, ибо оно и не видит другое как сущность, а

себя само

видит в

другом

.

Оно должно снять это

свое инобытие

; это есть снятие первого двусмыслия и потому само есть второе двусмыслие;

во-первых

, самосознание должно стремиться снять

другую

самостоятельную сущность, дабы этим удостовериться

в себе

как в сущности;

во-вторых

, оно тем самым стремится снять себя

само

, ибо это Другое есть оно само.

Это двусмысленное снятие его двусмысленного инобытия есть точно так же некоторое двусмысленное возвращение

в себя само

, ибо,

во-первых

, благодаря этому снятию самосознание получает обратно себя само, так как оно опять становится равным себе благодаря снятию

своего

инобытия, а,

во-вторых

, оно точно так же снова возвращает ему другое самосознание, ибо оно было для себя в другом, снимает это

свое

бытие в другом и, стало быть, опять оставляет другое свободным.

Это движение самосознания в отношении к другому самосознанию таким способом представлялось как

действование «одного»

; но это действование «одного» само имеет двойное значение — оно в такой же мере

его действование

, как и

действование иного

, ибо иное столь же самостоятельно, в себе замкнуто и в нем нет ничего, что было бы не благодаря ему самому. Первое имеет предмет перед собой не так, как он прежде всего имеется только для вожделения, а имеет некоторый для себя сущий самостоятельный предмет, над которым оно поэтому не имеет для себя никакой власти, если он в себе самом не делает того, что оно делает в нем. Движение, следовательно, есть просто двойное движение обоих самосознаний. Каждое из них видит, что

другое

делает то же, что оно делает; каждое само делает то, чего оно требует от другого, и делает поэтому то, что оно делает, также

лишь

постольку, поскольку другое делает то же; одностороннее действование было бы тщетно, ибо то, что должно произойти, может быть осуществлено только обоими.

Действование, следовательно, двусмысленно не только постольку, поскольку оно есть некоторое действование как

2. Спор противоположных самосознаний

Самосознание есть прежде всего простое для-себя-бытие, равное себе самому благодаря исключению

из себя

всего

другого

; его сущность и абсолютный предмет для него есть

«я»

, и в этой

непосредственности

или в этом

бытии

своего для-себя-бытия оно есть

«единичное»

. То, что есть для него другое, есть в качестве предмета несущественного, отличающегося характером негативного. Но другое есть также некоторое самосознание; выступает индивид против индивида.

Непосредственно

выступая таким образом, они существуют друг для друга в модусе (Weise) обыкновенных предметов; они суть

самостоятельные

формы сознания, погруженные в

бытие жизни

, — ибо сущий предмет определился здесь как жизнь, — сознания, которые еще не завершили

друг для друга

движение абсолютной абстракции, состоящее в том, чтобы искоренить всякое непосредственное бытие и быть лишь чисто негативным бытием равного себе самому сознания, — или, другими словами, сознания, которые еще не проявили себя друг перед другом в качестве чистого

для-себя-бытия

, т. е. в качестве

само

сознания. Каждое, конечно, достоверно знает себя самого, но не другого, и потому его собственная достоверность о себе еще не обладает истиной, ибо его истиной было бы только то, что его собственное для-себя-бытие проявлялось бы для него как самостоятельный предмет, или, что то же самое, предмет проявлялся бы как эта чистая достоверность себя самого. Но, согласно понятию признавания, это возможно лишь при том условии, что как другой для него, так и он для другого, каждый в себе самом завершает эту чистую абстракцию для-себя-бытия благодаря своему собственному действованию и, в свою очередь, благодаря действованию другого.

Но

проявление себя

как чистой абстракции самосознания состоит в том, чтобы показать себя чистой негацией своего предметного модуса, или показать себя несвязанным ни с каким определенным

наличным бытием

, не связанным с общей единичностью наличного бытия вообще, не связанным с жизнью. Это проявление есть

двойное

действование: действование другого и действование, исходящее от самого себя. Поскольку это есть действование

Но это подтверждение смертью в такой же мере снимает истину, которая должна была отсюда следовать, как тем самым и достоверность себя самого вообще, ибо подобно тому, как жизнь есть

В этом опыте самосознание обнаруживает, что жизнь для него столь же существенна, как и чистое самосознание. В непосредственном самосознании простое «я» есть абсолютный предмет, который, однако, для нас или в себе есть абсолютное опосредствование и имеет [своим] существенным моментом прочную самостоятельность. Разложение вышеназванного простого единства есть результат первого опыта; благодаря ему выявлено чистое самосознание и сознание, которое есть не просто для себя, а для другого [сознания], т. е. оно есть в качестве

3. Господин и раб

(α) Господство

Господин есть сознание, сущее

для себя

, но уже не одно лишь понятие сознания, а сущее для себя сознание, которое опосредствовано с собой

другим

сознанием, а именно таким, к сущности которого относится то, что оно синтезировано с самостоятельным

бытием

или с вещностью вообще. Господин соотносится с обоими этими моментами:

с некоторой

вещью

как таковой — с предметом вожделения, и с сознанием, для которого вещность есть существенное; итак как а) в качестве понятия самосознания господин есть непосредственное отношение

для-себя-бытия

, а в) теперь он вместе с тем существует как опосредствование или для-себя-бытие, которое есть для себя только благодаря некоторому другому, то он соотносится а) непосредственно с обоими и в) опосредствованно с каждым через Другое. Господин относится в

рабу через посредство самостоятельного бытия

, ибо оно-то и держит раба; это — его цепь, от которой он не мог абстрагироваться в борьбе, и потому оказалось, что он, будучи несамостоятельным, имеет свою самостоятельность в вещности. Между тем господин властвует над этим бытием, ибо он доказал в борьбе, что оно имеет для него значение только в качестве некоторого негативного; так как он властвует над этим бытием, а это бытие властвует над другим, [над рабом], то вследствие этого он подчиняет себе этого другого. Точно так же господин соотносится с

вещью через посредство раба

; раб как самосознание вообще соотносится с вещью также негативно и снимает ее; но в то же время она для него самостоятельна, и поэтому своим негативным отношением он не может расправиться с ней вплоть до уничтожения, другими словами, он только

обрабатывает ее

. Напротив того, для господина

непосредственное

отношение

становится

благодаря этому опосредствованию чистой негацией вещи или

потреблением

; то, что не удавалось вожделению, ему удается — расправиться с ней и найти свое удовлетворение в потреблении. Вожделению это не удавалось из-за самостоятельности вещи, но господин, который поставил между вещью и собой раба, встречается благодаря этому только с несамостоятельностью вещи и потребляет ее полностью; сторону же самостоятельности [вещи] он предоставляет рабу, который ее обрабатывает.

В обоих этих моментах для господина получается его признанность через некоторое другое сознание; ибо это последнее утверждает себя в этих моментах как то, что несущественно, один раз — в обработке вещи, другой раз — в зависимости от определенного наличного бытия; в обоих случаях оно не может стать господином над бытием и достигнуть абсолютной негации. Здесь, следовательно, имеется налицо момент признавания, состоящий в том, что другое сознание снимает себя как для-себя-бытие и этим само делает то, что первое сознание делает по отношению к нему. Точно так же здесь налицо и второй момент, состоящий в том, что это делание второго сознания есть собственное делание первого, ибо то, что делает раб, есть, собственно, делание господина; для последнего только для-себя-бытие есть сущность; он — чистая негативная власть, для которой вещь — ничто, и, следовательно, при таком положении он есть чистое существенное делание; раб же есть некоторое не чистое, а несущественное делание. Но для признавания в собственном смысле недостает момента, состоящего в том, чтобы то, что господин делает по отношению к другому, он делал также по отношению к себе самому, и то, что делает раб по отношению к себе, он делал также по отношению к другому. Вследствие этого признавание получилось одностороннее и неравное.

Несущественное сознание тут для господина есть предмет, который составляет

Поэтому

(β) Страх

Мы видели лишь то, чем является рабство по отношению к господству. Но оно есть самосознание, а потому нам нужно рассмотреть теперь, что есть оно в себе самом и для себя самого. На первых порах для рабства господин есть сущность; следовательно,

самостоятельное для себя сущее сознание

есть для него

истина

, которая, однако,

для него

еще не

существует в нем

. Но

на деле

оно имеет эту истину чистой негативности и

для-себя-бытия в себе самом

, ибо оно эту сущность

испытало

на себе. А именно, это сознание испытывало страх не по тому или иному поводу, не в тот или иной момент, а за все свое существо, ибо оно ощущало страх смерти, абсолютного господина. Оно внутренне растворилось в этом страхе, оно все затрепетало внутри себя самого, и все незыблемое в нем содрогнулось. Но это чистое общее движение, превращение всякого устойчивого существования в абсолютную текучесть, есть простая сущность самосознания, абсолютная негативность,

чистое для-себя-бытие

, которое таким образом

присуще

этому сознанию. Этот момент чистого для-себя-бытия есть также

для него

, ибо в господине оно для него есть его

предмет

. Далее, оно есть не только это общее растворение

вообще

, но в служении оно

действительно

осуществляет его; тут оно во всех

единичных

моментах снимает свою привязанность к естественному наличному бытию и отделывается от него (arbeitet dasselbe hinweg).

(γ) Процесс образования

Но чувство абсолютной власти вообще и службы в частности есть лишь растворение

в себе

, и хотя страх перед господином есть начало мудрости, тем не менее сознание здесь

для него самого

не есть

для-себя-бытие

. Но благодаря труду оно приходит к самому себе. В моменте, соответствующем вожделению в сознании господина, служащему сознанию казалось, что ему на долю досталась, правда, сторона несущественного соотношения с вещью, так как вещь сохраняет (behält) в этом свою самостоятельность. Вожделение удержало за собой (hat sich vorbehalten) чистую негацию предмета, а вследствие этого и беспримесное чувствование себя. Но поэтому данное удовлетворение само есть только исчезновение, ибо ему недостает

предметной

стороны или

устойчивого существования

. Труд, напротив того, есть

заторможенное

вожделение,

задержанное

(aufgehaltenes) исчезновение, другими словами, он

образует

. Негативное отношение к предмету становится

формой

его и чем-то

постоянным

, потому что именно для работающего предмет обладает самостоятельностью. Этот

негативный

средний термин или формирующее

действование

есть в то же время

единичность

или чистое для-себя-бытие сознания, которое теперь в труде, направленном вовне, вступает в стихию постоянства; работающее сознание приходит, следовательно, этим путем к созерцанию самостоятельного бытия

как себя самого

.

Формирование имеет, однако, не только то положительное значение, что служащее сознание этим становится для себя

сущим

как чистое

для-себя-бытие

, но оно имеет и негативное значение по отношению к своему первому моменту, страху. Ибо в процессе образования вещи собственная негативность, его для-себя-бытие, только благодаря тому становится для него предметом, что оно снимает противоположную сущую

форму

. Но это предметное

негативное

есть как раз та чужая сущность, перед которой оно трепетало. Теперь, однако, оно разрушает это чужое негативное, утверждает

себя

как таковое в стихии постоянства и становится благодаря этому

для себя самого

некоторым

для-себя-сущим

. В господине

В. Свобода самосознания; стоицизм, скептицизм и несчастное сознание

Введение. Достигнутая здесь ступень сознания: мышление

Для самостоятельного самосознания, с одной стороны, только чистая абстракция «я» составляет его сущность, а с другой стороны, так как эта абстракция формируется и сообщает себе различия, то это различение не становится для него предметной, в-себе-сущей сущностью; это самосознание не становится, следовательно, «я», которое подлинно различает себя в своей простоте, или: остается равным себе в этом абсолютном различении. Напротив того, оттесненное обратно в себя сознание в процессе формирования в качестве формы образуемых вещей становится для [самого] себя предметом, и в то же время в господине оно как сознание созерцает для-себя-бытие. Но для служащего сознания как такового оба эти момента —

оно само

как самостоятельный предмет и этот предмет как некоторое сознание и, следовательно, как его собственная сущность — распадаются. Но так как

для нас

или в себе

форма

и

для-себя-бытие

есть одно и то же, и в понятии самостоятельного сознания

в-себе-бытие

есть сознание, то та сторона

в-себе-бытия

или

вещности

, которая обрела форму в труде, не есть какая-либо иная субстанция, как только сознание, и нам обнаружилась некоторая новая форма самосознания: сознание, которое есть для себя сущность в бесконечности или в чистом движении сознания, — сознание, которое

мыслит

или есть свободное самосознание. Ибо

мыслить

значит быть для себя своим предметом не как

абстрактное «я»

, а как «я», которое в то же время имеет значение

в

— себе-бытия, или: так относиться к предметной сущности, чтобы она имела значение

для-себя-бытия

того сознания, для которого она есть. — Для мышления предмет движется не в представлениях или образах, а в

понятиях

, т. е. в некотором различаемом в-себе-бытии, которое непосредственно для сознания от него же не отличается.

Представленное, оформленное, сущее

как таковое имеет форму бытия чего-то иного, нежели сознания; но понятие есть в то же время нечто

сущее

, — и это различие, поскольку оно в самом сознании, есть его определенное содержание, — но тем, что это содержание есть в то же время содержание, постигнутое в понятиях, сознание остается

1. Стоицизм

Это свобода самосознания, когда она выступила в истории духа как сознающее себя явление, была названа, как известно,

стоицизмом

. Его принцип состоит в том, что сознание есть мыслящая сущность и нечто обладает для него существенностью, или истинно и хорошо для него, лишь когда сознание ведет себя в нем как мыслящая сущность.

Многообразное, внутри себя различающееся распространение, разъединение и запутанность жизни есть предмет, на который направлена активность вожделения и труда. Это многообразное (vielfache) действование сжалось теперь в простое (einfache) различение, которое имеется в чистом движении мышления. Не то различие имеет больше существенности, которое выявляется как

определенная вещь

, или как

сознание определенного естественного наличного бытия

, как чувство, или как

вожделение и его цель

, — безразлично, устанавливается последняя

собственным

или

чужим сознанием

, — а единственно то различие, которое есть различие

мысленное

или которое непосредственно от меня не отличимо. Это сознание, следовательно, негативно к отношению господства и рабства; его деятельность состоит в том, что в качестве господина оно не имеет своей истины в рабе, а в качестве раба оно не имеет своей истины в воле господина и служении ему, а как на троне, так и в цепях, во всякой зависимости своего единичного наличного бытия оно свободно и сохраняет за собой ту невозмутимость, которая из движения наличного бытия, из действования так же, как из испытывания действий, постоянно удаляется в

простую существенность мысли

. Своенравие есть свобода, которая утверждается за единичностью и остается

внутри

рабства, тогда как стоицизм есть свобода, которая всегда исходит непосредственно из себя и уходит обратно в

чистую всеобщность

мысли и которая как всеобщая форма мирового духа могла выступить только в эпоху всеобщего страха и рабства, но и всеобщего образования (Bildung), поднявшего процесс формирования (das Bilden) до мышления.

Хотя, далее, для стоического самосознания сущность есть не что-либо иное, чем оно, и не чистая абстракция «я», а «я», которому присуще инобытие, но в качестве мысленного различия, так что оно в своем инобытии непосредственно возвращено в себя, — тем не менее эта его сущность есть в то же время лишь

Это мыслящее сознание в том виде, как оно определилось в качестве абстрактной свободы, есть, следовательно, лишь не доведенная до конца негация инобытия;

2. Скептицизм

Скептицизм

есть реализация того, чего стоицизм есть только понятие, и действительный опыт того, что такое свобода мысли; она есть

в себе

негативное и должна проявить себя таким именно образом. С рефлексией самосознания в простую мысль о себе самом, вопреки этой рефлексии, из бесконечности на деле выпало самостоятельное наличное бытие или постоянная определенность; в скептицизме теперь

для сознания

обнаруживается полная несущественность и несамостоятельность этого «иного»; мысль становится всепоглощающим мышлением, уничтожающим бытие

многообразно определенного

мира, а негативность свободного самосознания обнаруживается себе в этом многостороннем формообразовании жизни как реальная негативность. — Из этого явствует, что подобно тому как стоицизм соответствует

понятию самостоятельного

сознания, выступавшего в виде отношения господства и рабства, так скептицизм соответствует

реализации

его, как негативного направления на инобытие, вожделению и труду. Но если вожделение и труд не могли выполнить негацию для самосознания, то, напротив, это полемическое направление против многообразной самостоятельности вещей Увенчается успехом, потому что оно обращается против нее как свободное самосознание, еще раньше завершенное внутри себя; говоря определеннее — потому что в самом этом направлении есть

мышление

или бесконечность и самостоятельные элементы здесь со стороны их различия являются для него только исчезающими величинами. Различия, которые в чистом мышлении о себе самом суть только абстракция различий, становятся здесь

всякими

различиями, и всякое различенное бытие становится различием самосознания.

Этим определилась

деятельность скептицизма вообще и образ

его действия. Скептицизм показывает

диалектическое

движение, которое есть чувственная достоверность, восприятие и рассудок; точно так же он показывает и несущественность того, что в отношениях господства и служения и для самого абстрактного мышления считается

определенным

. Названное отношение включает в себя в то же время некоторый

Диалектическое

Следовательно, скептическое самосознание в переменчивости всего того, что хочет укрепиться для него, узнает на опыте свою собственную свободу как свободу им самим себе сообщенную и им сохраненную; оно есть для себя эта атараксия мышления о самом себе, неизменная и

В скептицизме сознание на опыте узнает себя поистине как сознание, противоречивое внутри себя самого; из этого опыта проистекает

3. Несчастное сознание. (Благочестивый субъективизм)

Это несчастное, раздвоенное внутри себя

сознание — так как это противоречие его сущности есть для себя

одно

сознание — всегда должно, следовательно, в одном сознании иметь и другое, и, таким образом, тотчас же как только оно возомнит, что оно достигло победы и покоя единства, оно из каждого сознания должно быть снова изгнано. Но его истинное возвращение в себя самого, т. е. его примирение с собой, выразит понятие духа, ставшего живым и начавшего существовать, так как этому сознанию уже присуще как одному нераздельному сознанию быть двойным сознанием: оно само

есть

устремление взора одного самосознания в другое, и оно само

есть

и то и другое самосознание, и единство обоих есть для него также сущность, но

для себя

оно еще не дано себе как сама эта сущность, еще не дано как единство обоих.

(α). Переменчивое сознание

Так как на первых порах оно есть только

непосредственное единство

обоих, но оба для него — не одно и то же, а противоположны, то одно, а именно простое неизменное, для него есть в качестве

сущности

; другое же, сложное переменчивое — как

несущественное

. Оба для него — чуждые друг другу сущности; само оно, будучи сознанием этого противоречия, становится на сторону переменчивого сознания и есть для себя несущественное; но как сознание неизменности или простой сущности оно должно в то же время стремиться освободить себя от несущественного, т. е. от себя самого. Ибо хотя

для себя

оно, конечно, только переменчивое сознание, а неизменное для него есть нечто чуждое, тем не менее

само оно

есть простое и тем самым неизменное сознание, которое тем самым сознается им как

его

сущность, однако так, что оно

само

для себя опять-таки не есть эта сущность. Положение, которое оно придает обоим, не может быть поэтому равнодушием их друг к другу, т. е. не может быть равнодушием его самого к неизменному, а оно непосредственно само есть и то и другое и есть для себя

отношение обоих

как некоторое отношение сущности и несущности, так что эта последняя должна быть снята; но так как для него оба одинаково существенны и противоречивы, то оно есть только противоречивое движение, в котором одна противоположность не находит успокоения в другой, а вновь только порождает себя в ней как противоположность.

Таким образом, здесь имеется налицо борьба с врагом, победа над которым есть скорее поражение, достигнуть одного скорее значит потерять его в его противоположности. Сознание жизни, сознание своего наличного бытия и действования есть только скорбь об этом бытии и действовании, ибо в них оно имеет только сознание своей противоположности как сущности и сознание собственного ничтожества. Возвышаясь, оно переходит отсюда к неизменному. Но само это возвышение есть это сознание; следовательно, возвышение это непосредственно есть сознание противоположного, а именно — себя самого как единичности. Неизменное, вступающее в сознание, именно благодаря этому затрагивается в то же время единичностью и только вместе с ней оно налицо; вместо того, чтобы быть уничтоженной в сознании неизменного, единичность в нем постоянно только выступает.

(β). Форма неизменного

Но в этом движении сознание испытывает именно

выступление единичности на неизменном, а неизменного — на единичности. Для сознания открывается

единичность

вообще

в неизменной сущности, а вместе с тем открывается и

его

единичность в нем. Ибо истина этого движения есть именно

бытие «одним»

этого двойного сознания.

Это единство открывается ему

, но

прежде всего

само это единство — такое,

в котором еще

господствует

различность обоих

. Поэтому для сознания имеется налицо три способа, каким единичность связана с неизменным:

во-первых

, оно само для себя снова выступает как противоположное неизменной сущности, и оно отброшено назад к началу борьбы, которая остается стихией всего отношения.

Во-вторых

, для него в самом

неизменном содержится единичность

, так что она есть форма неизменного, в которое тем самым переходит весь способ существования.

В-третьих, сознание

находит

себя само

как «это» единичное в неизменном.

Первое

неизменное для него — только

чуждая

сущность, осуждающая единичность; в то время как

второе

, подобно ему самому,

[15]

есть

форма единичности

, оно,

в-третьих

, становится духом, испытывает радость нахождения в нем себя самого и начинает сознавать, что его единичность примирена со всеобщим.

То, что здесь выступает как модус и отношение неизменного, оказалось

опытом

, который раздвоенное самосознание совершает в своем несчастии. Этот опыт, правда, не есть

одностороннее

движение

самосознания

, ибо оно само есть неизменное сознание, а это последнее, следовательно, есть в то же время и единичное сознание, и движение есть в такой же мере движение неизменного сознания, выступающего в этом движении так же, как и другое; ибо это движение проходит через моменты, сводящиеся к тому, что сперва неизменное противоположено единичному вообще, затем, само будучи единичным, оно противоположено другому единичному и, наконец, составляет с ним «одно». Но это рассмотрение, поскольку оно принадлежит нам, здесь несвоевременно, ибо доселе перед нами возникла лишь неизменность как неизменность сознания, которая вследствие этого не есть истинная неизменность, а еще обремененная противоположностью, еще не

По этой причине, следовательно, и неизменное

(γ). Соединение действительного и самосознания

Если на первых порах голое понятие раздвоенного сознания определяло себя так, что это сознание стремится к снятию себя как единичного [сознания] и к превращению в неизменное сознание, то теперь определение его стремления состоит в том, что оно, напротив, снимает свое отношение к чистому

не имеющему внешнего облика

неизменному и завязывает только отношение с

неизменным, приобретшим внешний облик

. Ибо бытие «одним» единичного [сознания] с неизменным отныне для сознания есть

сущность

и

предмет

, подобно тому как в понятии существенным предметом было только лишенное внешнего облика абстрактное неизменное; и отношение этой абсолютной раздвоенности понятия есть теперь то отношение, от которого оно должно отвернуться. Но внешнее на первых порах отношение к получившему внешний облик неизменному как некоторому чуждому действительному оно должно возвысить до абсолютного становления «одним».

Движение, в котором несущественное сознание стремится достигнуть этого бытия «одним», само есть

троякое

движение, сообразно троякому отношению, которое у него будет к своему получившему внешний облик потустороннему: во-первых, как

чистое сознание

, во-вторых, как

единичная сущность

, которая относится к

действительности

как вожделение и труд, и в-третьих, как

сознание своего для-себя-бытия

. — Посмотрим, в каком виде имеются налицо и как определяются эти три модуса его бытия в этом общем отношении.

Итак, прежде всего, если его рассматривать как

чистое сознание

, то, по-видимому, получивший внешний облик неизменный, поскольку он есть для чистого сознания, устанавливается так, как он есть в себе самом и для себя самого. Но как он есть в себе самом и для себя самого — это, как уже упомянуто, еще не возникло. Чтобы он мог быть в сознании, как он есть в себе самом и для себя самого, — это должно было бы, конечно, скорее исходить от него, чем от сознания; иначе он здесь лишь односторонне наличествует через сознание и именно потому — не совершенно и не подлинно, его наличие еще отягощено несовершенством или некоторой противоположностью.

Но хотя, таким образом, у несчастного сознания нет этого наличия, тем не менее это сознание выходит в то же время за пределы чистого мышления, поскольку последнее есть абстрактное,

C. Абсолютный субъект

(A. A.) Разум (B. B.) Дух (C. C.) Религия (D. D.) Абсолютное знание

V. Достоверность и истина разума

С постигнутой им мыслью, что

единичное

сознание

в себе

есть абсолютная сущность, сознание уходит обратно в само себя. Для несчастного сознания

в-себе-бытие

есть

потустороннее

его самого. Но движение несчастного сознания завершило в нем то, что единичность в ее полном развитии или единичность, которая есть

действительное сознание

, была установлена как

негативное

его самого, т. е. как

предметная

крайность или, иными словами, его для-себя-бытие было исторгнуто из себя и превращено в бытие; здесь для сознания обнаружилось также его

единство

с тем всеобщим, которое для нас (так как снятое единичное есть всеобщее) более уже не оказывается вне его и которое (так как сознание сохраняет себя само в этой своей негативности) в нем как таковом есть его сущность. Его истина есть то, что в умозаключении, где крайние термины выступали абсолютно раздельно, является средним термином, который говорит неизменному сознанию, что единичное отреклось от себя, а единичному — что неизменное уже не есть для него крайний термин, а примирено с ним. Этот средний термин есть единство, которое непосредственно знает оба [крайних термина] и устанавливает их соотношение, и есть сознание их единства, о котором он говорит сознанию и тем самым себе самому, есть достоверность того, что в нем вся истина.

1. Идеализм

Тем самым, что самосознание есть разум, его доселе негативное отношение к инобытию обращается в положительное отношение. До сих пор для него все дело сводилось к его самостоятельности и свободе, к тому, чтобы спасти и сохранить себя для себя самого за счет мира (der Welt) или своей собственной действительности, которые выступают для него как негативное его сущности. Но в качестве разума, уверенное в самом себе, оно успокоилось в отношении их и может переносить их, ибо оно удостоверилось в самом себе как в реальности, или в том, что вся действительность есть не что иное, как оно; его мышление непосредственно само есть действительность: оно, следовательно, относится к ней как идеализм. Когда он постигает себя таким образом, ему кажется, что мир лишь теперь возник для него; до этого оно не понимает мира, оно вожделеет и обрабатывает его, уходит из него внутрь себя и искореняет его для себя и себя само в качестве сознания — и в качестве сознания мира как сущности, и в качестве сознания его ничтожности. Только тут, после того как потеряна могила его истины, искоренено само искоренение его действительности, и единичность сознания для него есть в себе абсолютная сущность, оно открывает мир как

свой

новый действительный мир, в постоянстве которого оно заинтересовано, как прежде было заинтересовано только в его исчезновении; ибо

устойчивость

мира становится для сознания его собственной

истиной

и его собственным наличием; оно уверено, что на опыте узнает в нем только себя.

Разум есть достоверность сознания, что оно есть вся реальность; так идеализм провозглашает свое понятие. Как сознание,

выступая

в качестве разума,

непосредственно

обладает в себе этой достоверностью, так и

идеализм непосредственно

провозглашает ее: «я есмь я», в том смысле, что «я» есть для меня предмет не так, как в самосознании вообще, и не так, как в свободном самосознании, [т. е.]в первом случае — лишь

пустой

предмет вообще, во втором — лишь предмет, который удаляется от других предметов, еще обладающих значением

Идеализм, который не воспроизводит названного пути, а начинает с этого утверждения, также есть поэтому чистое

2. Категории

Разум есть достоверность того, что он есть вся

реальность

. Но это

«в себе»

или эта

реальность

есть еще нечто безусловно всеобщее, чистая

абстракция реальности

. Это первая

положительность

, которая есть

для себя

самосознание в

себе самом

, и поэтому «я» есть только

чистая существенность

сущего или простая

категория. Категория

, значение которой прежде состояло в том, что она есть существенность сущего —

неопределенно

: сущего вообще или сущего по отношению к сознанию, — теперь есть

существенность

или простое

единство

сущего лишь как мыслящей действительности; иначе говоря, категория означает, что самосознание и бытие есть

одна и та же

сущность,

та же

не в сравнении, а сама по себе. Только односторонний, дурной идеализм позволяет этому единству вновь выступать в качестве сознания на одной стороне, а на противоположной некоторое

«в себе»

. — Но эта категория или

простое

единство самосознания и бытия имеет в себе

различие

, ибо ее сущность состоит именно в том, что в

инобытии

или в абсолютном различии она непосредственно равна себе самой. Поэтому различие

есть

, но есть совершенно прозрачно, и как различие, которое

в

то же время не есть различие. Оно является в виде

множественности

категорий. Так как идеализм провозглашает

простое единство

самосознания всей реальностью и

непосредственно

выдает это единство за сущность, не достигая понятия этого единства как абсолютно негативной сущности — только последней самой присуща негация, определенность или различие, — то еще непонятнее первого [утверждения] второе — будто в категории есть

различия

или

виды

. Это заверение, точно так же как заверение, что есть какое-то

определенное число

видов категории, есть вообще некоторое новое заверение, которое, однако, в самом себе содержит то, что им нельзя более довольствоваться как заверением. Ибо тем самым, что

различие

берет свое начало в чистом «я», в самом чистом рассудке, установлено, что здесь отказываются от

непосредственности, заверения

и

нахождения

и начинается

приведение к понятию

. Но снова принимать так или иначе множественность категорий за какую-то находку (отправляясь, напр., от суждений) и в таком виде ими довольствоваться, — это на деле выглядит как позор для науки

Так как, далее, чистая существенность вещей, как и их различие, принадлежит разуму, то, собственно говоря, более уже

3. Познание пустого (субъективного) идеализма

Мы видим, что чистое сознание установлено здесь двояким образом: то как неспокойное

блуждание

, проходящее через все его моменты, в коих видит перед собой инобытие, снимающееся в процессе постижения; то, напротив, как

покоящееся единство

, уверенное в своей истине. Для этого единства названное движение есть

«иное»

; а для этого движения названное покоящееся единство есть «иное»; и сознание и предмет сменяют друг друга в этих взаимных определениях. Сознание, следовательно, есть для себя то блуждающее искание, а его предмет —

чистое «в себе»

и сущность, то оно есть для себя простая категория, а [его] предмет — движение различий. Но сознание как сущность само есть весь этот процесс перехода из себя как простой категории в единичность и предмет и созерцания этого процесса в предмете, снятия предмета как различенного,

присвоения

его себе и провозглашения себя достоверностью того, что оно есть вся реальность — как оно само, так и его предмет.

Его первое провозглашение есть лишь абстрактная пустая фраза, гласящая, что все принадлежит

ему

(sein ist). Ибо лишь достоверность того, что оно есть вся реальность, есть чистая категория. Этот первый познающий себя в предмете разум находит свое выражение в пустом идеализме, который видит разум только таким, как тот есть для себя на первых порах, и который воображает, что, показывая во всяком бытии это чистое «мое» (in allem Sein dies reine Mein) создания и объявляя вещи ощущениями или представлениями, он показал это

«мое»

[сознание] как завершенную реальность. Он должен быть поэтому в то же время абсолютным эмпиризмом, ибо для

заполнения

этого пустого

«мое»

, т. е., для различия и всего его развития или формирования, его разум нуждается в некотором постороннем толчке в котором-де только и заключается

многообразие

процесса ощущения или представления. Такой идеализм становится поэтому столь же противоречащей себе двусмысленностью, как и скептицизм, с той только разницей, что скептицизм выражает себя негативно, а идеализм — положительно, но он столь же мало согласует свои противоречивые мысли о чистом сознании как всей реальности, а равным образом и о постороннем толчке или чувственном ощущении и представлении как такой же реальности, а бросается из стороны в сторону от одного к другому и впадает в дурную, а именно в чувственную, бесконечность. Так как разум есть вся реальность в значении абстрактного «мое» (Mein), а

Этот идеализм впадает в это противоречие, потому что он утверждает в качестве истины

A. Наблюдающий разум

Мы видим теперь, что это сознание, для которого

бытие

(das Sein) имеет значение

своего

(des Seinen), хотя и входит опять в мнение и воспринимание, но входит не как в достоверность некоторого лишь

«иного»

, а располагая достоверностью того, что оно само — это «иное». Прежде с ним

бывало

лишь так, что оно воспринимало кое-что в вещи и узнавало на

опыте

; теперь оно само делает наблюдения и производит опыт. Мнение и воспринимание, которые раньше устранялись для нас, теперь устраняются сознанием для него самого; разум стремится

знать

истину, найти как понятие то, что для мнения и воспринимания есть вещь, т. е. обладать в вещности только сознанием себя самого. Разум теперь проявляет общий

интерес

к миру потому, что он есть достоверность того, что он наличествует в мире, или что наличность — разумна. Он ищет свое «иное», зная, что обладает в нем не чем иным, как самим собой; он ищет только свою собственную бесконечность.

На первых порах только предчувствуя себя в действительности или зная ее лишь как

«свое»

вообще, разум вступает в этом смысле в общее владение гарантированной ему собственностью и на всех высотах и во всех глубинах водружает знак своего суверенитета. Но это поверхностное

«мое»

не есть его конечный интерес; радость этого общего вступления во владение наталкивается в его собственности еще на постороннее «иное», которого нет в самом абстрактном разуме. Разум предчувствует себя как более глубокую сущность, ибо чистое «я»

есть

, и должен требовать, чтобы само различие, [т. е.]

многообразное бытие

, открылось ему как

«свое»

, чтобы оно, это «я», созерцало себя как

действительность

и находило себя в наличии как форма и вещь. Но если бы разум перерыл все внутренности вещей и вскрыл им все жилы, чтобы хлынуть оттуда себе навстречу, он не достиг бы этого счастья, а должен был бы сначала в себе самом найти свое завершение, чтобы потом иметь возможность узнать на опыте свою завершенность.

Сознание

наблюдает

, т. е. разум хочет найти и иметь себя в качестве сущего предмета, как

Деятельность

a. Наблюдение природы

1. Наблюдение природы вещей

(α). Описание

Когда сознание, не дошедшее до мысли, объявляет наблюдение и опыт источником истины, то его слова могут звучать, пожалуй, так, словно оно должно иметь дело только с ощущением вкуса, обонянием, осязанием, слышанием и видением; в усердии, с которым оно рекомендует ощущение вкуса, обоняние и т. д., оно забывает сказать, что на деле оно в такой же мере уже определило для себя по существу предмет этого ощущения, и это определение имеет для него по меньшей мере такое же значение, как и указанные ощущения. И оно сразу же согласится, что для него дело вообще не только в процессе восприятия, и не признает за наблюдение, например, восприятие того, что этот перочинный нож лежит рядом с этой табакеркой. Воспринимаемое должно иметь, по меньшей мере, значение чего-то

всеобщего

, а не

чувственного «этого»

.

Это всеобщее, таким образом, есть вначале лишь то, что

остается равным себе

; его движение есть только однообразное повторение одних и тех же действий. Сознание, поскольку оно находит в предмете только

всеобщность

или

абстрактное «мое»

, должно принять на само

себя

подлинное движение предмета и, не будучи еще рассудочным его пониманием, должно быть по крайней мере памятью о нем, которая выражает всеобщим образом то, что в действительности наличествует только как единичное. Это поверхностное извлечение из единичности и столь же поверхностная форма всеобщности, где чувственное только принимается, не становясь в себе самом всеобщим, — это

описание

вещей еще не имеет движения в самом предмете; движение это, напротив, только в самом описании. Предмет, как он описан, потерял поэтому интерес; если описан один, то нужно приняться за другой и не прекращать поисков, дабы описание не исчерпалось. Если дальше не так легко найти новые

целостные

вещи, то нужно вернуться к уже найденным, чтобы делить их дальше, разложить на части и отыскать у них еще новые стороны вещности. Для этого неутомимого, беспокойного инстинкта никогда не может не хватить материала; найти какой-нибудь новый отличный род или тем более какую-нибудь новую планету, которой, хотя она — индивид, свойственна природа всеобщего, — это может выпасть на долю только счастливцам. Но граница того, что

(β). Указание признаков

Если этому исканию и описанию кажется, что они имеют дело только с вещами, то мы видим, что фактически они простираются не на

чувственное воспринимание

, а то, по чему вещи

познаются

, для них важнее, чем остальной объем чувственных свойств, без которых сама вещь, правда, не может обойтись, но от которых сознание избавляет себя. Благодаря этому различению

существенного и несущественного

из чувственного рассеяния подымается понятие, и познавание заявляет этим, что для него, по крайней мере, столь же существенно иметь дело с

самим собою

, как и с вещами. В этой двойной существенности оно начинает колебаться, присуще ли и

вещам

то, что существенно и необходимо для познавания. С одной стороны,

признаки

призваны к тому, чтобы служить только познаванию — благодаря им оно различает вещи друг от друга; но с другой стороны, познанию подлежит не то, что несущественно в вещах, а то, благодаря чему они сами

вырываются

из всеобщей взаимосвязанности бытия вообще,

отделяются

от «иного» и суть

для себя

. Признаки должны быть не только в существенном соотношении с познаванием, но должны быть также существенными определенностями вещей, и искусственная система должна согласоваться с системой самой природы и должна выражать только ее. Это необходимо вытекает из понятия разума, и его инстинкт (ибо в этом процессе наблюдения разум ведет себя только как инстинкт) достиг и в своих системах того единства, где сами предметы разума именно таковы, что им присуща некоторая существенность или

для-себя-бытие

и они не представляют собой только случай «этого»

мгновенья

или «этого»

«здесь»

. Например, отличительные признаки животных устанавливаются по когтям и зубам; ибо на деле не только познавание этим

отличает

(unterscheiden) одно животное от другого, но само животное этим

отделяет

(abscheiden) себя: пользуясь этим оружием, оно сохраняет себя

для себя

и обособляет себя от всеобщего. Растение, напротив того, не достигает

для-себя-бытия

, а лишь соприкасается с границей индивидуальности; поэтому оно берется и различается у этой границы, где оно обнаруживает видимость

В таких системах того, что всеобщим образом остается себе равным, последнее имеет то значение, что оно остается себе равным как в познавании, так и в самих вещах. Однако это расширение остающихся

(γ). Нахождение законов

Это наблюдение, ограничивающееся простым или ограничивающее чувственное рассеяние всеобщим, убеждается, следовательно, на своем предмете в

путаности своего принципа

, потому что то, что определено, по природе своей должно потерять себя в противоположном себе; поэтому разум, напротив, должен уйти от

косной

определенности, обладавшей видимостью постоянства, и перейти к наблюдению ее в том виде, в каком она поистине есть, т. е. в

соотношении ее с тем, что ей противоположно

. То, что называют существенными признаками, суть

покоящиеся

определенности, которые в том виде, в каком они выражаются и понимаются в качестве

простых

определенностей, не показывают того, что составляет их природу — быть исчезающими моментами движения, принимающего себя обратно в себя. Так как теперь инстинкт разума приходит к тому, чтобы отыскать определенность сообразно с ее природой, состоящей в том, что она по существу не обладает бытием для себя, а переходит в противоположное, то он ищет соответственно

закону

и

понятию

закона, правда, соответственно им как

сущей

действительности, но последняя на деле исчезнет для него, и стороны закона станут чистыми моментами или абстракциями, так что закон выступает в природе понятия, которое уничтожило в себе равнодушное состояние чувственной действительности.

Для наблюдающего сознания

истина закона

состоит в

опыте

как в способе [убедиться], что

чувственное бытие

есть

для сознания

, а не в себе самом и не для себя самого. Но если закон имеет свою истину не в понятии, то он есть нечто случайное, не необходимость, или: на деле он — не закон. Но то обстоятельство, что закон по существу есть в виде понятия, не только не противоречит тому, что он имеется налицо для наблюдения, но скорее в силу этого он обладает необходимым

наличным бытием

и есть для наблюдения. Всеобщее в

смысле разумной всеобщности

всеобще также и в смысле, присущем понятию и состоящем в том, что всеобщее проявляется

для

данного сознания как наличествующее и действительное, или что понятие проявляется в модусе вещности и чувственного бытия, но не теряя вследствие этого своей природы и не опускаясь до косной устойчивости или до равнодушного чередования. То, что общезначимо (allgemein gültig), то и имеет всеобщую силу (allgemein geltend); то, что

Правда, для этого сознания, не идущего дальше наблюдения, то обстоятельство, что истина закона по существу есть

2. Наблюдение органического

(α) Общее определение органического

Такой предмет, в котором процесс происходит в простоте понятия, есть

органическое

. Оно есть та абсолютная текучесть, в коей растворена определенность, благодаря которой оно было бы только

для другого

. Если неорганическая вещь имеет своей сущностью определенность и в силу этого только вместе с некоторой другой вещью составляет полноту моментов понятия и потому пропадает, вступая в движение, — то, напротив, в органической сущности все определенности, благодаря которым она открыта для другого, подчинены органическому простому единству; ни одна определенность не выступает как существенная определенность, которая свободно относилась бы к другому, и поэтому органическое сохраняет себя в самом своем отношении.

Те

стороны закона

, на наблюдение которых здесь направляется инстинкт разума, суть прежде всего, как вытекает из этого определения,

органическая

природа и

неорганическая

в их соотношении друг с другом. Последняя для органической природы есть именно противоположная ее

простому понятию

свобода

предоставленных самим себе

определенностей, в коих

в то же время растворена

индивидуальная природа и из непрерывности коих

в то же время

она обособляется и есть

для себя

. Воздух, вода, земля, зоны и климат суть такие общие стихии, которые составляют неопределенную простую сущность индивидуальностей и в которых последние в то же время рефлектированы в себя. Ни индивидуальность не есть просто в себе и для себя, ни стихийное; в самостоятельной свободе, в которой они для наблюдения выступают друг по отношению к другу, они относятся вместе с тем как

существенные соотношения

, но так, что самостоятельность того и другого и равнодушие друг к другу есть то, что господствует, и только частично переходит в абстракцию. Здесь, следовательно, закон имеется налицо как соотношение некоторой стихии с образованием органического, которому, с одной стороны, противостоит стихийное бытие и которое, с другой стороны, воспроизводит это бытие в своей органической рефлексии. Однако такие

законы

, что, мол, животные, принадлежащие к воздушной стихии, обладают свойствами птиц, а принадлежащие к водной стихии, обладают свойствами рыб, что северные животные покрыты густой шерстью и т. д., сразу обнаруживают бедность, которая не соответствует многообразию органического мира. Помимо того, что органическая свобода умеет вновь отнять у этих определений их формы и на каждом шагу необходимо дает [примеры] исключения из таких законов или правил, как бы их ни называли, — помимо всего этого даже в тех [случаях], которые подходят под эти правила, это остается столь поверхностным определением, что и выражение их необходимости не может быть иным и не выводит закон за пределы

Если только что упомянутое нами соотношение органического со стихийной природой не выражает сущности органического, то, напротив того, в

(β) Облик органического

Посмотрим теперь, какой

облик

имеют внутреннее и внешнее в своем бытии. Внутреннее как таковое должно в такой же мере обладать внешним бытием и обликом, как и внешнее как таковое, ибо оно есть предмет, или: оно само установлено как сущее и как наличествующее для наблюдения.

Органическая субстанция, будучи

внутренней

, есть

простая

душа, чистое

понятие цели

или

всеобщее

, которое в своем делении остается точно так же всеобщей текучестью и поэтому в своем

бытии

является

действованием

или

движением исчезающей

действительности, тогда как, напротив того,

внешнее

, будучи противоположно названному сущему внутреннему, состоит в

покоящемся бытии

органического. Закон как соотношение названного внутреннего с этим внешним выражает, следовательно, свое содержание то в изображении общих

моментов

или простых

существенностей

, то в изображении претворенной в действительность существенности или

форм

. Указанные первые простые органические

свойства

— назовем их так — суть

чувствительность, раздражимость

и

воспроизведение

. Эти свойства, по крайней мере первые два, относятся, правда, как будто не к организму вообще, а только к животному организму. И действительно, растительный организм выражает лишь простое понятие организма, которое

не развивает

своих моментов; поэтому относительно этих моментов, поскольку они должны быть доступным наблюдению, мы должны придерживаться того понятия организма, которое представляет их развитое наличное бытие.

Что же касается самих этих свойств, то они вытекают непосредственно из понятия самоцели. Ибо

чувствительность

выражает вообще простое понятие органической рефлексии в себя или общую текучесть этого понятия;

раздражимость

же выражает органическую эластичность — способность реагировать одновременно с рефлектированием — и претворение в действительность, противоположное первому покоящемуся

внутри-себя-бытию

, претворение, в котором названное абстрактное для-себя-бытие есть бытие

для другого. Воспроизведение

же есть действие этого рефлектированного в себя организма

Другое значение

(γ) Мысль об организме

Таким именно образом в органическом вообще теряется

представление закона

. Закон хочет постигнуть и выразить противоположность как покоящиеся стороны, а также присущую им определенность, которая составляет их взаимоотношение.

Внутреннее

, которому принадлежит являющаяся всеобщность, и

внешнее

, которому принадлежат части покоящегося образования, должны были бы составлять соответствующие друг другу стороны закона, но, будучи разъединены указанным образом, они теряют свое органическое значение; и в основании представления закона лежит именно то, что обе его стороны обладали бы для себя сущей равнодушной устойчивостью, а соотношение распределилось бы в них как двойная, друг другу соответствующая определенность. Каждая сторона органического, напротив, сама по себе есть простая всеобщность, в которой растворены все определения, и движение этого растворения.

Вникнем в отличие этого законоустановления от прежде указанных форм, и мы полностью выясним его природу. А именно, если мы оглянемся назад на движение воспринимания и рассудка, рефлектирующегося в себя в этом движении и определяющего тем самым свой предмет, то при этом рассудок в своем предмете не имеет перед собою

соотношения

этих абстрактных определений, всеобщего и единичного, существенного и внешнего, а сам есть переход, для которого этот переход не становится предметным. Здесь, напротив того, органическое единство, т. е. именно соотношение названных противоположностей, — а это соотношение есть чистый переход, — само есть

предмет

. Этот переход в своей простоте есть непосредственно

всеобщность

; и так как она входит в различие, отношение которого должен выразить закон, то его моменты являются как бы

общими

предметами этого сознания, и закон гласит, что

внешнее

есть выражение

внутреннего

. Рассудок здесь овладел

мыслью

самого закона, тогда как прежде он только вообще искал законы, а моменты их представлялись ему как определенное содержание, а не как мысли законов. — Что касается содержания, то здесь, следовательно, должны получиться не такие законы, которые лишь спокойно придают различиям, обладающим одним только

Чтобы получить такие стороны, рассудок должен держаться другого момента органического отношения, а именно

3. Наблюдение природы как органического целого

(α) Организация неорганического: удельный вес, сцепление, число

Но это рассмотрение формы органического как таковой и внутреннего как некоторого внутреннего одной лишь формы фактически не есть уже рассмотрение органического. Ибо обе стороны, которые должны были быть соотнесены, установлены лишь как равнодушные друг к другу, и этим снята рефлексия в себя, составляющая сущность органического. Предпринятое сравнение внутреннего и внешнего скорее переносится здесь на неорганическую природу; бесконечное понятие здесь — только

сущность

, внутренне скрытая или извне попадающая в самосознание и не имеющая больше своего предметного наличия, как она имеет в органическом. Это соотношение внутреннего и внешнего надо, следовательно, рассмотреть еще в его собственной сфере.

Прежде всего названное внутреннее формы как простая единичность неорганической вещи есть

удельный вес

. Его можно наблюдать или, собственно говоря, найти путем сравнения наблюдений как простое бытие точно так же, как и определенность числа, на которую единственно он способен, и таким именно образом, как кажется, он дает одну сторону закона. Форма, цвет, твердость, вязкость и бесчисленное множество других свойств вместе составили бы

внешнюю

сторону и должны были бы выражать определенность внутреннего, число, так что одно имело бы свой противообраз (Gegenbild) в другом.

Так как негативность постигнута здесь не как движение процесса, а как

успокоенное

единство или

простое для-себя-бытие

, то она является, напротив, тем, благодаря чему вещь противопоставляет себя процессу и благодаря чему она как равнодушная к нему сохраняется внутри себя. Но в силу того, что это простое для-себя-бытие есть покоящееся равнодушие к другому, удельный вес выступает как

свойство рядом с

другими [свойствами], и тем самым прекращается всякое необходимое соотношение его с этим множеством, или: прекращается всякая закономерность. — Удельный вес в качестве этого простого внутреннего в самом себе не имеет различия или имеет только несущественное различие, ибо именно его

чистая простота

снимает всякое существенное различение. У этого несущественного различия, у

Если эту другую сторону неорганического, напротив, рассматривать не как процесс, а как покоящееся бытие, то она есть обыкновенное сцепление,

(β) Организация органической природы: род, вид, единичность, индивид

Соотношение внешнего и внутреннего в форме, которая должна выступить перед наблюдением, было в предыдущем тотчас же перенесено в сферу неорганического; определение, которым это соотношение вовлекается сюда, может теперь быть дано подробнее, и отсюда получается еще другая форма и связь этого отношения. А именно, у органического вообще отпадает то, что у неорганического по-видимому дает возможность подобного сравнения внутреннего и внешнего. Неорганическое внутреннее есть такое простое внутреннее, которое представляется восприятию как

сущее

свойство; его определенность поэтому есть по существу величина, и это внутреннее выступает как сущее свойство равнодушно к внешнему или ко всем многим другим чувственным свойствам. Но для-себя-бытие органически живого не находится на одной стороне в противоположность своему внешнему, а в нем самом заключается принцип

инобытия

. Если мы определим для-себя-бытие как

простое сохраняющееся соотношение с самим собою

, то его инобытие есть простая

негативность

, а органическое единство есть единство равного себе самому соотнесения себя с собою и чистой негативности. Это единство как единство есть «внутреннее» органического, которое благодаря этому в себе всеобще или оно есть

род

. Но свобода рода по отношению к его действительности иная, чем свобода удельного

веса

по отношению к форме. Свобода удельного веса есть

сущая

свобода, или она состоит в том, что она находится на одной стороне как особое свойство. Но так как она есть

сущая

свобода, то она есть также лишь

одна определенность

, которая

по существу

принадлежит этой форме или благодаря которой последнее

как сущность

есть нечто определенное. Свобода же рода есть всеобщая, она равнодушна к этой форме или к его действительности.

Определенность

, которая присуща

для-себя-бытию

неорганического

как таковому

, подчиняется поэтому в органическом

его

для-себя-бытию, подобно тому как в неорганическом она подчиняется только

бытию

последнего; хотя в неорганическом она уже поэтому есть вместе с тем только

Но хотя чистая негативность, принцип процесса, оказывается не вне органического, и, стало быть, оно содержит ее в своей

(γ) Жизнь как случайный разум

Перед нами поэтому умозаключение, в котором один крайний термин есть

всеобщая жизнь как всеобщее

, или как род, а другой крайний термин —

та же

жизнь как

единичное

, или как всеобщий индивид, средний же термин составлен из обоих; первый термин как бы приноравливается к нему в качестве

определенной

всеобщности, или

вида

, а второй — в качестве

единичности

в

собственном смысле

, или единичной единичности. — И так как это умозаключение вообще относится к стороне

формообразования

, то под ним нужно понимать точно так же и то, что различается как неорганическая природа.

Так как, далее, всеобщая жизнь как

простая сущность рода

с своей стороны развивает различия понятия и должна представить их как ряд простых определенностей, то этот ряд есть система равнодушно установленных различий, или

числовой ряд

. Если прежде органическое в форме единичности противополагалось этому лишенному сущности различию, которое не выражает и не содержит ее живой природы, — и если именно это должно быть сказано относительно неорганического соответственно всему его наличному бытию, развитому во множестве его свойств, — то теперь подлежит рассмотрению всеобщий индивид не только как свободный от всякого расчленения рода, но и как его сила. Род, который разлагается на виды согласно

всеобщей определенности

числа или может также принять за основание своего деления отдельные определенности своего наличного бытия, например, фигуру, цвет и т. д., претерпевает в этом спокойном занятии насилие со стороны всеобщего индивида —

земли

, каковой индивид, будучи всеобщей негативностью, выдвигает против систематизирования рода различия в том виде, в каком земля имеет их в себе, и природа коих благодаря субстанции, к которой они принадлежат, отличается от природы рода. Эта деятельность рода становится совершенно ограниченным занятием, которое род может выполнить только внутри названных могущественных стихий и которое на каждом шагу прерывается, нарушается и гасится их необузданной силой.

Из этого следует, что наблюдению в сформированном наличном бытии может обнаружиться лишь разум

Следовательно, кроме того, что наблюдающий разум вообще приходит в органической природе лишь к созерцанию себя самого в качестве всеобщей жизни, для него созерцание развития и реализации этой жизни открывается лишь согласно совершенно общо различенным системам, при определении коих оказывается, что их сущность заключается не в органическом как таковом, а во всеобщем индивиде и,

Так как, следовательно,

b. Наблюдение самосознания в его чистоте и в его отношении к внешней действительности; логические и психологические законы

Наблюдение природы находит понятие реализованным в неорганической природе, находит законы, моменты которых суть вещи, которые в то же время относятся [друг к другу] как абстракции; но это понятие не есть простота, рефлектированная в себя. Напротив того, жизнь органической природы есть лишь эта рефлектированная в себя простота; противоположность себе самой, как противоположность всеобщего и единичного, не раздваивается в сущности самой этой жизни; сущность не есть род, который бы делился и двигался в своей лишенной различий стихии и в то же время в своем противоположении для себя самого был бы неразличен. Наблюдение находит это свободное понятие, всеобщность которого столь же абсолютно содержит внутри себя самой развитую единичность, лишь в самом понятии, существующем как понятие, или в самосознании.

1. Закон мышления

Возвращаясь теперь внутрь себя самого и направляясь к действительному понятию как к свободному понятию, наблюдение прежде всего находит

законы мышления

. Мышление в самом себе есть эта единичность, а она есть абстрактное движение негативного, целиком принятое обратно в простоту, и законы [его] — вне реальности. — У них нет

реальности

— это значит вообще только то, что в них нет истины. Правда, они и должны быть не

полной

, но все же

формальной

истиной. Однако чисто формальное, лишенное реальности, есть мысленная вещь или пустая абстракция без раздвоения в ней, которое и было бы не чем иным, как содержанием. — С другой стороны, так как они суть законы чистого мышления, а это последнее есть всеобщее в себе и, следовательно, некоторое знание, которому непосредственно присуще бытие и в нем вся реальность, то эти законы суть абсолютные понятия и нераздельно существенности как формы, так и вещей. Так как всеобщность, движущаяся внутри себя, есть

раздвоенное

простое понятие, то у этого понятия есть таким именно образом

содержание

в себе, и при том такое, которое есть всяческое содержание, только не чувственное бытие. Это есть содержание, которое не находится ни в противоречии с формой, ни вообще от нее не отделено, а скорее есть по существу она сама, ибо форма есть не что иное, как всеобщее, разделяющееся на свои чистые моменты.

Но в том виде, в каком эта форма или содержание есть

для наблюдения

как наблюдения, она сохраняет определение

найденного

, данного, т. е.

лишь сущего

содержания. Последнее становится

покоящимся бытием

соотношений, множеством обособленных необходимостей, которые в качестве некоторого

устойчивого

содержания в себе и для себя,

в своей определенности

, должны обладать истиной и которые таким образом на деле отвлекаются от формы. — Но эта абсолютная истина фиксированных определенностей или многих различных законов противоречит единству самосознания или мышления и формы вообще. То, что высказывается как устойчивый, неизменный в себе закон, может быть только моментом рефлектирующегося в себя единства, может выступать только как исчезающая величина. Но когда их при исследовании вырывают из этой связи движения и берут в отдельности, им недостает не содержания — ибо некоторое определенное содержание у них есть, — а, напротив, они лишаются формы, составляющей их сущность. На деле эти законы не составляют истины мышления не потому, что они должны быть только формальными и не должны иметь содержания, а скорее по противоположной причине — потому, что в своей определенности, или: именно

2. Психологические законы

Это негативное единство мышления есть для себя самого, или, лучше сказать, оно есть

для-себя-самого-бытие

, принцип индивидуальности, и в своей реальности —

действующее сознание

. Поэтому наблюдающее сознание природою вещей приводится к нему как к реальности названных законов. Так как оно не видит этой связи, то, по его мнению, мышление в своих законах остается для него по одну сторону, а на другой стороне оно сохраняет некоторое другое бытие в том, что теперь составляет для него предмет, а именно действующее сознание, существующее для себя так, что оно снимает инобытие и в этом созерцании себя самого как негативного имеет свою действительность.

Для

наблюдения

, таким образом, открывается

новое поле в практически действующей действительности сознания

. В психологии содержится много законов, согласно которым дух по-разному относится к разным модусам своей действительности как некоторого

уже найденного инобытия

; с одной стороны, он принимает их в себя,

сообразуясь

с теми обычаями, нравами и образом мыслей, которые он застал, как то, в чем он как действительность есть для себя предмет, с другой стороны, он познает себя самодеятельным по отношению к ним, со страстным влечением выхватывает из них для себя только особенное и

сообразует

предметное с

собою

; — он ведет себя негативно в первом случае по отношению к себе самому как единичности, во втором случае — по отношению к себе как всеобщему бытию. Самостоятельность сообщает тому, что дух застал, с одной стороны, лишь форму сознательной индивидуальности вообще, и, что касается содержания, остается внутри всеобщей действительности, которую дух застал; с другой же стороны, она сообщает действительности по меньшей мере некоторую специфическую модификацию, которая не противоречит ее существенному содержанию, или же и такую, в силу которой индивид противополагается ей как особенная действительность и специфическое содержание и становится преступным, снимая ее лишь единичным образом или делая это всеобщим образом и тем самым для всех, принося другой мир, другое право, другой закон и другие нравы вместо имеющихся налицо.

Наблюдающая психология, которая прежде всего говорит о своих восприятиях

В перечислении этих разнообразных способностей наблюдение держится всеобщей стороны; единство этих многообразных способностей есть сторона, противоположная этой всеобщности, есть

3. Закон индивидуальности

Моменты, которые составляют содержание закона, суть, с одной стороны, сама индивидуальность, а с другой стороны, ее всеобщая неорганическая природа, т. е. оказавшиеся налицо обстоятельства, ситуация, обычаи, нравы, религия и т. д.; исходя из них и нужно понять определенную индивидуальность. В них содержится определенное точно так же, как и всеобщее, и в то же время они суть то, что

имеется налицо

, что предстает наблюдению и выражается на другой стороне в форме индивидуальности.

В законе этого отношения обеих сторон должно было бы теперь содержаться [указание на] то, какое воздействие и влияние оказывают на индивидуальность эти определенные обстоятельства. Но эта индивидуальность как раз в том и состоит, что она в

такой же мере

есть

всеобщее

, и потому спокойно и непосредственно сливается с

имеющимся налицо

всеобщим, с нравами, обычаями и т. д., а также с ними сообразуется, в

какой

она противополагает себя им и, напротив, преобразовывает их, — так же, как в своей единичности она относится к ним совершенно равнодушно, не дает им воздействовать на себя и не проявляет какой-либо деятельности по отношению к ним.

Что

должно оказывать влияние на индивидуальность и

каково

должно быть это влияние, — что, собственно говоря, означает одно и то же, — зависит поэтому только от самой индивидуальности;

вот почему

«эта индивидуальность

стала этой определенной

индивидуальностью», означает лишь, что

она уже была таковой

. Обстоятельства, ситуация, нравы и т. д., которые оказываются, с одной стороны,

имеющимися налицо

, а с другой стороны, в

«этой» определенной индивидуальности

, выражают только неопределенную сущность ее, с которой нечего делать. Если бы не было этих обстоятельств, образа мыслей, нравов, этого состояния мира вообще, то, конечно, индивид не стал бы тем, что он есть, ибо эту всеобщую субстанцию и составляют все [индивиды], которые находятся в данном состоянии мира. — Но подобно тому, как это последнее обособлялось в

«этом»

индивиде, и о таковом следует составить понятие — оно само в себе и для себя должно было бы обособляться, и в той определенности, которую оно себе сообщило, воздействовать на индивид; только так оно сделало бы его «этим» определенным индивидом — таким, каков он есть. Если бы внешнее само в себе и для себя было таково, каким оно проявляется в индивидуальности, о последней можно было бы составить понятие, исходя из внешнего. Мы получили бы двойную галерею образов, из коих одна была бы отражением другой; одна — галерея полной определенности и отграничение со стороны внешних обстоятельств, другая — та же, переведенная в тот вид, в каком эти обстоятельства имеются в сознательной сущности; первая — поверхность шара, вторая — центр, который ее представляет внутри себя.

Но поверхность шара, мир индивида, непосредственно имеет двусмысленное значение: он есть

Тем самым отпадает то

c. Наблюдение самосознания в его отношении к своей непосредственной действительности; физиогномика и френология

Психологическое наблюдение не находит закона отношения самосознания к действительности или к миру, противополагающемуся ему, и в силу равнодушия обоих друг к другу оно отброшено назад к

специфической определенности

реальной индивидуальности, которая есть

в себе

самой и

для себя

самой или содержит уничтоженной в своем абсолютном опосредствовании противоположность для-себя-бытия и в-себе-бытия. Она теперь стала предметом наблюдения, иначе говоря, наблюдение переходит к ней.

Индивид есть в себе самом и для себя самого: он есть

для себя

, или он есть свободное действование; но он есть также

в себе

, или: он сам обладает некоторым

первоначальным

определенным

бытием

— определенностью, которая согласно понятию есть то же, что психология хотела найти вне его. Таким образом, в

нем самом

противоположность выступает как двойная противоположность: движение сознания и прочное бытие некоторой являющейся действительности — такой действительности, которая есть непосредственно в нем

его

действительность. Это

бытие, тело

определенной индивидуальности, есть

первоначальность

ее, не результат ее действования (ihr Nichtgetanhaben). Но так как индивид в то же время есть только то, что получается в результате его действования, то его тело есть им же

созданное

выражение его самого и вместе с тем некоторый

знак

, который не остался непосредственной сутью дела, но в котором индивид дает только знать, что он

есть

в том смысле, что он осуществляет свою первоначальную природу в произведении.

Если мы сопоставим наличествующие здесь моменты с предшествующим рассмотрением, то увидим, что мы имеем здесь некоторую общечеловеческую форму или, по крайней мере, общую форму для некоторого климата, части света, народа, как в предыдущем — одни и те же общие нравы и образованность. Сюда привходят особенные обстоятельства и положение внутри всеобщей действительности; здесь эта особенная действительность существует как особое формирование индивида. — С другой стороны, подобно тому как раньше свободное действование индивида и действительность как

1. Физиогномическое значение органов

Прежде всего это внешнее делает внутреннее видимым или вообще бытием для другого не в качестве

органа

, ибо внутреннее, поскольку оно есть в органе, есть сама

деятельность

. Уста, которые говорят, рука, которая работает, и, если угодно, то и ноги суть претворяющие в действительность и осуществляющие органы, которым присуще действование как

действование

, или внутреннее как таковое; внешнее же проявление, которое внутреннее приобретает благодаря им, есть действие как некоторая отделенная от индивида действительность. Речь и работа суть внешние проявления, в которых индивид в себе самом более не сохраняет себя и не обладает собой, а дает возможность внутреннему полностью выйти наружу и предоставляет его другому. Поэтому можно с таким же правом утверждать то, что эти внешние проявления выражают внутреннее слишком много, и то, что они выражают его слишком мало;

слишком много

— так как само внутреннее в них появляется наружу, то между ними и внутренним не остается противоположности; они дают не только

выражение

внутреннего, но и его само непосредственно;

слишком мало

— так как внутреннее в речи и в поступках делается чем-то другим, то оно тем самым отдает себя стихии превращения, которая извращает произнесенное слово и совершённое действие и делает из них нечто иное, нежели то, что они суть в себе и для себя как поступки «этого» определенного индивида. Результаты поступков благодаря этому внешнему проявлению не только теряют под воздействием других характер чего-то неизменного по отношению к другим индивидуальностям, но так как эти результаты относятся к внутреннему, которое они содержат, как обособленное равнодушное внешнее, то они как внутреннее могут

благодаря

самому

индивиду

быть чем-то иным, нежели то, чем они кажутся: или индивид намеренно делает их для обнаружения чем-то иным, нежели то, что они поистине суть, или он недостаточно искусен для того, чтобы придать себе ту внешность, какую он собственно хотел придать себе, и настолько укрепить ее, чтобы результат его действия для него не мог быть извращен другими. Следовательно, действование как выполненное произведение имеет двойное противоположное значение — или оно есть

Если же внешний облик мог бы выражать внутреннюю индивидуальность лишь постольку, поскольку он не орган или не

Такая произвольная связь таких [моментов], которые друг для друга суть внешнее, не дает никакого закона. Но физиогномика должна бы отличаться от других сомнительных искусств и шарлатанских учений тем, что она рассматривает определенную индивидуальность в

Рука, правда, кажется чем-то вовсе не внешним для судьбы, а, скорее, имеющей отношение к ней как внутреннее. Ибо судьба опять-таки есть лишь явление того, что есть определенная индивидуальность в

Из определения, [гласящего], что

2. Многозначность этого значения

Итак, на этом внутреннем, которое в своем внешнем проявлении остается внутренним, наблюдается рефлектированность индивида из его действительности; посмотрим же, как обстоит дело с необходимостью, которая установлена в этом единстве. — Эта рефлектированность отличается прежде всего от самого действия, и, следовательно, может быть чем-то

иным

и может приниматься за нечто иное, чем она есть; по лицу человека видно, придает ли он серьезное значение тому, что говорит или делает. — Но и обратно, то, что должно быть выражением внутреннего, есть в то же время

сущее

выражение и потому само подпадает под определение

бытия

, которое абсолютно случайно для обладающей самосознанием сущности. Поэтому оно, конечно, есть выражение, но вместе с тем выражение в смысле знака, так что для выражаемого содержания характер того, с помощью чего выражается внутреннее, совершенно безразличен. Внутреннее в этом проявлении, можно сказать, есть невидимое, которое

видимо

, но это внутреннее не связано с этим проявлением; оно в такой же мере может проявляться в чем-нибудь другом, как и какое-нибудь другое внутреннее может проявиться в этом же. — Лихтеиберг поэтому прав, когда говорит: «Допустим, что физиогномист уловил однажды человека, но достаточно последнему принять твердое решение, чтобы опять сделаться непостижимым на тысячелетия»

[24]

. — Подобно тому как в вышеприведенном отношении данные обстоятельства обладали некоторым бытием, из которого индивидуальность брала себе то, что могла и хотела взять, либо подчиняясь ему, либо преобразовывая его, и на основании которого в нем не содержалось необходимости и сущности индивидуальности, — точно так же и здесь являющееся непосредственное бытие индивидуальности есть такое бытие, которое либо выражает ее рефлектированность из действительности и ее внутри-себя-бытие, либо есть для нее только знак, безразличный к обозначаемому и потому поистине ничего не обозначающий; непосредственное бытие для индивидуальности в такой же мере есть ее лицо, как и ее маска, которую она может снять. — Индивидуальность пронизывает свой облик, движется, говорит в нем; но это наличное бытие в целом точно так же в качестве некоторого бытия, безразличного к воле и деятельности, выходит за свои пределы; индивидуальность уничтожает в нем то значение, какое оно имело прежде, т. е. то, что она имеет свою рефлектированность в себя или свою истинную сущность в нем, и наоборот, скорее вкладывает последнюю в волю и в действие.

Индивидуальность

Непосредственное мнение о мнимом наличии духа есть естественная физиогномика, поспешное суждение о внутренней природе и характере ее облика при первом взгляде на нее. Предмет этого мнения таков, что к самой его сущности относится то, чтобы быть поистине чем-то иным, нежели только чувственное непосредственное бытие. Правда, в чувственном наличествует именно эта рефлектированность из него в себя, именно видимое как видимое невидимого есть предмет наблюдения. Но именно это чувственное непосредственное наличие есть

Законы

Лихтенберг, который так характеризует физиогномическое наблюдение, говорит еще следующее: «Если бы кто-нибудь сказал: ты поступаешь, правда, как честный человек, но я вижу по твоему лицу, что это — одно притворство и что в душе ты — мошенник, то, наверняка, пока существует мир, на такое заявление каждый честный человек будет отвечать оплеухой»

3. Френология

Если мы посмотрим теперь на круг доступных наблюдению отношений обладающей самосознанием индивидуальности к ее внешнему проявлению вообще, то остается одно отношение, которое наблюдение еще должно сделать своим предметом. В психологии — это

внешняя действительность вещей

, которая должна иметь свой сознающий себя

противообраз

в духе и должна дать о духе понятие. В физиогномике, напротив, дух должен познаваться в своем

собственном

внешнем проявлении как в некотором бытии, которое есть, мол,

язык

— видимая невидимость его сущности. Остается еще определение той стороны действительности, с которой индивидуальность выражает свою сущность в своей непосредственной устойчивой, всецело налично сущей действительности. — Это отношение отличается, следовательно, от физиогномического тем, что последнее есть

говорящее наличие

индивида, который в своем внешнем проявлении, состоящем в

совершении поступков

, воспроизводит в то же время

рефлектирующееся в себя

и

рассматривающее себя

внешнее проявление, которое само есть движение, покоящиеся черты [лица], которые сами по существу суть некоторое опосредствованное бытие. Но в определении, которое еще подлежит рассмотрению, внешнее есть, наконец, некоторая совершенно

покоящаяся

действительность, которая в самой себе не есть говорящий знак, а проявляется для себя отдельно от обладающего самосознанием движения и существует в качестве простой вещи.

(α) Череп как внешняя действительность духа

Прежде всего, что касается соотношения внутреннего с этим его внешним, то ясно, что его, видимо, надо понимать как отношение

причинной связи

, так как соотношение одного в-себе-сущего с другим в-себе-сущим как соотношение

необходимое

есть отношение причинной связи.

Далее, для того, чтобы духовная индивидуальность оказывала воздействие на тело, она сама как причина должна быть телесной. Но то телесное, в котором эта индивидуальность выступает как причина, есть орган, однако не орган действования по отношению к внешней действительности, а орган действования сущности, обладающей самосознанием, внутри себя самой, вовне же — лишь по отношению к своему телу; не сразу можно усмотреть, что за органы это могут быть. Если бы речь шла только об органах вообще, то сразу пришел бы на ум орган труда вообще, а также орган полового влечения и т. д. Однако такие органы следует рассматривать как орудия или как члены тела, которые дух как один крайний термин имеет в виде среднего термина по отношению к другому крайнему термину, представляющему собой внешний

предмет

. Здесь же имеется в виду орган, в котором индивид, обладающий самосознанием, сохраняется

для себя

как крайний термин по отношению к своей собственной, ему противоположной действительности, не обращаясь вместе с тем вовне, а рефлектируясь в своей деятельности, орган, у которого сторона

бытия

не есть

бытие для другого

. В физиогномическом соотношении, правда, орган также рассматривается как наличное бытие, рефлектирующее в себя и истолковывающее действование; но это бытие есть предметное бытие, и в результате физиогномического наблюдения получается, что самосознание противостоит именно этой своей действительности как чему-то безразличному. Это безразличие исчезает оттого, что сама эта рефлектированность в себя оказывает

воздействие

; благодаря этому указанное наличное бытие сохраняет необходимое соотношение с ней; но для того, чтобы она могла оказывать воздействие на наличное бытие, она сама должна обладать некоторым бытием, но не предметным в собственном смысле, и она-то и должна быть указана в качестве этого органа.

В обыденной жизни считают, например, что гнев как такого рода внутреннее действование помещается в печени. Платон

Нервная система

У духовно-органического бытия есть в то же время необходимая сторона некоторого

(β) Связь формы черепа с индивидуальностью

Итак, в этом мертвом бытии духовные движения и определенные модусы мозга должны были бы сообщить себе свое изображение внешней действительности, которая, однако, еще присуща самому индивиду. Отношение их к черепу, который, будучи мертвым бытием, не заключает в себе самом местообитания духа, прежде всего предстает как установленное выше отношение, [т. е.] как внешнее и механическое, так что органы в собственном смысле — а они суть в мозгу — в одном месте делают череп круглым, в другом — сплющенным и плоским, или как бы еще ни изображалось это воздействие. Правда, так как череп сам есть часть организма, то в нем, как во всякой кости, нужно предполагать некоторое живое самоформирование, так что, если рассматривать его так, то скорее он со своей стороны давит на мозг и устанавливает его внешние границы; к этому он скорее располагает возможностью и как нечто более твердое. Но при этом взаимное отношение того и другого в определении их деятельности все еще оставалось бы то же самое; ибо будет ли череп представлять собой то, что определяет, или то, что определяется, это вообще ничего не меняло бы в причинной связи, только череп тогда сделали бы непосредственным органом самосознания, потому что в нем как в

причине

находилась бы сторона

для-себя-бытия

. Но так как

для-себя-бытие

как

органическая жизненность

одинаково приходится на обе стороны, то на деле причинная связь между ними отпадает. Но такое развитие обеих было бы связано во «внутреннем» и было бы органической предустановленной гармонией, которая обе соотносящиеся стороны оставляет свободными друг по отношению к другу и оставляет за каждой из них ее собственный

облик

, которому нет надобности соответствовать облику другой стороны; и еще в большей степени свободными остаются друг по отношению к другу облик и качество, как свободны друг по отношению к другу форма виноградины и вкус вина. — Но так как на сторону мозга приходится определение

для-себя-бытия

, а на сторону черепа — определение

наличного бытия

, то внутри органического единства

Что же касается определения, по которому орган самосознания был бы деятельной причиной на противостоящей стороне, то об этом можно толковать самым различным образом, ибо речь идет о характере причины, рассматриваемой со стороны ее

Но для наблюдающего сознания дело не в том, чтобы определить это соотношение. Ибо, помимо всего прочего, то, что находится по одну сторону, не есть мозг как

Для наблюдающего сознания дело теперь в более определенном соотношении этих сторон; черепная кость, быть может, имеет в общем значение непосредственной действительности духа. Но многосторонность духа сообщает своему наличному бытию совершенно такую же многозначность; то, что нужно получить, это — определенность значения отдельных мест, на которые разделено это наличное бытие; посмотрим, какое имеется в них указание на это.

Черепная кость не есть орган деятельности и не есть что-то, выражающее движение; черепной костью не воруют, не убивают и т. д., и она не строит никаких гримас при такого рода действиях, так, чтобы ее можно было признать выразительным жестом. — Лишено это сущее и ценности

(γ) Задатки и действительность

Если, несмотря на равнодушие обеих сторон, наблюдатель все же приступит к делу определения соотношений, ободряемый отчасти общим разумным основанием, что

внешнее есть выражение внутреннего

, отчасти опираясь на аналогию с черепами животных (которые хотя бы и обладали более простым характером, чем люди, но о них в то же время тем труднее сказать, какой же характер у них, так как представлению любого человека не так-то легко проникнуть воображением в природу животного), такой наблюдатель, утверждая возможность законов, открытие коих для него желательно, встретит

отличную поддержку

в одном различии, которое и нам здесь необходимо должно прийти на ум. —

Бытие

духа, по меньшей мере, нельзя считать чем-то просто неподвижным и непоколебимым. Человек свободен; допустим, что

первоначальное

бытие — только

задатки

, над которыми человек имеет большую власть или которые нуждаются в благоприятных обстоятельствах для своего развития, т. е.

первоначальное

бытие духа можно равным образом назвать таким бытием, которое существует не как бытие. Если бы, следовательно, наблюдения противоречили тому, что кто-нибудь вздумал бы утверждать в качестве закона, — если бы, например, во время ярмарки или сушки белья была прекрасная погода, то лавочник и хозяйка могли бы оказать, что,

собственно говоря

, дождь

должен

был идти, и что

задатки

к тому

имеются, конечно, налицо

; точно так же в наблюдении над черепом: данный индивид,

собственно говоря, должен

быть таким, как о том говорит, в соответствии с законом, череп, и у него есть

первоначальные задатки, но

они не развились; налицо нет данного качества, но оно

должно было бы быть

. —

Закон

и

долженствование

основываются на наблюдении действительного дождя и действительной склонности при данной определенности черепа; но если

действительности

налицо нет, то такое же значение имеет

пустая возможность

. — Эта возможность, т. е. недействительность установленного закона, и вместе с тем противоречащие ему наблюдения должны войти именно благодаря тому, что свобода индивида и развивающиеся обстоятельства равнодушны к

Итак, мы получаем возможность того, что данная шишка или впадина черепа обозначает и нечто действительное и один лишь

То, что при этой уловке представляется самому мнению, есть истинная, прямо его уничтожающая мысль, что

Грубый инстинкт обладающего самосознанием разума без рассмотрения отвергнет френологию, — этот другой наблюдающий инстинкт его, который, поднявшись до предчувствия

Заключение. — Тождество вещи и разума

Если же мы окинем взглядом до сих пор рассмотренные ряды отношений, составляющих содержание и предмет наблюдения, то окажется, что в его

первом модусе

, в наблюдении отношений неорганической природы, для этого наблюдения уже

исчезает чувственное бытие

; моменты отношения этой природы представляются как чистые абстракции и как простые понятия, долженствующие быть привязанными к наличному бытию вещей, которое, однако, утрачивается, так что момент оказывается чистым движением и всеобщностью. Этот свободный, внутри себя завершенный процесс сохраняет значение чего-то предметного, но выступает теперь как некоторое

«одно»

; в процессе неорганического «одно» есть несуществующее внутреннее; существуя же в качестве «одного», процесс есть органическое. — «Одно» как для-себя-бытие или как негативная сущность противостоит всеобщему, уклоняется от него и остается свободным для себя, так что понятие, реализованное только в стихии абсолютного разъединения, не находит в органическом существовании своего подлинного выражения, состоящего в том, чтобы налично быть

в качестве всеобщего

, а остается чем-то внешним или, что то же самое, некоторым

«внутренним»

органической природы. — Органический процесс свободен только

в себе

, но он не свободен

для себя самого

; для-себя-бытие его свободы наступает

в цели, существует

как некоторая иная сущность, как некая сознающая себя мудрость, находящаяся вне указанного [органического процесса]. Наблюдающий разум, следовательно, обращается к этой мудрости, к духу, к понятию, существующему как всеобщность, или к цели, существующей как цель; — и отныне собственная сущность этого разума есть для него [его] предмет.

Наблюдающий разум прежде всего обращается к его чистоте; но так как он есть постигание движущегося в своих различиях предмета как некоторого сущего, то для него открываются

законы мышления

, соотношения постоянного с постоянным; но так как содержание этих законов суть только моменты, то они стекаются в «одно» самосознания. — Этот новый предмет, понимаемый равным образом как

От этого изменчивого языка наблюдение поэтому возвращается в конце концов к

Этот результат имеет теперь двоякое значение, во-первых, свое истинное значение, поскольку он есть дополнение результата предшествующего движения самосознания. Несчастное самосознание отрешилось от своей самостоятельности и вытолкнуло свое

Второе значение результата — это рассмотренное уже значение наблюдения, не прибегающего к понятию. Это наблюдение умеет постигать и выразить себя только так, что наивно объявляет

B. Претворение разумного самосознания в действительность им самим

Обзор нижеследующего отдела

Самосознание нашло вещь в качестве себя и себя в качестве вещи, т. е. для

самосознания ясно

, что

в себе

оно есть предметная действительность. Оно уже не есть

непосредственная

достоверность того, что оно есть вся реальность, а оно есть такая достоверность, для которой непосредственное вообще имеет форму чего-то снятого, так что его

предметность

считается еще лишь поверхностью, «внутреннее» и сущность которой есть

оно само

. — Предмет, с которым оно положительно соотносится, есть поэтому некоторое самосознание, он есть в форме вещности, т. е. он самостоятелен; но самосознание обладает достоверностью того, что этот самостоятельный предмет не есть нечто чуждое для него; оно знает тем самым, что оно

в себе

признано этим предметом; оно есть

дух

, обладающий достоверностью того, что в удвоении своего самосознания и в самостоятельности обоих он имеет свое единство с самим собою. Эта достоверность должна теперь для него возвыситься до истины; то, что важно для него, [т. е.] то, что оно есть

в себе

и в своей

внутренней

достоверности, должно войти в его сознание и открыться

для него

.

1. Непосредственное направление движения самосознания, царство нравственности

Каковы будут общие этапы этого претворения в действительность, это в общем намечается уже сравнением с пройденным путем. А именно, подобно тому как наблюдающий разум в стихии категории повторял движение

сознания

, т. е. чувственную достоверность, восприятие и рассудок, так разум в свою очередь пройдет также двойное движение

самосознания

и перейдет из самостоятельности к своей свободе. Прежде всего этот деятельный разум сознает себя самого только в качестве некоторого индивида и как таковой необходимо требует своей действительности в другом и создает ее; но затем, когда сознание индивида возвышается до всеобщности, оно становится

всеобщим

разумом и сознает себя в качестве разума, как то, что признано уже в себе и для себя и что объединяет в своем чистом сознании всякое самосознание; оно есть простая духовная сущность, которая, приходя в то же время к сознанию, есть

реальная субстанция

, куда прежние формы возвращаются как в свою основу, так что по отношению к последней они суть лишь отдельные моменты ее становления; эти моменты хотя и отрываются и выступают в качестве собственных формообразований, на деле, однако, обладают

наличным бытием

и

действительностью

, только имея своим носителем эту основу; своей же

истиной

обладают лишь постольку, поскольку они суть и остаются внутри его самого.

Если мы воспримем эту цель, которая есть

понятие, для нас

уже возникшее, т. е. признанное самосознание, которое в другом свободном самосознании обладает достоверностью себя самого и именно ее имеет своей истиной, — если мы воспримем эту цель в ее реальности, или: если мы извлечем наружу этот еще внутренний дух как субстанцию, уже достигшую своего наличного бытия, то [мы убедимся, что] в этом понятии открывается

царство нравственности

. Ибо эта последняя есть не что иное, как абсолютное духовное

единство

сущности индивидов в их самостоятельной

действительности

, некоторое в себе всеобщее самосознание, которое для себя столь действительно в некотором другом сознании, что последнее обладает совершенной самостоятельностью, или есть для него некоторая вещь, и что именно тут оно сознает единство с ней, и лишь в этом единстве с этой предметной сущностью оно есть самосознание. Эта нравственная

В жизни народа понятие претворения в действительность разума, обладающего самосознанием, на деле имеет свою завершенную реальность — это понятие состоит в том, что разум усматривает в самостоятельности

Чисто единичные

В свободном народе поэтому разум поистине претворен в действительность; разум есть наличествующий живой дух, в котором индивид находит не только высказанным и имеющимся налицо в качестве вещности свое

2. Содержащееся в этом направлении обращенное движение, становление морали

Но самосознание, которое прежде всего есть дух

лишь непосредственно и согласно понятию

, вышло из этого счастливого состояния, когда оно достигло своего определения и живет в нем, — или же оно его еще не достигло, ибо одинаково можно сказать и то и другое.

Разум

должен выйти из этого счастливого состояния

, ибо лишь в

себе

или

непосредственно

жизнь свободного народа есть

реальная нравственность

, или последняя есть

сущая

нравственность, а следовательно, и сам этот всеобщий дух есть дух единичный, нравы и законы, взятые в целом, —

определенная

нравственная субстанция, которая лишь в более высоком моменте, а именно в

сознании о своей сущности

, убирает ограничение и лишь в этом познавании, а не непосредственно в своем

бытии

, имеет свою абсолютную истину; в бытии же она, с одной стороны, есть ограниченная субстанция, а с другой стороны, абсолютное ограничение именно в том и состоит, что дух есть в форме

бытия

.

Далее,

единичное

сознание, поскольку оно непосредственно существует в реальной нравственности или в народе, есть поэтому подлинное доверие, для которого дух не разложился на свои

абстрактные

моменты и которое, следовательно, не знает также, что оно

есть для себя как

чистая

единичность

. Но раз оно пришло к этой мысли, — а оно должно к ней прийти, — то это

непосредственное

единство с духом или его

бытие

в нем, его доверие потеряно; для себя

изолированное

, единичное сознание видит себя теперь сущностью, но уже не всеобщим духом. Хотя

момент этой единичности самосознания

— в самом всеобщем духе, но лишь как исчезающая величина, которая в том виде, в каком она выступает для себя, столь же непосредственно растворяется в нем и осознается только как доверие. Закрепляясь таким образом (а всякий момент, так как он есть момент сущности, сам должен достигнуть проявления себя как сущности), индивид противопоставлен законам и нравам; они — только мысль, лишенная абсолютной существенности, абстрактная теория, лишенная действительности; индивид же как «это я» видит себя живой истиной.

Или же самосознание

Если, стало быть, истина этого разумного самосознания есть для нас нравственная субстанция, то для него здесь — начало его нравственного опыта в мире. Поскольку оно еще не стало нравственной субстанцией, это движение устремляется к ней; и преодоленным в нем оказываются единичные моменты, которые для этого самосознания имеют значение изолированных. Они имеют форму непосредственного хотения или

a. Удовольствие и необходимость

Самосознание, которое есть для себя (sich) вообще

реальность

, имеет свой предмет в самом себе, но как такой предмет, который оно имеет лишь

для себя

и который еще не обладает бытием;

бытие

противостоит ему как некоторая иная действительность, нежели его действительность; и она стремится к тому, чтобы, осуществляя свое для-себя-бытие, созерцать себя как другую самостоятельную сущность. Эта

первая цель

состоит в том, чтобы осознать себя в другом самосознании как единичную сущность, или: это «другое» сделать самим собою; оно обладает достоверностью того, что

в себе

уже это «другое» — оно само. — Поскольку оно поднялось из нравственной субстанции и покоящегося бытия мышления до своего

для-себя-бытия

, постольку оно оставляет позади себя закон нравов и наличного бытия, знания, полученные от наблюдения, и теорию как серую, тотчас же исчезающую тень; ибо это есть скорее знание о чем-то таком, для-себя-бытие и действительность чего — иные, чем для-себя-бытие и действительность самосознания. Вместо небесно сияющего духа всеобщности знания и действования, где умолкает чувство и наслаждение единичности, в него вселился дух земли, для которого имеет значение истинной действительности только то бытие, которое составляет действительность единичного сознания.

Презирает оно рассудок и науку, Наивысшие дары человека, — Чёрту оно отдалось И обречено на погибель

[27]

.

Итак, оно погружается в жизнь и осуществляет чистую индивидуальность, в которой оно выступает. Оно не создает себе своего счастья, а скорее непосредственно берет его и наслаждается им. Тени науки, законов и принципов, которые одни только стоят между ним и его собственной действительностью, исчезают как безжизненный туман, который оно не может воспринять с достоверностью своей реальности; оно берет себе жизнь, как срывают зрелый плод, который в такой же мере сам падает к нам в руки, как и мы берем его.

1. Удовольствие

Его действование только со стороны некоторого момента есть действование

вожделения

; оно направлено не на уничтожение предметной сущности в целом, а лишь на форму ее инобытия или на её самостоятельность, которая есть лишенная сущности видимость, ибо

в себе

она имеет для него значение той же сущности или его самостности. Стихия, где вожделение и его предмет друг к другу равнодушны и самостоятельны, есть

живое наличное бытие

; удовлетворение вожделения снимает это бытие, поскольку оно принадлежит предмету вожделения. Но стихия, которая сообщает тому и другому обособленную действительность, здесь есть, напротив, категория, некоторое бытие, которое по существу есть

представляемое

бытие; поэтому оно есть

сознание

самостоятельности, — будь то сознание естественное или развившееся в систему законов, — сознание, которое сохраняет индивидов каждого для себя. Этого разделения в себе нет для самосознания, знающего другое самосознание как

свою собственную самостность

. Оно достигает, стало быть, удовлетворения от наслаждения, сознания своего претворения в действительность в некотором выступающем как самостоятельное сознании, или: — созерцания единства обоих самостоятельных самосознаний. Оно достигает своей цели, но тут-то и узнает на опыте, в чем ее истина. Оно составляет о себе понятие как об

«этой» единичной для-себя-сущей

сущности, но само осуществление этой цели есть снятие ее; ибо оно не становится для себя предметом в качестве

«этого единичного»

, а, напротив, в качестве

единства

себя самого и другого самосознания, следовательно, как снятое единичное или как

всеобщее

.

2. Необходимость

Испытанное удовольствие имеет, конечно, положительное значение, заключающееся в том, что оно открылось

себе самому

в качестве предметного самосознания, но в такой же мере оно имеет и негативное значение, состоящее в том, что оно сняло

себя само

; и так как оно поняло своё претворение в действительность лишь в первом значении, то его опыт входит и его сознание как противоречие, в котором достигнутая действительность его единичности видит, что она уничтожается негативной

сущностью

, которая, будучи лишена действительности и содержания, противостоит указанной действительности и тем не менее составляет поглощающую мощь этой сущности. Эта сущность есть не что иное, как

понятие

того, что есть эта индивидуальность в себе. Но последняя есть еще беднейшая форма духа, претворяющего себя в действительность; ибо она есть для себя лишь

абстракция

разума или

непосредственность единства для-себя-бытия

и

в-себе-бытия

; ее сущность есть, следовательно, лишь

абстрактная

категория. Однако она не имеет более формы

непосредственного простого

бытия, как [она имела ее] для наблюдающего духа, где она есть абстрактное

бытие

, или, будучи установлено как нечто чуждое, есть

вещность

вообще. Здесь в эту вещность вошло для-себя-бытие и опосредствование. Она выступает поэтому как

круг

, содержание которого есть развитое чистое отношение простых существенностей. Достигнутое претворение этой индивидуальности в действительность состоит поэтому лишь в том, что она выбросила этот круг абстракций из замкнутости простого самосознания в стихию

для-него-бытия

, или [в стихию] предметного распространения. Следовательно, для получающего удовольствие самосознания

предметом

как его сущностью становится распространение указанных пустых существенностей — чистого единства, чистого различия и их соотношения; другого содержания предмет, который индивидуальность узнает на опыте как свою

сущность

, не имеет. Он есть то, что называется

необходимостью

, ибо необходимость,

судьба

и т. п. и есть как раз то, о чем не умеют сказать,

3. Противоречие в самосознании

Переход совершается из формы

«одного»

в форму

всеобщности

, из одной абсолютной абстракции в другую, из цели чистого

для-себя-бытия

, отбросившего общность с

«другими»

, в

чистую

противоположность, которая в силу этого есть столь же абстрактное

в-себе-бытие

. Это проявляется, следовательно, так, что индивид только гибнет, а абсолютная хрупкость единичности рассыпается в прах, наткнувшись на столь же твердую, но непрерывную действительность. — Будучи в качестве сознания единством себя самого и своей противоположности, индивид еще видит эту гибель; он видит свою цель и свое претворение в действительность, точно так же как и противоречие того, что было сущностью

для него

и что есть сущность

в себе

; — он узнает на опыте двоякий смысл, заключающийся в том, что он делал, а именно в том, что он

взял

себе свою

жизнь

; он брал жизнь, но тем самым он, напротив, схватывал смерть.*

* Гегель имеет в виду двойной смысл выражения sich das Leben nehmen, — буквальный: взять себе жизнь, и обычный

идиоматический

: лишить себя жизни (отнять у себя жизнь). —

Прим. пер

.

Этот переход его живого бытия в безжизненную необходимость кажется ему поэтому чем-то извращенным (Verkehrung), ничем не опосредствованным. Опосредствующим должно было бы быть то, в чем обе стороны составляли бы одно, где сознание, следовательно, узнавало бы один момент в другом, свою цель и действование — в судьбе и свою судьбу — в своей цели и своем действовании,

свою собственную сущность

— в этой

необходимости

. Но это единство есть для этого сознания именно само удовольствие или

простое единичное

чувство, и для него переход от момента этой его цели в момент его истинной сущности есть прямой скачок в противоположное, ибо эти моменты содержатся и связаны не в чувстве, а лишь в чистой самости, которая есть некоторое всеобщее или мышление. Поэтому сознание благодаря своему опыту, в котором для него должна была обнаружиться его истина, стало для себя скорее загадкой: последствия его действий для него не есть сами его действия; то, что с ним случается, не есть

Здесь кончается явление этой формы самосознания; последний момент существования этой формы есть мысль о ее потере в необходимости, или мысль о себе самой, как о некоторой абсолютно

b. Закон сердца и безумие самомнения

То, что поистине есть необходимость в самосознании, тем она является и для его новой формы, в которой оно есть для себя самого «необходимое»; оно знает, что

непосредственно

обладает внутри себя

всеобщим

или

законом

, который в силу определения, согласно которому он есть

непосредственно

в для-себя-бытии сознания, называется

законом сердца

. Это форма, как и предшествующая, будучи единичностью, есть

для себя

сущность; но она богаче определением, согласно которому она считает это

для-себя-бытие

необходимым или всеобщим.

Следовательно, закон, который непосредственно есть собственный закон самосознания, или сердце, содержащее в себе однако закон, есть та

цель

, которую самосознание старается осуществить. Посмотрим, соответствует ли ее осуществление такому понятию и узнает ли оно внутри себя на опыте этот свой закон как сущность.

1. Закон сердца и закон действительности

Этому сердцу противостоит некоторая действительность, ибо в сердце закон есть прежде всего лишь

для себя

, еще не претворенный в действительность, и, следовательно, он в то же время есть нечто

иное

, нежели понятие. Это «иное» определяется в силу этого как некоторая действительность, которая есть противоположное тому, что подлежит претворению в действительность, — следовательно, есть

противоречие закона

и

единичности

. Таким образом, эта действительность, с одной стороны, есть закон, которым подавляется единичная индивидуальность, насильственный миропорядок, противоречащий закону сердца, а с другой стороны, страждущее под этим порядком человечество, которое не следует закону сердца, а подчинено чуждой необходимости. — Эта действительность, которая

противостоит

теперешнему формообразованию сознания, есть, как это явствует, не что иное, как прежнее раздвоенное отношение индивидуальности и ее истины, отношение жестокой необходимости, которой подавляется индивидуальность.

Для нас

прежнее движение противостоит новой форме потому, что последняя в себе возникла из него, — момент, из которого оно проистекает, следовательно, необходим для него; но ему кажется, что оно находит этот момент

наличным

, так как оно не сознает своего

происхождения

, и видит свою сущность в том, что оно, напротив, есть

для себя

самого или есть «негативное» по отношению к этому положительному в-себе[-бытию].

Таким образом эта индивидуальность направлена на то, чтобы снять противоречащую закону сердца необходимость, равно как и причиняемое ею страдание. Она, следовательно, уже более не есть легкомыслие прежней формы, которая желала только единичное удовольствие, а есть серьезность некоторой высокой цели, ищущая своего удовольствия в проявлении своей собственной

превосходной

сущности и в созидании

блага человечества

. То, что она претворяет в действительность, само есть закон, и ее удовольствие поэтому есть в то же время общее влечение всех сердец. То и другое для нее

нераздельно

: ее удовольствие закономерно, и осуществление общечеловеческого закона есть приуготовление ее единичного удовольствия. Ибо внутри себя самой индивидуальность и необходимость —

Напротив того, закон, который противостоит закону сердца, отделен от сердца и свободен для себя. Человечество, которое ему принадлежит, живет не в осчастливливающем единстве закона с сердцем, а или в жестоком разладе и страдании, или по меньшей мере лишенным наслаждения

2. Претворение сердца в действительность

Итак, индивид

осуществляет

закон своего сердца; этот закон становится

общим порядком

, а удовольствие — некоторой в себе и для себя закономерной действительностью. Но в этом претворении в действительность закон сердца на деле ускользнул от индивида; он непосредственно становится только отношением, которое должно было быть снято. Закон сердца именно благодаря своему претворению в действительность перестает быть законом

сердца

. Ибо он получает при этом форму

бытия

и является теперь

общей мощью

, для которой

«это»

сердце безразлично, так что индивид,

устанавливая

свой

собственный

порядок, тем самым уже не считает его своим. Претворяя в действительность свой закон, он создает этим не

свой

закон, а (так как

в себе

это претворение есть его претворение, для него же — чуждое) создает лишь то, что он вовлекается в действительный порядок, и притом вовлекается в него как в некоторую ему не только чуждую, но и враждебную превосходящую его мощь. — Своим действием он включает себя

в

общую стихию или, вернее, проявляет себя

как

всеобщую стихию сущей действительности, и само его действие должно по своему смыслу иметь значение некоторого общего порядка. Но этим он предоставил себе

свободу

от самого себя, крепнет как всеобщность для себя и очищается от единичности; индивид, который хочет познать всеобщность только в форме своего непосредственного для-себя-бытия, не узнает себя, следовательно, в этой свободной всеобщности, хотя в то же время принадлежит ей, ибо она есть его действование. Это действование приобретает поэтому обратное значение: оно

противоречит

общему порядку; ибо действие индивида должно быть действием

его

единичного сердца, а не свободной всеобщей действительностью; и в то же время он на деле

признал

ее, ибо действование имеет тот смысл, что оно утверждает его сущность как

свободную действительность

, т. е. признает действительность его сущностью.

Понятием своего действования индивид точнее определил тот способ, каким против него обращается действительная всеобщность, к которой он приобщился. Его действие в качестве

Так как это сознание знает всеобщность еще лишь как

3. Бунт индивидуальности или безумие самомнения

Таким образом, то, что для этой формы самосознания вытекает как истинное из его опыта,

противоречит

тому, что она есть

для себя

. Но то, что она есть для себя, само имеет для нее форму абсолютной всеобщности, и это есть закон сердца, который непосредственно составляет с самосознанием одно. В то же время устойчивый и живой порядок точно так же есть его

собственная сущность

и произведение; ничего другого, кроме этого порядка, оно не создает; он в одинаково непосредственном единстве с самосознанием. Таким именно образом последнее, принадлежа двойной противоположной существенности, в себе самом противоречиво и потрясено до самой глубины. Закон

«этого»

сердца есть только тот закон, в котором самосознание познает себя само; но общепризнанный порядок в силу претворения в действительность названного закона точно так же стал для него его собственной

сущностью

и его собственной

действительностью

; таким образом, то, что противоречит себе в его сознании, в обоих случаях есть для него в форме сущности и его собственной действительности.

Выражая этот момент своей сознающей себя гибели и в ней результат своего опыта, сознание выказывает себя как это внутреннее извращение себя самого, как помешательство того сознания, для которого его сущность (Wesen) непосредственно есть не-сущность (Unwesen), его действительность непосредственно — недействительность (Unwirklichkeit). — Помешательство нельзя понимать в том смысле, что вообще нечто лишенное сущности принимается за существенное, нечто недействительное — за действительное; так что то, что существенно или действительно для одного, для другого не было бы таковым, и сознание действительности и недействительности, или существенности и несущественности распалось бы. — Если что-нибудь в самом деле для сознания вообще действительно и существенно, для меня же не действительно и не существенно, то в сознании его ничтожества я обладаю в то же время (так как я есмь сознание вообще) сознанием его действительности, и когда то и другое фиксировано, то это есть единство, которое в общем есть безумие. Но в этом безумии для сознания помешан только некоторый

Биение сердца для блага человечества переходит поэтому в неистовство безумного самомнения, в яростные попытки сознания сохранить себя от разрушения тем, что оно выбрасывает из себя извращенность, которая есть оно само, и старается рассматривать и провозгласить ее некоторым «иным». Таким образом, оно провозглашает общий порядок извращением закона сердца и его счастья, измышленным фанатическими жрецами, развратными деспотами и их прислужниками, вознаграждающими себя за собственное унижение унижением и угнетением нижестоящих — извращением, практикуемым с целью причинить невыразимое бедствие обманутому человечеству. — В этом своем безумии сознание провозглашает

Но так как непосредственно всеобщая индивидуальность есть то, что извращено, и то, что извращает, то сам этот всеобщий порядок, будучи законом всех

Ибо в том, что этот порядок есть закон всех сердец, в том, что все индивиды непосредственно составляют это всеобщее, он есть некоторая действительность, которая есть лишь действительность

c. Добродетель и общий ход вещей

1. Связанность самосознания со всеобщим

В первой форме деятельного разума самосознание есть для себя чистая индивидуальность, и ему противостояла пустая всеобщность. Во второй форме обе стороны противоположности, каждая из них заключала в себе оба момента — закон и индивидуальность; но одна сторона, сердце, была их непосредственным единством, другая — их противоположением. Здесь в отношении между добродетелью и общим ходом вещей оба члена составляют каждый единство и противоположность этих моментов или движение закона и индивидуальности друг по отношению к другу, но движение противоположное. Для сознания добродетели

закон

есть то, что

существенно

, а индивидуальность — то, что подлежит снятию и притом как в самом ее сознании, так и в общем ходе вещей. В сознании собственная индивидуальность должна подчиниться дисциплине всеобщего, в себе истинного и доброго; но сознание остается при этом еще личным сознанием: истинная дисциплина, однако, есть пожертвование всей личностью как подтверждение того, что оно на деле уже рассталось с единичностями. В этом единичном пожертвовании индивидуальность в то же время уничтожается в

общем ходе вещей

, ибо она есть также простой момент, общий обеим сторонам. — В общем ходе вещей индивидуальность ведет себя обратно тому, как она выявлена в добродетельном сознании, а именно, она стремится возвести себя в сущность и, напротив, подчинить себе доброе и истинное

в себе

. — Общий ход вещей, далее, для добродетели точно так же есть не только это всеобщее,

извращенное индивидуальностью

; абсолютный

порядок

в равной мере есть общий момент, лишь в общем ходе вещей имеющийся налицо для сознания не в качестве

сущей действительности

, а составляя

внутреннюю сущность

сознания. Поэтому названный порядок не должен быть впервые создан, собственно говоря, добродетелью, ибо созидание, будучи

действованием

, есть сознание индивидуальности, а эта последняя, напротив, должна быть снята; но благодаря этому снятию как бы очищается только место для в-себе[-бытия] общего хода вещей, дабы оно вступило в существование в себе самом и для себя самого.

Всеобщее

2. Общий ход вещей как действительность всеобщего в индивидуальности

Теперь всеобщее должно получить от добродетели свою подлинную действительность путем снятия индивидуальности, принципа извращения; цель добродетели в том, чтобы этим путем вывернуть обратно извращенный ход вещей и восстановить его истинную сущность. Эта истинная сущность заключена в общем ходе вещей сначала лишь как его «в себе», она еще не действительна; и добродетель поэтому только

верит

в нее. Добродетель старается поднять эту веру до созерцания, не вкушая, однако, плодов своего труда и жертвы. Ибо поскольку она есть

индивидуальность

, она есть

ведение

борьбы с общим ходом вещей; цель же ее и истинная сущность — это победа, одержанная над действительностью общего хода вещей; вызванное этим существование добра есть тем самым прекращение ее

действования

или

сознания

индивидуальности. — Как бы ни велась сама эта борьба, что бы в ней ни испытала добродетель, будет ли — благодаря жертве, которую она принимает на себя, — общий ход вещей побежден и победит ли добродетель — это должна решить природа того живого оружия, которое пускают в ход участники борьбы. Ибо это оружие есть не что иное, как

сущность

самих борющихся, которая лишь для них обоих проявляется взаимно. Каково их оружие — это явствовало, следовательно, уже из того, что в этой борьбе наличествует в себе.

Для добродетельного сознания

всеобщее

подлинно в

вере

или

в себе

; оно — не действительная еще, а

абстрактная

всеобщность; самому этому сознанию оно присуще как

цель

, общему ходу вещей — как

внутреннее

. В этом именно определении всеобщее проявляется для общего хода вещей как то, что присуще также добродетели, ибо это определение

хочет

лишь осуществить добро и само еще не выдает его за действительность. Эту определенность можно рассматривать и в том смысле, что добро, вступая в борьбу с общим ходом вещей, тем самым проявляется как то, что есть

для некоторого «иного»

, как нечто, что не есть в

самом себе и для себя самого

, ибо иначе оно не хотело бы сообщить себе свою истину лишь путем подавления своей противоположности. Добро есть еще только

Таким образом, добро или всеобщее, как оно здесь выступает, есть то, что называется

Так как это всеобщее одинаково находится в распоряжении как сознания добродетели, так и общего хода вещей, то нельзя понять, достаточно ли вооружена добродетель, чтобы одержать победу над пороком. Оружие [у них] — одно и то же; это указанные способности и силы. Правда, добродетель из своей веры в первоначальное единство своей цели и сущности общего хода вещей устроила засаду, откуда во время борьбы должно быть произведено нападение на врага с тыла, и цель

Для этого врага, напротив, сущность составляет не

3. Индивидуальность как реальность всеобщего

Итак, добродетель побеждается общим ходом вещей, потому что на деле ее цель — абстрактная недействительная

сущность

и потому что применительно к действительности ее действование основывается на

различениях

, которые заключаются только в

словах

. Она хотела состоять в том, чтобы,

жертвуя индивидуальностью

, воплотить добро в

действительность

, но эта сторона

действительности

сама есть не что иное, как сторона

индивидуальности

. Добро должно было быть тем, что есть в

себе

и противоположно тому, что

есть

, но

в-себе

[-бытие] со стороны своей реальности и истины, напротив, есть

само бытие. В-себе

[-бытие] есть прежде всего абстракция

сущности

по сравнению с действительностью; но абстракция есть именно то, что не подлинно, а есть только

для сознания

; но это значит, оно само есть то, что называется

действительным

; ибо действительное есть то, что по существу есть

для некоторого «иного»

, или оно есть

бытие

. Но сознание добродетели покоится на этом различии

в-себе

[-бытия] и

бытия

, на различии, которое лишено истины. — Общий ход вещей должен был быть извращением добра, потому что его принципом была

индивидуальность

; однако последняя есть принцип

действительности

, ибо именно она есть сознание, благодаря которому

в-себе-сущее

в такой же мере есть и

для некоторого «иного»

; общий ход вещей осуществляет превращение неизменного, но на деле он этим превращает его из

«ничто» абстракции в бытие реальности

.

Итак, общий ход вещей одерживает победу над тем, что составляет добродетель в противоположенности ему; он одерживает победу над добродетелью, сущностью которой является лишенная сущности абстракция. Но он одерживает победу не над чем-либо реальным, а над созданием различий, которые не есть различия, над этими пышными речами о благе человечества и об угнетении его, о жертве во имя добра и о злоупотреблении дарованиями; такого рода идеальные сущности и цели поникают как пустые слова, которые возвышают сердце, но оставляют разум пустым, назидают, но ничего не созидают; это декламации, содержание которых определенно выражает только то, что индивид, который выдает себя за деятеля, преследующего такие благородные цели, и который произносит такие превосходные фразы, считает себя превосходным существом; это напыщенность, которая набивает голову себе и другим, но набивает пустым чванством. — Античная добродетель имела свое определенное несомненное значение, ибо у нее была своя

Итак, в результате этой противоположности получается, что сознание сбрасывает, как пустую оболочку, представление о каком-либо добре

Но тем самым на деле побеждено и исчезло точно так же и то, что в качестве

Итак,

C. Индивидуальность, которая видит себя реальной в себе самой и для себя самой

Самосознание овладело теперь понятием о себе, которое до сих пор было лишь нашим понятием о нем, а именно в достоверности того, что оно само есть вся реальность; цель же и сущность для него отныне есть движущееся взаимопроникновение всеобщего — дарований и способностей — и индивидуальности. — Отдельные моменты этого наполнения и взаимопроникновения

до достижения единства

, в которое они слились, суть рассматривавшиеся до сих пор цели. Они исчезли как абстракции и химеры, принадлежащие указанным первым поверхностным формам духовного самосознания и имеющие свою истину лишь в мнимом бытии сердца, воображения и пустых слов, а не в разуме, который теперь убедился в своей реальности в себе и для себя и уже не стремится больше выдвинуть себя как

цель

в

противоположность

непосредственно сущей действительности, а имеет предметом своего сознания категорию как таковую. — Именно определение

для себя сущего

или

негативного

самосознания, в котором выступал разум, снято; это

самосознание заставало действительность

, которая была бы негативностью его и лишь путем снятия которой оно осуществляло бы для себя свою

цель

. Но так как

цель и в-себе-бытие

оказались тем же, что

бытие

для

«иного»

и

найденная готовой действительность

, то истина более не отделяется от достоверности, будет ли теперь выставленная цель приниматься за достоверность ее самой, а осуществление ее — за истину, или же цель — за истину, а действительность — за достоверность; наоборот, сущность и цель в себе и для себя самой есть достоверность самой непосредственной реальности, взаимопроникновение

в-себе-бытия

и

для-себя-бытия

, всеобщего и индивидуальности; действование само по себе есть своя истина и действительность, а

проявление

или

выражение индивидуальности

есть для него цель в себе и для себя самой.

Таким образом, с этим понятием самосознание вернулось в себя из тех противоположных определений, которые категория имела для него и для его отношения к ней как самосознания наблюдающего и затем деятельного. Оно имеет своим предметом самое чистую категорию, или: оно есть категория, которая дошла до сознания себя самой. Этим закончены счеты с его прежними формами; они позади него в забвении, не противостоят как его найденный готовым мир, а развиваются только внутри его самого как прозрачные моменты. Тем не менее они еще расходятся в его сознании как

Сознание, таким образом, отвергло всякую противоположность и всякую обусловленность своего действования; оно со свежими силами исходит из себя и направляется не на

a. Духовное животное царство и обман или сама суть дела

Эта в себе реальная индивидуальность опять-таки есть сначала индивидуальность

единичная

и

определенная

; абсолютная реальность, какою знает себя индивидуальность, поскольку она доходит до сознания ее, есть поэтому

абстрактная всеобщая

реальность, которая, будучи лишена наполнения и содержания, есть лишь пустая мысль об этой категории. — Посмотрим, как это понятие реальной в себе самой индивидуальности определяется в своих моментах и как для нее ее понятие о себе самой вступает в сознание.

1. Понятие индивидуальности как реальной индивидуальности

Понятие этой индивидуальности, поскольку она как таковая для себя самой есть вся реальность, есть прежде всего

результат

; она еще не проявила своего движения и реальности и выявлена здесь

непосредственно

как

простое в-себе-бытие

. Но негативность, которая есть то же, что выступает как движение, присуща

простому «в себе»

как

определенность

; и бытие или простое «в себе» становится определенным объемом. Индивидуальность выступает поэтому как первоначальная, определенная натура: как

первоначальная

натура, ибо она

есть в себе

, и как первоначально

определенная

, ибо негативному присуще

в-себе

[-бытие], и это «в себе» есть благодаря этому некоторое качество. Это ограничение бытия

не

может, однако,

ограничить действования

сознания, ибо последнее есть здесь некоторое завершенное соотнесение

себя с самим собою

; соотношение с «иным» снято, а это соотношение было бы его ограничением. Первоначальная определенность натуры есть поэтому только простой принцип, — прозрачная всеобщая стихия, в которой индивидуальность остается столь же свободной и себе самой равной, сколь беспрепятственно она в ней раскрывает свои различия, и составляет в своем претворении в действительность чистое взаимодействие с собою. Так неопределенная животная жизнь вдувает свое дыхание, например, в стихию воды, воздуха или земли, а внутри их в свою очередь — более определенным началам, погружает в них все свои моменты, но, несмотря на указанное ограничение стихии, удерживает эти моменты в своей власти, а себя сохраняет в своем «одном» и в качестве «этой» особенной организации остается одной и той же всеобщей животной жизнью.

Эта определенная первоначальная натура свободно и целиком остающегося в ней сознания выступает как непосредственное и единственное настоящее

содержание

того, что составляет цель для индивида; хотя оно есть

определенное

содержание, но оно есть вообще

содержание

лишь постольку, поскольку мы рассматриваем

в-себе-бытие

изолированно; на самом же деле оно есть проникнутая индивидуальностью реальность — действительность в том виде, в каком она содержится в самом сознании как единичном сознании и как она выявлена прежде всего в

Простая первоначальная натура в

Таким образом, прежде всего первоначально определенная натура индивидуальности, ее непосредственная сущность еще не установлена действующей и в таком состоянии называется

Но вместе с произведением, по-видимому, выступает различие первоначальных натур; произведение, подобно первоначальной натуре, которую оно выражает, есть нечто

2. Сама суть дела и индивидуальность

Таково понятие, которое составляет о себе сознание, обладающее достоверностью самого себя как абсолютного взаимопроникновения индивидуальности и бытия; посмотрим, подтверждается ли для сознания это понятие опытом и согласуется ли с ним его реальность. Произведение есть реальность, которую сознание сообщает себе; оно есть то, в чем индивид оказывается для сознания тем, что он есть

в себе

и [при том] так, что сознание,

для которого

индивид открывается в произведении, есть не особенное, а

всеобщее

сознание; в произведении вообще индивид вынес себя в стихию всеобщности, в лишенное определенности пространство бытия. Отошедшее от своего произведения сознание, — так как в этой противоположности оно становится

абсолютной негативностью

или действованием, — есть на деле всеобщее сознание по сравнению со своим произведением, которое есть сознание

определенное

; оно, следовательно, выходит за пределы себя как произведения и само есть лишенное определенности пространство, которое находит себя не наполненным своим произведением. Если прежде в понятии все же сохранялось их единство, то происходило это именно благодаря тому, что произведение снималось как

сущее

произведение. Но оно должно

быть

, и следует посмотреть, как в его

бытии

индивидуальность сумеет сохранить его всеобщность и удовлетворить себя. — Сначала рассмотрим возникшее произведение само по себе. Оно восприняло в себя всю натуру индивидуальности; его

бытие

поэтому само есть некоторое действование, в котором все различия проникают друг в друга и растворяются; произведение, следовательно, вытолкнуто в некоторое существование, в котором

определенность

первоначальной натуры на деле обращается против других определенных натур, посягает на них, как и эти другие посягают на нее, и теряется как исчезающий момент в этом всеобщем движении. Если

внутри понятия

реальной в себе и для себя самой индивидуальности все моменты — обстоятельства, цель, средства и претворение в действительность — друг другу равны, а первоначальная определенная натура имеет значение только всеобщей стихии, то, напротив того, когда эта стихия становится предметным бытием, его

Таким образом, для сознания в его произведении возникает противоположность действования и бытия, которая в прежних формообразованиях создания была вместе с тем

В этом основном противоречии произведения, составляющего истину этой индивидуальности, которая видит себя в себе реальной, вновь выступают, таким образом, все стороны индивидуальности в их взаимном противоречии; или: произведение как содержание индивидуальности в целом, будучи выставлено из действования, которое есть негативное единство и держит в плену все моменты, вынесено в

Если, следовательно, теперь

Это исчезновение исчезновения содержится в самом понятии в себе реальной индивидуальности; ибо то, в чем произведение, или то, что в нем исчезает и что должно было дать тому, что называлось опытом, его перевес над понятием, которое индивидуальность имеет о самой себе, есть

3. Обоюдный обман и духовная субстанция

То сознание называется

честным

, которое, с одной стороны, пришло к выражаемому

самой сутью дела

идеализму, а с другой — обладает тем, что истинно в этой сути как в данной формальной всеобщности; главное для него всегда только в ней, оно поэтому блуждает в ее различных моментах или видах и, не достигая ее в одном из них или в каком-нибудь одном значении, именно в силу этого овладевает ею в каком-нибудь другом моменте и тем самым фактически всегда получает то удовлетворение, которое должно было выпасть на долю этого сознания, согласно его понятию. Как бы то ни было, оно достигло

самой сути дела

и осуществило ее, ибо в качестве этого

общего

рода названных моментов она — предикат [их] всех.

Если такое сознание и не претворяет

цели

в

действительность, то

оно все же

хотело

ее — это значит, что оно

цель

как цель,

чистое действование

, которое ничего не делает, превращает в

самое суть дела

; и потому оно может высказываться в том смысле и утешаться тем, что все же всегда что-то

делалось

и

приводилось в действие

. Так как всеобщее само включает негативное или исчезновение, то и самый факт, что произведение уничтожается, есть

его

действование; оно побудило к этому других и еще находит в

исчезновении

своей действительности удовлетворение, подобно тому как озорники, получая оплеуху, наслаждаются

самими собой

как причиной, вызвавшей ее. Или пусть оно даже и

не пыталось

осуществить самое суть дела и

ровно ничего не сделало

, значит, оно было не

в силах; сама суть дела

для него есть

единство

его

решения

и

реальности

. Действительностью, утверждает оно, может быть только то, что в его

силах

. — Наконец, пусть нечто для него интересное вообще совершилось без его содействия — для него эта

действительность есть

сама суть дела именно в том интересе, который оно в ней находит, хотя она и не была создана им; пусть это — счастие, которое досталось ему лично, оно расценивает его как свое

деяние

и

заслугу

; пусть это, кроме того, мировое событие, которое его больше не касается, — оно точно так же выдает его за свое, и

Честность

Но истина этой честности в том, что последняя не так честна, как она выглядит. Ибо она не может быть до такой степени лишена мысли, чтобы этим различным моментам в самом деле дать так распасться, но у нее должно быть непосредственное сознание их противоположности, потому что они просто соотносятся друг с другом.

Но равным образом, так как для него главное только в

b. Разум, предписывающий законы

Духовная сущность в своем простом бытии есть

чистое сознание

и

«это»

самосознание. Первоначально-

определенная натура

индивида потеряла свое положительное значение быть в

себе

стихией и целью его деятельности; она есть лишь снятый момент, а индивид есть некоторая

самость

как всеобщая самость.

Сама формальная вещь

, напротив того, имеет свое наполнение в действующей, себя внутри себя различающей индивидуальности, ибо различия этой последней составляют

содержание

указанной выше всеобщности. Категория есть

в себе

как «всеобщее»

чистого сознания

; она есть точно так же

для себя

, ибо

самость

сознания точно так же есть ее момент. Она есть абсолютное

бытие

, ибо названная всеобщность есть простое

равенство бытия себе самому

.

Таким образом, то, что есть для сознания предмет, имеет значение

истинного; оно есть и имеет значение

в том смысле, что

оно есть

и

имеет значение в себе самом

и

для себя самого

; оно есть

абсолютное дело

, которое не страдает более от противоположности достоверности и ее истины, всеобщего и единичного, цели и ее реальности, а наличное бытие которого есть

действительность

и

действование

самосознания; это дело есть поэтому

нравственная субстанция

, а сознание его —

нравственное

сознание. Его предмет имеет для него точно также значение

истины

, ибо оно объединяет в одном единстве самосознание и бытие; оно имеет значение

абсолютного

, ибо самосознание не может и не хочет больше выходить за пределы этого предмета, потому что тут оно — у себя самого: оно не

может

, ибо этот предмет есть все бытие и сила; оно не

хочет

, ибо он есть самость или воля этой самости. Этот предмет сам по себе есть реальный предмет как предмет, ибо ему присуще различие сознания; он делится на массы, которые суть

определенные законы

абсолютной сущности. Но эти массы не затемняют понятия, ибо в нем по-прежнему заключены моменты бытия и чистого сознания и самости, — единство, которое составляет сущность этих масс и в этом различии не допускает более расхождения этих моментов.

Эти законы или массы нравственной субстанции признаны непосредственно; нельзя спрашивать об их происхождении и основании и искать некоторого «иного», ибо иное, нежели сущая

Так как самосознание знает себя как момент

То, что столь непосредственно дается, столь же непосредственно должно приниматься и рассматриваться; как мы рассматривали то, что чувственная достоверность непосредственно провозглашает как сущее, так посмотрим, каково бытие, провозглашаемое этой нравственной непосредственной достоверностью, или каковы непосредственно сущие массы нравственной сущности. Примеры некоторых таких законов покажут это, итак как мы берем их в форме изречений

c. Разум, проверяющий законы

Различие, присущее простой нравственной субстанции, есть для нее случайность, которая, как мы видели, в определенных заповедях обнаруживается как случайность знания, действительности и действования.

Сравнение

указанного простого бытия и не соответствующей ему определенности было произведено нами; оказалось, что простая субстанция тут есть формальная всеобщность или чистое

сознание

, которое, будучи свободно от содержания, противостоит ему и есть

знание о

нем как об определенном содержании. Эта всеобщность остается, таким образом, тем же, чем была

сама суть дела

. Но в сознании эта всеобщность есть нечто иное, а именно, она более не есть безмысленный инертный род, а отнесена к особенному и считается его силой и истиной. — Это сознание, по-видимому, есть прежде всего та же проверка, которую мы брали до сих пор на себя, и его действование может быть только тем, что уже совершено, т. е. сравнением всеобщего с определенным, откуда, как и прежде, получилась бы их несоразмерность. Но отношение содержания ко всеобщему здесь иное, так как это последнее получило иное значение; оно есть

формальная

всеобщность, к коей пригодно определенное содержание, ибо в ней оно рассматривается только в соотношении с самим собою. В процессе нашей проверки всеобщая чистая (gediegene) субстанция противостояла определенности, развивавшейся как случайность сознания, в которое вступала субстанция. Здесь один член сравнения исчез; всеобщее уже не есть

сущая

и

имеющая

значимость субстанция или справедливое в себе и для себя, а есть простое знание или форма, которая сравнивает содержание только с самим собою и рассматривает его, есть ли оно тавтология. Законы более не даются, а

проверяются

; и для проверяющего сознания законы

уже

даны; оно воспринимает их

содержание

просто как оно есть, не вдаваясь, как мы делали, в рассмотрение пристающих к его действительности единичности и случайности, а, придерживаясь заповеди как заповеди, поступает по отношению к ней столь же просто, как просто оно есть ее критерий.

Но по этой причине такая проверка достигает немногого: как раз потому, что критерий есть тавтология и он равнодушен к содержанию, он воспринимает в себя в такой же мере данное содержание, как и противоположное. — Вопрос в том, можно ли считать законом в себе и для себя то, что

Но если таким образом несобственность является противоречивой, то происходит это только потому, что она не была оставлена как

В обоих только что рассмотренных моментах наполнения ранее пустой духовной сущности установление в нравственной субстанции непосредственных определенностей, а затем знание того, действительно ли они суть законы, — были сняты. В результате тем самым кажется, будто ни определенные законы, ни знание их не могут иметь места. Но субстанция есть

Поскольку оба эти момента суть более точные определения сознания

VI. Дух

Разум есть дух, так как достоверность того, что он — вся реальность, возведена в истину; и разум сознает себя самого как свой мир, а мир — как себя самого. — Становление духа показано в непосредственно предшествующем движении, где предмет сознания, чистая категория, возвысился до понятия разума. В

наблюдающем

разуме это чистое единство я и

бытия, для-себя-бытия

и в-себе-бытия определено как

«в себе»

или как

бытие

, и сознание разума

находит

себя. Но истина наблюдения есть скорее снятие этого непосредственного находящего инстинкта, этого лишенного сознания наличного бытия разума.

Созерцаемая

категория,

найденная вещь

входит в сознание как

для-себя-бытие «я»

, которое теперь знает себя в предметной сущности как

самость

. Но это определение категории как для-себя-бытия, противоположного в-себе-бытию, точно так же односторонне и есть момент, снимающий себя самого. Категория поэтому определяется для сознания так, как она есть в своей всеобщей истине, т. е. как сущность, сущая

в себе

и

для себя

. Лишь это все еще

абстрактное

определение, составляющее

самое суть дела

, есть

духовная сущность

, и ее сознание есть формальное знание о ней, которое занимается всевозможным содержанием ее; это сознание на деле еще отлично от субстанции как нечто единичное, оно либо предписывает произвольные законы, либо мнит, что в своем знании как таковом имеет законы в том виде, в каком они суть в себе и для себя; и оно считает себя мощью, оценивающей их. — Или, если рассматривать со стороны субстанции, эта мощь есть

сущая в себе

и

для себя

духовная сущность, которая еще не есть

сознание

себя самой. Но

сущая в себе

и

для себя

сущность, которая вместе с тем представляет себя в качестве сознания действительной и самой собой, есть

дух

.

Духовная

сущность

сознания уже была обозначена как

нравственная субстанция

; но дух есть

нравственная действительность

. Дух есть

самость

действительного сознания, которому он противостоит или, лучше сказать, которое противостоит себе как предметный действительный

мир

, но мир в такой же мере потерявший для самости все значение чего-то чуждого, как и самость потеряла все значение от него отделенного, зависимого или независимого для-себя-бытия. Как

Дух, таким образом, есть сама себя поддерживающая абсолютная реальная сущность. Все рассмотренные до сих пор формы существования сознания суть абстракции его; они состоят в том, что дух анализирует себя, различает свои моменты и останавливается на каждом. Это изолирование таких моментов имеет его самого

Дух, поскольку он

Живой нравственный мир

A. Истинный дух, нравственность

В своей простой истине дух есть сознание и раскрывает свои моменты.

Поступок

делит дух на субстанцию и сознание субстанции и делит как субстанцию, так и сознание. Субстанция как всеобщая

сущность

и

цель

противостоит себе как

разъединенной

действительности; бесконечный средний термин есть самосознание, которое, будучи

в себе

единством себя и субстанции, теперь становится

для себя

самосознанием, объединяет всеобщую сущность и ее разъединенную действительность, возвышает последнюю до первой и поступает нравственно, — первую же низводит до второй и осуществляет цель, т. е. субстанцию лишь мысленную; оно создает единство своей самости и субстанции как

свое произведение

и тем самым — как

действительность

.

В раздвоении сознания простая субстанция, с одной стороны, сохранила противоположность по отношению к самосознанию, а с другой стороны, она в такой же мере этим проявляет ей самой присущую природу сознания, состоящую в том, что она различает себя внутри себя самой как мир, расчлененный на свои массы. Таким образом, она раскалывается на различенную нравственную сущность, на человеческий и божественный закон. Точно так же противостоящее ей самосознание по своей сущности предоставляет себя одной из этих сил и в качестве знания делится на неведение того, что оно делает, и на знание об этом, которое вследствие этого есть обманутое знание. Таким образом, самосознание на опыте узнает в своем действии, с одной стороны, противоречие названных

сил

, на которые раздвоилась субстанция, и их взаимное разрушение, а с другой — противоречие между своим знанием о нравственности своих поступков и тем, что нравственно в себе и для себя, и находит

свою собственную

гибель. Но на деле нравственная субстанция благодаря этому движению превратилась в

действительное самосознание

, или:

эта

самость стала

в-себе

— и

для-себя

— сущим, но именно в этом нравственность и погибла.

a. Нравственный мир, человеческий и божественный закон, мужчина и женщина

1. Народ и семья. Закон дневного света и право теней

Простая субстанция духа делится как сознание. Или: подобно тому как сознание абстрактного, чувственного бытия переходит в восприятие, так и непосредственная достоверность реального нравственного бытия; и подобно тому как для чувственного восприятия простое бытие становится вещью, обладающей многими свойствами, точно так же и для нравственного восприятия совершение поступков становится действительностью многих нравственных отношений. Но для чувственного восприятия бесполезная множественность свойств сжимается в существенную противоположность единичности и всеобщности; и в еще большей мере для нравственного восприятия, которое есть очищенное, субстанциальное сознание, множественность нравственных моментов становится двойственностью закона единичности и закона всеобщности. Но каждая из этих масс субстанции остается духом в его целостности; если вещи в чувственном восприятии не обладают иной субстанцией, нежели эти два определения единичности и всеобщности, то здесь эти определения выражают только поверхностную противоположность обеих сторон.

(α). Человеческий закон

В рассматриваемой нами здесь сущности единичность имеет значение

самосознания

вообще, а не единичного случайного сознания. Нравственная субстанция, стало быть, в этом определении есть

действительная

субстанция, абсолютный дух

реализован

в множественности наличного

сознания

; он есть

общественность

(das Gemeinwesen), которая

для нас

, когда мы подошли к практическому формообразованию разума вообще, была абсолютной сущностью (das absolute Wesen) и которая здесь в своей истине выступает

для себя

самой как сознательная нравственная сущность и

сущность для того

сознания, которое составляет наш предмет. Это дух, который есть

для себя

, сохраняя себя в

отражении индивидов

, и есть

в себе

или есть субстанция, сохраняя их внутри себя. Как

действительная субстанция

он есть

народ

, как

действительное сознание — гражданин

народа. Это сознание имеет свою

сущность

в простом духе, а достоверность себя самого —

в действительности

этого духа, в целом народе, и непосредственно в нем — свою

истину

; следовательно, — не в чем-то, что не действительно, а в некотором духе, который

существует

и

обладает значимостью

.

Этот дух может быть назван человеческим законом, потому что по существу он есть в форме

действительности, сознающей себя самое

. В форме всеобщности он —

общеизвестный

закон и

имеющиеся налицо

нравы; в форме единичности он есть действительная достоверность себя самого в

индивиде

вообще, а достоверность себя как

простой индивидуальности

он есть в качестве правительства; его истина есть открытая (offene), очевидная значимость, — некоторое

существование

, которое для непосредственной достоверности принимает форму освобожденного наличного бытия.

(β). Божественный закон

Но этой нравственной силе и публичности (Offenbarkeit) противостоит другая сила —

божественный закон

. Ибо нравственная

власть государства как движение сознающего себя действования

имеет свою противоположность в

простой

и

непосредственной сущности

нравственности; как

действительная всеобщность

она есть насилие над индивидуальным для-себя-бытием, а как действительность вообще она имеет во

внутренней

сущности еще нечто иное, чем она есть.

Уже было упомянуто о том, что каждый из противоположных модусов существования нравственной субстанции заключает в себе ее целиком и все моменты ее содержания. Если, следовательно, общественность есть эта субстанция в качестве сознающего себя действительного действования, то другая сторона имеет форму непосредственной или сущей субстанции. Эта последняя, таким образом, есть, с одной стороны, внутреннее понятие или всеобщая возможность нравственности вообще, а с другой стороны, она точно так же заключает в себе момент самосознания. Самосознание, выражающее нравственность в этой стихии

непосредственности

или

бытия

, или

непосредственное

сознание себя как сущности и как «этой» самости в

«ином»

, т. е.

естественная нравственная общественность

, — есть

семья

. Как

бессознательное

еще внутреннее понятие она противостоит ее сознающей себя действительности; как

стихия

действительности народа — самому народу; как

непосредственное

нравственное

бытие

— нравственности, образующейся и сохраняющейся благодаря

труду

для всеобщего; пенаты противостоят всеобщему духу.

Но хотя

нравственное бытие

семьи определяется как бытие

непосредственное

, тем не менее внутри себя она есть

нравственная сущность

, но не постольку,

поскольку

она есть

природное

отношение своих членов или не постольку, поскольку их связь есть

непосредственная

связь

единичных действительных

членов; ибо нравственное в себе

всеобще

, и это природное отношение есть по существу в такой же мере дух, и оно нравственно лишь в качестве духовной сущности. Посмотрим, в чем состоит специфическая нравственность последней. — Прежде всего, так как нравственное есть в себе всеобщее, то нравственное отношение членов семьи не есть отношение на почве чувства или отношение любви. Нравственное, по-видимому, должно в этом случае быть заложено в отношение

(γ). Права отдельного лица

Эта всеобщность, которой достигает отдельное лицо как таковое, есть

чистое бытие, смерть

; это есть

непосредственная естественная

завершенность становления (Gewordensein), а не

действование сознания

. Долг члена семьи, вследствие этого, присовокупить эту сторону, дабы и его последнее

бытие

, это

всеобщее

бытие, принадлежало не одной только природе и не оставалось чем-то неразумным, а чтобы утверждалось за ним нечто

содеянное

и право сознания. Другими словами, смысл поступка состоит скорее в том, что (так как поистине покой и всеобщность сознающей себя самое сущности не принадлежат природе) отпадает видимость такого действования, которое присваивает себе природа, и восстанавливается истина. — То, что делала в единичном лице природа, есть та сторона, с которой его превращение во всеобщее проявляется как движение чего-то

сущего

. Правда, само это движение оказывается внутри нравственной общественности и имеет ее своей целью; смерть есть завершение и наивысший труд, который предпринимает индивид как таковой в интересах этой общественности. Но поскольку индивид есть по существу единичное, постольку дело случая, что его смерть непосредственно была связана с его трудом в интересах всеобщего и была результатом его. Если смерть отчасти и была этим результатом, то она есть

естественная

негативность и движение отдельного лица как

сущего

, в котором сознание не возвращается в себя и не становится самосознанием; или: так как движение

сущего

состоит в том, что последнее снимается и достигает

для-себя-бытия

, то смерть есть та сторона раздвоения, в которой достигаемое для-себя-бытие есть нечто иное, чем сущее, вступившее в движение. — Так как нравственность есть дух в его

непосредственной

истине, то стороны, на которые раздваивается его сознание, также подпадают под эту форму

непосредственности

; и единичность переходит в ту

абстрактную

негативность, которая, будучи лишена утешения и примирения

в себе самой

, по существу должна принять единичность посредством

действительного

и

внешнего поступка

Итак, этот последний долг составляет

2. Движение в обоих законах

Далее, как в одном из этих законов, так и в другом бывают также

различия

и

ступени

. Так как обе сущности заключают в себе момент сознания, то внутри них самих раскрывается различие, что и составляет их движение и свойственную им жизнь. Рассмотрение этих различий показывает способ

деятельности

и

самосознания

обеих

всеобщих сущностей

нравственного мира, равно как и их

связь

и

переход

друг в друга.

(α). Правительство, война, негативная власть

Общественность

(Gemeinwesen), высший и явно при свете солнца действующий закон, имеет свою действительную жизненность в

правительстве

, так как в нем она есть индивид. Правительство есть

рефлектированный в себя действительный дух

, простая

самость

нравственной субстанции в целом. Правда, эта простая сила позволяет сущности (dem Wesen) развертываться в ее расчленении и сообщать каждой части устойчивость и собственное для-себя-бытие. Дух находит здесь свою

реальность

или свое

наличное бытие

, и семья есть

стихия

этой реальности. Но в то же время он есть сила целого, которая вновь совокупляет эти части в негативное «одно», сообщает им чувство их зависимости и сохраняет их в сознании так, что они имеют свою жизнь только в целом. Таким образом, с одной стороны, общественность может организоваться в систему личной независимости и собственности, личного и вещного права; а с другой стороны — расчленять на собственные сочетания и делать независимыми способы работы для осуществления прежде всего единичных целей — приобретения и наслаждения. Дух всеобщего сочетания есть

простота

и

негативная

сущность этих изолирующихся систем. Для того чтобы последние не укоренились и не укрепились в этом изолировании, благодаря чему целое могло бы распасться и дух улетучился бы, правительство должно время от времени внутренне потрясать их посредством войн, нарушать этим и расстраивать наладившийся порядок и право независимости; индивидам же, которые, углубляясь в это, отрываются от целого и неуклонно стремятся к неприкосновенному

для-себя-бытию

и личной безопасности, дать почувствовать в указанной работе, возложенной на них, их господина — смерть. Этим разложением формы существования дух предотвращает погружение из нравственного наличного бытия в природное и сохраняет самость своего сознания и возводит его в

свободу

и в свою

силу

. — Негативная сущность оказывается в собственном смысле

властью

общественности (Gemeinwesen) и

силой

ее самосохранения; общественность, таким образом, находит истину и подтверждение своей власти в сущности (Wesen)

(β). Нравственное взаимоотношение мужчины и женщины как брата и сестры

Божественный закон, господствующий в семье, в свою очередь также содержит различия внутри себя, соотношение которых составляет живое движение его действительности. Но из трех отношений — мужа и жены, родителей и детей, брата и сестры — прежде всего

отношение мужа

и

жены

есть

непосредственное

познавание себя одного сознания в другом и познавание взаимной признанности. Так как это отношение есть

природное

познавание друг друга, а не нравственное, то оно есть лишь

представление

и

образ

духа, а не сам действительный дух. — Но представление или образ имеет свою действительность в ином, чем это отношение; вот почему это отношение имеет свою действительность не в себе самом, а в ребенке — в «ином», становление которого оно есть и в котором оно само исчезает; и эта смена следующих одно за другим поколений получает свое постоянство в народе. — Благоговение мужа и жены друг перед другом, стало быть, смешано с природным взаимоотношением и с чувством, и самому их отношению не присуще возвращение в себя; то же самое и со вторым отношением, с

благоговением родителей и детей

друг перед другом. Благоговение родителей перед их детьми вызывается умилением тем, что у них есть сознание о своей действительности в «ином», и тем, что они видят возникновение в нем для-себя-бытия, не получая его обратно; оно остается некоторой чуждой, собственной действительностью; — благоговение же детей перед родителями, напротив того, вызывается умилением тем, что они обязаны своим возникновением или своим «в себе» некоторому «иному», что исчезает, и что они достигают для-себя-бытия и собственного самосознания лишь благодаря отделению от источника — отделению, при котором этот источник иссякает.

Оба эти отношения остаются внутри процесса перехода и неравенства сторон, которые участвуют в них. — Но между

братом и сестрой

имеет место беспримесное отношение. Они — одной и той же крови, которая, однако, в них пришла в состояние

покоя

и

равновесия

. Поэтому они не вожделеют друг друга, они не дали один другому этого для-себя-бытия и не получили его друг от друга, а они друг по отношению к другу — свободные индивидуальности. В лице сестры женское начало обладает поэтому высшим

(γ). Переход обеих сторон, т. е. божественного и человеческого закона, друг в друга

Это отношение в то же время есть граница, на которой растворяется замкнутая в себе семья и выходит за свои пределы. Брат есть та сторона, с которой дух семьи превращается в индивидуальность, обращающуюся к другому и переходящую в сознание всеобщности. Брат покидает эту

непосредственную, стихийную

и потому, собственно говоря,

негативную

нравственность семьи, чтобы приобрести и создать действительную нравственность, сознающую себя самое.

Из божественного закона, в сфере которого он жил, он переходит к закону человеческому. Сестра же становится, или жена остается во главе дома и хранительницей божественного закона. Таким именно образом оба пола преодолевают свою природную сущность и выступают в своем нравственном значении как разные начала, распределяющие между собой оба различия, которые сообщает себе нравственная субстанция. Обе эти

всеобщие

сущности нравственного мира обладают поэтому своей определенной

индивидуальностью

в

природно

различенных самосознаниях, потому что нравственный дух есть

непосредственное

единство субстанции и самосознания —

непосредственность

, которая, следовательно, со стороны реальности и различия в то же время выступает как наличное бытие некоторого природного различия. — Это та сторона, которая в облике реальной для себя индивидуальности, в понятии духовной сущности, обнаружилась в качестве

первоначально-определенной натуры

. Этот момент теряет неопределенность, которая там еще была у него, а также случайную разность склонностей и способностей. Теперь он — определенная противоположность двух полов, природность которых получает в то же время значение их нравственного определения.

Различие полов и их нравственного содержания все же остается в единстве субстанции, и именно его движение и есть перманентное становление их. Мужчина высылается духом семьи в общественность и обретает в этой последней свою обладающую самосознанием сущность; как семья благодаря этому имеет в ней свою всеобщую субстанцию и устойчивое существование, так общественность, наоборот, имеет в семье формальную стихию своей действительности, а в божественном законе — свою силу и подтверждение. Ни семья, ни общественность не есть, однако, в себе и для себя; человеческий закон в своем живом движении исходит из божественного закона, закон, действующий на земле, — из подземного, сознательный — из бессознательного, опосредствованно — из непосредственности, — и точно так же возвращается туда, откуда исходил. Подземная сила, напротив, имеет свою

3. Нравственный мир как бесконечность или целостность

Таким образом, всеобщие нравственные сущности суть субстанция как всеобщее и субстанция как единичное сознание; их всеобщая действительность — это народ и семья, а их природная самость и деятельная индивидуальность — это мужчина и женщина. Мы видим, что в этом содержании нравственного мира достигнуты те цели, которые ставились прежними не имеющими субстанции формами существования сознания; то, что разум постигал только как предмет, стало самосознанием, а то, чем последнее обладало только внутри себя самого, имеется налицо как истинная действительность. — То, что наблюдение знало как найденное уже в наличии, в чем самость никак не может участвовать, здесь — найденные уже существующие нравы, но в виде действительности, которая в то же время есть действие и произведение «находящего». — Отдельное лицо, которое ищет удовольствия

в наслаждении своей единичностью

, находит его в семье, а необходимость, в которой угасает удовольствие, есть его собственное самосознание как гражданина своего народа; или: это есть знание

закона сердца

как закона всех сердец, знание сознания

самости

как признанного всеобщего порядка; — это

добродетель

, которая наслаждается плодами того, что принесено ею в жертву; она осуществляет то, к чему стремится, а именно, возводит сущность в подлинную действительность, и эта всеобщая жизнь есть ее наслаждение. — Наконец, сознание

самой сути дела

находит удовлетворение в реальной субстанции, которая положительным образом содержит и сохраняет абстрактные моменты упомянутой пустой категории. Она имеет в нравственных силах подлинное содержание, заменяющее лишенные субстанции заповеди, которые здравый разум хотел предписывать и знать, — точно так же, как благодаря этому она имеет содержательное, ему самому присущее определенное мерило проверки — не законов, а того, что делается.

Целое есть покоящееся равновесие всех частей, и каждая часть его — своеродный дух, который ищет своего удовлетворения не по ту сторону себя, а имеет его внутри себя потому, что он сам находится в этом равновесии с целым. — Это равновесие, правда, может быть живым только благодаря тому, что в нем возникает неравенство, и

Нравственное царство таким образом в своем

b. Нравственное действие, человеческое и божественное знание, вина и судьба

1. Противоречие между сущностью и индивидуальностью

Но поскольку в нравственном царстве получилась противоположность, самосознание еще не вступило в свои права в качестве

единичной индивидуальности

; последняя имеет в нем значение, с одной стороны, только

всеобщей воли

, с другой стороны,

крови

семьи;

«это» отдельное

лицо имеет значение лишь

недействительной тени

. — Еще не совершено

никакого действия

; действие же и есть

действительная самость

. — Оно нарушает спокойную организацию и движение нравственного мира. То, что в последнем выступает как порядок и согласованность его обеих сущностей, из которых одна подтверждает и восполняет другую, благодаря действию становится переходом

противоположностей

, в котором каждая из сущностей оказывается в гораздо большей степени ничтожностью себя самой и другой, чем подтверждением; — оно превращается в негативное движение, или в вечную необходимость страшной

судьбы

, — необходимость, которая ввергает в бездну (Abgrund) ее простоты, как божественный, так и человеческий законы, равно как и оба самосознания, в коих эти силы имеют свое наличное бытие; для нас же это — переход в

абсолютное для-себя-бытие

чисто единичного самосознания.

Основа

(der Grund), из которой исходит это движение и на которой оно происходит, есть царство нравственности; но

деятельность

этого движения есть самосознание. В качестве

нравственного

сознания оно есть

простое чистое направление

к нравственной существенности, — оно есть долг. В этом сознании нет произвола, так же как и нет борьбы, нет нерешительности, поскольку предписывание и проверка законов прекращены; нравственная существенность для него есть непосредственное, непоколебимое, свободное от противоречия. Поэтому нет такой [даже] плохой драмы, в которой не было бы коллизии между страстью и долгом, и комедии, в которой не было бы коллизии между долгом и долгом, — коллизии, которая по содержанию есть то же самое, что коллизия между страстью и долгом, ибо страсть точно так же может быть представлена как долг, потому что долг, когда сознание возвращается в себя из непосредственной субстанциальной существенности, долга, превращается в формально-всеобщее, которому, как выяснилось выше, одинаково хорошо подходит любое содержание. Коллизия же между долгом и долгом комична, потому что она выражает противоречие, а именно противоречие некоторого

Итак, вследствие того, что, с одной стороны, нравственность по существу состоит в этой

Благодаря этому в сознании возникает противоположность

2. Противоположности нравственной деятельности

Но нравственная сущность сама расколола себя на два закона, и сознание как нераздвоенное отношение к закону предназначено только для одного. Подобно тому как это

простое

сознание настаивает на абсолютном праве, чтобы ему как нравственному сознанию сущность

являлась

в том виде, в каком она есть

в себе

, так и эта сущность настаивает на праве своей

реальности

, или на своем удвоении. Но в то же время это право сущности не противостоит самосознанию в том смысле, будто оно где-то в другом месте, — оно есть собственная сущность самосознания; только тут оно имеет свое наличное бытие, свою силу, а его противоположность есть

акт самосознания

. Ибо последнее именно потому, что оно есть для себя самость и начинает действовать, поднимается из

простой непосредственности

и само устанавливает

раздвоение

. Совершая действие, оно отказывается от определенности нравственности в том смысле, что она есть простая достоверность непосредственной истины, и устанавливает разделение себя самого на себя как на деятельный момент и на противостоящую негативную для него действительность. Самосознание, таким образом, благодаря действию становится

виной

. Ибо вина

есть

его

действование {4}

, а действование — его сокровеннейшая сущность; и

вина

получает также значение

преступления

: ибо в качестве простого нравственного сознания оно обратилось к одному закону, но отказалось от другого и нарушает его своим действием. —

Вина

не есть равнодушная двусмысленная сущность в том отношении, что действие, как оно

действительно

обнаруживается, может быть, но может и не быть

действованием

ее самости, словно с действованием могло бы связываться нечто внешнее и случайное, что не принадлежит действованию, с каковой стороны, следовательно, действование было бы невиновным. Наоборот, действование само есть это раздвоение: оно устанавливает себя для себя и противопоставляет этому некоторую чуждую внешнюю действительность; то, что таковая есть, относится к самому действованию и ему обязано своим бытием. Свободно от вины поэтому только недействование — как бытие камня, даже не бытие ребенка. — Но по содержанию в нравственном

Нравственное самосознание в своем действии узнает теперь на опыте развитую природу

Бывает, что право, которое скрывается в засаде, имеется налицо для совершающего поступки

Это признание выражает снятый разлад между нравственной

Но при этом она обладает достоверностью того, что та индивидуальность, пафос которой есть эта противоположная сила,

3. Растворение нравственной сущности

Если рассматривать обе силы с точки зрения их определенного содержания и его индивидуализации, то картина их сложившегося конфликта с ее формальной стороны предстанет перед нами как конфликт нравственности и самосознания с бессознательной природой и наличествующей благодаря этой природе случайностью (последняя имеет некоторое право по отношению к самосознанию, потому что оно есть только

истинный

дух, только в

непосредственном

единстве со своей субстанцией); со стороны же своего содержания эта картина предстанет как разлад между божественным и человеческим законами. — Юноша выбывает из бессознательной сущности, из духа семьи, и становится индивидуальностью общественности; но то обстоятельство, что он еще принадлежит природе, из которой он вырвался, сказывается в том, что он в силу случайности один из двух братьев

[30]

, которые с равным правом домогаются одного и того же; неравенство, выражающееся в более раннем и более позднем рождении, как природное различие не имеет значения

для них

, вступающих в нравственную сущность. Правительство же как простая душа или самость народного духа не допускает двойственности индивидуальности; и по отношению к нравственной необходимости этого единства природа выступает как случайность множественности. Между обоими поэтому возникает раздор, и их равное право на государственную власть сокрушает обоих, ибо они в равной мере не правы. Если посмотреть на это с человеческой точки зрения, то преступление совершил тот, который, не будучи

владеющим

, нападает на общественность, во главе которой стоял другой; напротив, право оказывается на стороне того, который сумел схватить другого лишь как

отдельное лицо

, оторванное от общественности, и изгнал его в этом состоянии бессилия; он посягнул лишь на индивида как такового, а не на общественность, не на сущность человеческого права. Общественность, подвергшаяся нападению со стороны пустой единичности и защищенная ею, сохраняется, а оба брата находят свою гибель один от руки другого, ибо индивидуальность, с

Но если всеобщее таким образом легко отбрасывает самую верхушку своей пирамиды и над бунтующим принципом единичности, над семьей, одерживает, правда,

В этом представлении движение человеческого и божественного закона находит выражение своей необходимости в индивидах, в которых всеобщее выступает в качестве

Эта гибель нравственной субстанции и ее переход в некоторую другую форму определяются, следовательно, тем, что нравственное сознание направлено на закон по существу

c. Правовое состояние

1. Значимость лица

Всеобщее единство, в которое возвращается живое непосредственное единство индивидуальности и субстанции, есть лишенная духа общественность, которая перестала быть лишенной самосознания субстанцией индивидов и в которой индивиды теперь обладают значимостью сообразно своему единичному для-себя-бытию как самодовлеющие сущности и субстанции. Всеобщее, раздробленное на атомы — на абсолютное множество индивидов, — этот умерший дух есть равенство, в котором

все

имеют значение как

«каждые»

, как

лица

. — То, что в мире нравственности называлось скрытым божественным законом; на деле выступило из своего «внутреннего» в действительность; в нравственном мире отдельное лицо считалось и было действительным лишь как общая

кровь семьи

. В качестве

«этого»

лица оно было

лишенным самости

отошедшим духом; но теперь оно вышло из своей недействительности. Так как нравственная субстанция есть только

истинный

дух, он возвращается в

достоверность себя

самого; нравственной субстанцией он оказывается в качестве

положительного

всеобщего, действительность же его состоит в том, что он есть

негативная

всеобщая

самость

. — Мы видели, что силы и формы нравственного мира потонули в простой необходимости пустой

судьбы

. Эта сила нравственного мира есть субстанция, рефлектирующая себя в свою простоту; но рефлектирующая себя абсолютная сущность, именно указанная необходимость пустой судьбы, есть не что иное, как «я» самосознания.

Таким образом, последнее считается теперь

в себе и для себя

сущей сущностью; эта

признанностъ

есть ее субстанциальность; но эта субстанциальность есть

абстрактная всеобщность

, потому что ее содержание есть

«эта» хрупкая самость

, а не самость, растворенная в субстанции.

Итак, личность здесь выступила из жизни нравственной субстанции; она есть

действительно значимая

самостоятельность сознания.

Недействительная мысль

ее, которая открывается себе благодаря

отказу

от

действительности

, раньше встречалась в качестве

стоического

самосознания; подобно тому как это последнее проистекало из господства и рабства как непосредственного наличного бытия

2. Случайность лица

Так же как

абстрактная

самостоятельность стоицизма проявила свое претворение в действительность, так и это последнее повторит движение первой. Абстрактная самостоятельность стоицизма переходит в скептический хаос сознания, в болтовню негативного, которая бесформенно блуждает от одной случайности бытия и мысли к другой, растворяет их, правда, в абсолютной самостоятельности, но в равной мере и порождает снова и на деле есть только противоречие самостоятельности и несамостоятельности сознания. — Точно так же личная самостоятельность

права

есть скорее такой же всеобщий хаос и взаимное растворение. Ибо то, что считается абсолютной сущностью, есть самосознание как чистое

пустое «одно»

лица. В противоположность этой пустой всеобщности субстанция имеет форму

наполнения

и

содержания

, и этому содержанию теперь дана полная свобода и оно неупорядочено, ибо налицо уже не имеется дух, который бы его подчинял и удерживал в единстве. — Это пустое «одно» лица (der Person) в своей

реальности

есть поэтому случайное наличное бытие и лишенное сущности движение и действование, которое никакого постоянства не достигает. Подобно скептицизму, формализм права, следовательно, в силу своего понятия лишен специфического содержания, застает некоторое многообразное устойчивое существование, владение, и, подобно скептицизму, отпечатлевает на нем ту же абстрактную всеобщность, в силу которой владение называется

собственностью

. Но если определенная таким образом действительность в скептицизме называется вообще

видимостью

и имеет только негативную ценность, то в праве она имеет ценность положительную. Эта негативная ценность состоит в том, что действительное имеет значение самости как мышления, как всеобщего

в себе

, а положительная ценность — в том, что оно есть

«мое»

в значении категории, как нечто, имеющее

признанную

и

действительную

значимость. — В обоих [случаях] имеется одно и то же

абстрактное всеобщее

; действительное содержание или

определенность

«моего» — внешнего ли владения или же внутреннего богатства либо бедности духа и характера — не содержится в этой пустой форме и к ней отношения не имеет. Действительное содержание принадлежит, стало быть, некоторой

3. Абстрактное лицо, господин мира

Свободная мощь содержания определяется так, что рассеяние на абсолютное

множество

атомов — личностей — природою этой определенности в то же время собрано в

одну

чуждую им и в равной мере лишенную духа точку, которая, с одной стороны, подобно хрупкости их личности, есть лишь единичная действительность но, с другой стороны, в противоположность их пустой единичности имеет для них значение всякого содержания и тем самым реальной сущности, а в противоположность их действительности, мнимо абсолютной, но в себе лишенной сущности, она есть всеобщая сила и абсолютная действительность. Этот господин мира видит себя таким образом абсолютным лицом, в то же время объемлющим в себе все наличное бытие, — лицом, для сознания которого не существует более высокого духа. Он — лицо, но одинокое лицо, противостоящее

всем

; эти все составляют имеющую значение всеобщность лица, ибо единичное как таковое истинно лишь как всеобщая множественность единичности: отделенная от этой множественности одинокая самость на деле есть недействительная бессильная самость. — В то же время она есть сознание содержания, противостоящего указанной всеобщей личности. Но это содержание, освобожденное от своей негативной силы, есть хаос духовных сил, которые, будучи неукротимы как стихийные сущности, движутся в диком разгуле, беснуясь и сокрушая друг друга; их бессильное самосознание есть безвластное окружение и почва для их буйства. Зная себя таким образом как совокупность всех действительных сил, этот господин мира есть чудовищное самосознание, которое чувствует себя действительным богом; но так как он есть лишь формальная самость, которая не в состоянии обуздать эти силы, то его движение и самоуслаждение точно так же есть чудовищный разгул.

Господин мира имеет действительное сознание того, что он есть, — всеобщей силы действительности — в той разрушающей власти, которую он осуществляет по отношению к противостоящей ему самости его подданных. Ибо его мощь не есть духовное

единодушие

, в котором отдельные лица узнавали бы свое собственное самосознание, а напротив, как лица они суть для себя и исключают непрерывную связь с другими из абсолютной хрупкости своей точечности (Punktualität); они, следовательно, находятся в некотором лишь негативном отношении и друг к другу и к нему, который составляет их соотношение или непрерывную связь. В качестве этой связи он есть сущность и содержание их формализма, но содержание им чуждое, и сущность — им враждебная, которая, напротив, снимает именно то, что для них имеет значение их сущности, — их бессодержательное для-себя-бытие, — и, будучи непрерывной связью их личности, именно ее и разрушает. Таким образом, правовая личность, так как в ней выказывается чуждое ей содержание (а оно выказывается в них, потому что оно есть их реальность), на опыте узнает скорее свою бессубстанциальность. Наоборот, разрушительное возбуждение умов на этой лишенной сущности почве сообщает себе сознание своего всевластия, но эта самость есть одно лишь опустошение, поэтому она оказывается лишь вне себя и есть скорее отказ от своего самосознания.

Такова та сторона, на которой самосознание

B. Отчужденный от себя дух; образованность

Нравственная субстанция сохраняла противоположность заключенной в ее простом сознании, а последнее — в непосредственном единстве со своей сущностью. Сущность имеет поэтому простую определенность

бытия

для сознания, которое непосредственно направлено на бытие и нравы которого составляет это бытие; сознание не считает себя

«этой» исключающей самостью

, равным образом и субстанция не имеет значения исключенного из нее наличного бытия, с которым сознание должно было бы составить «одно» лишь путем отчуждения от себя самого и в то же время должно было бы породить субстанцию. Но тот дух, чья самость есть абсолютно дискретное, имеет свое содержание перед собой как некую столь же косную действительность, и определение мира состоит здесь в том, что он есть нечто внешнее, негативное самосознания. Но этот мир есть духовная сущность, он в себе есть взаимопроникновение бытия и индивидуальности; это его наличное бытие есть

произведение

самосознания, но точно так же и некоторая непосредственно имеющаяся налицо, чуждая ему действительность, которая обладает свойственным ей бытием и в которой самосознание себя не узнает. Он есть внешняя сущность и свободное содержание права; но эта внешняя действительность, которую господин правового мира ощущает в себе, есть не только та стихийная сущность, которая случайно имеется налицо для самости, но она есть его работа — не положительная, а напротив, негативная его работа. Она получает свое наличное бытие благодаря тому, что самосознание отрешается от самого себя и отказывается от своей сущности, а это отрешение в том опустошении, которое господствует в мире права, кажется ему вынужденным под давлением внешнего насилия вырвавшихся на волю стихий. Эти стихии для себя суть только чистое опустошение и растворение себя самих; но именно это растворение, эта их негативная сущность и есть самость; она — их субъект, их действование и становление. Но это действование и становление, благодаря которым субстанция становится действительной, есть отчуждение личности, ибо самость, имеющая

Субстанция, таким образом, есть

Этот дух поэтому образует себе не

I. Мир отчужденного от себя духа

Мир этого духа распадается на два мира; первый есть мир действительности или мир самого отчуждения духа, а второй мир есть мир, который дух, поднимаясь над первым, сооружает себе в эфире чистого сознания. Этот второй мир,

противоположный

указанному отчуждению, именно поэтому от него не свободен, а скорее есть только другая форма отчуждения, которое в том и состоит, что обладает сознанием в двоякого рода мирах, и которое объемлет оба. Здесь, следовательно, рассматривается не самосознание абсолютной сущности как оно есть

в себе

и

для себя

, не религия, а

вера

, поскольку она есть

бегство

из действительного мира и поскольку она не есть, стало быть,

в себе

и

для себя

. Это бегство из царства наличного поэтому непосредственно в самом себе есть двоякое бегство. Чистое сознание есть стихия, в которую поднимается дух; но оно есть не только стихия

веры

, а точно так же стихия

понятия

; оба поэтому вступают одновременно нераздельно друг от друга, и веру можно рассматривать лишь в противоположении понятию.

a. Образованность и ее царство действительности

Дух этого мира есть проникнутая самосознанием духовная

сущность

, которая знает, что она непосредственно наличествует как

эта для себя сущая

сущность и что ей противостоит

сущность

как некоторая действительность. Но наличное бытие этого мира, точно так же как и действительность самосознания, основывается на движении отрешения самосознания от своей личности, вследствие чего создает свой мир и относится к нему как к некоторому чуждому миру, так что отныне оно должно завладевать им. Но сам отказ от своего для-себя-бытия есть порождение действительности, и этим отказом оно, следовательно, непосредственно завладевает ею. Или: самосознание есть только

нечто

, оно лишь постольку обладает

реальностью

, поскольку оно отчуждается от себя самого; тем самым оно утверждает себя как всеобщее, и эта его всеобщность есть его значимость и его действительность. Это

равенство

со всеми не есть поэтому указанное ранее равенство права, не есть упоминавшаяся непосредственная признанность и значимость самосознания на том основании, что оно

есть

: для того чтобы обладать значимостью, оно путем отчуждающего опосредствования должно согласовать себя со всеобщим. Лишенная духа всеобщность права воспринимает в себя всякий природный модус характера как модус наличного бытия и оправдывает его. Но всеобщность, которая имеет здесь значимость, есть всеобщность

ставшая

, и потому она

действительна

.

1. Образованность как отчуждение природного бытия

Таким образом, то, благодаря чему индивид здесь обладает значимостью и действительностью, есть

образованность

. Его истинная

первоначальная натура

и субстанция есть дух

отчуждения природного

бытия. Вот почему это отрешение в такой же мере есть его

цель

, как и

наличное бытие

его; в то же время оно есть

средство

или

переход

как

мысленной субстанции

в действительность, так и наоборот — переход

определенной индивидуальности в существенность

. Эта индивидуальность

образованием

подготовляет себя к тому, что есть она

в себе

, и лишь благодаря этому она

есть в себе

и обладает действительным наличным бытием; насколько она образованна, настолько она действительна и располагает силой. Хотя самость знает, что она здесь действительна как

«эта»

самость, тем не менее ее действительность состоит единственно в снятии природной самости; первоначально

определенная

натура сводится поэтому к

несущественному

различию величин, к большей или меньшей энергии воли. Цель же и содержание ее принадлежат единственно самой всеобщей субстанции и могут быть только некоторым «всеобщим»; особенность какой-нибудь натуры, становясь целью и содержанием, есть нечто

бессильное и недействительное

; она есть

вид

, который тщетно и комично старается осуществить себя; она есть противоречие, состоящее в том, что особенному сообщается действительность, которая непосредственно есть всеобщее. Если поэтому индивидуальность ложно полагается в

особенности

натуры и характера, то в реальном мире нет индивидуальностей и характеров, а индивиды обладают друг для друга равным наличным бытием; такая мнимая (vermeintliche) индивидуальность есть именно наличное бытие, которое только мнится (das Gemeinte) и которое не имеет постоянства в том мире, где только то обретает действительность, что отрешается от самого себя и в силу этого есть лишь всеобщее. — То, что мнится, считается поэтому тем, что есть оно, некоторым видом. Вид (Art) — не совсем то же самое, что espèce — «из всех кличек — самая ужасная, ибо обозначает посредственность и выражает высшую степень презрения»

То, что по отношению к отдельному индивиду представляется как его образование, есть существенный момент самой

(α) Хорошее и дурное, государственная власть и богатство

Самость для себя действительна только, будучи

снята

. Она поэтому для себя не составляет единства

сознания себя

самой и предмета; этот последний для нее есть негативное ее. — Благодаря самости как душе субстанция, следовательно, так развивается в своих моментах, что противоположное одушевляет «другое», каждый момент своим отчуждением сообщает другому устойчивое существование и равным образом получает его от него. В то же время каждый момент имеет свою определенность как некоторую неодолимую значимость, а также некоторую устойчивую действительность по отношению к другому. Наиболее всеобщим образом мышление фиксирует это различие посредством абсолютного противоположения

хорошего и дурного

, кои, избегая друг друга, никак не могут стать одним и тем же. Но непосредственный переход в противоположное — душа этого устойчивого бытия; наличное бытие, напротив, есть превращение всякой определенности в противоположную ей, и лишь это отчуждение есть сущность и сохранение целого Рассмотрим теперь это претворяющее в действительность движение и одушевление моментов; отчуждение будет отчуждаться от самого себя, и целое благодаря ему вернет себя обратно в свое понятие.

Прежде всего рассмотрим самое простую субстанцию в непосредственной организации ее налично сущих, [но] еще не одушевленных моментов. — Подобно тому как природа

раскладывается

на всеобщие стихии, из коих

воздух

есть

сохраняющаяся чисто

всеобщая прозрачная сущность,

вода

— сущность, которая всегда

приносится в жертву, огонь

— их оживотворяющее единство, которое точно так же всегда растворяет их противоположность, как и раздваивает их простоту на противоположности;

земля

, наконец, есть

крепкий узел

этого расчленения и

субъект

этих сущностей, равно как и их процесса, их исход и их возвращение; — так же точно на такие же всеобщие, но духовные массы раскладывается внутренняя

сущность

или простой дух как некий мир обладающей самосознанием действительности — на

первую

массу,

в себе всеобщую

, себе

самой равную

духовную сущность, — на

Рассмотрим эти члены, как они представляются прежде всего внутри чистого сознания в качестве

Но эти простые мысли о хорошем и дурном столь же непосредственно отчуждаются; они — действительны и в действительном сознании [существуют] как

(β) Суждение самосознания, благородное и низменное сознание

Таким образом, в обеих этих духовных силах самосознание узнает свою субстанцию, содержание и цель: оно созерцает в них свою двойную сущность, в одной — свое

в-себе-бытие

, в другой — свое

для-себя-бытие

. — Но вместе с тем оно в качестве духа есть негативное

единство

их устойчивого существования и разъединения индивидуальности и всеобщего, или действительности и самости. Господство и богатство поэтому имеются налицо для индивида как предметы, т. е. как такие, от которых он чувствует себя

свободным

и мнит, будто может выбирать между ними и даже отказаться от обоих. В качестве этого свободного и

чистого

сознания он противостоит сущности как такой, которая есть только

для него

. Он обладает в таком случае сущностью как

сущностью

внутри себя. — В этом чистом сознании моменты субстанции для него суть не государственная власть и богатство, а мысли о

хорошем

и

дурном

. — Но самосознание, далее, есть отношение чистого сознания индивида к его действительному сознанию, мысленного — к предметной сущности, оно по существу есть

суждение

. — Правда, для обеих сторон действительной сущности уже из их непосредственных определений явствовало, какая сторона — хорошее и какая — дурное: хорошее — государственная власть, дурное — богатство. Но это первое суждение нельзя рассматривать как духовное суждение, ибо в нем одна сторона была определена только как

в-себе-сущее

или положительное, а другая — только как

для-себя-сущее

и негативное. Но как духовные сущности, поскольку каждая из них есть взаимопроникновение обоих моментов, они, следовательно, не исчерпываются указанными определениями; и самосознание, которое относится к ним, есть в

себе

и

для себя

; оно должно поэтому относиться к каждому двояко, благодаря чему обнаружится их природа, которая состоит в том, что они суть отчужденные от самих себя определения. —

Для самосознания, далее, тот предмет

хорош

и

в себе

, в котором оно находит себя само, а тот, в котором он находит противное себе, — плох;

хорошее

есть

равенство

предметной реальности с ним,

Вследствие этого сущее

Оба эти суждения сообщают мыслям о хорошем и дурном содержание, противоположное тому, которое у них было для нас. — Но самосознание вступило лишь в неполное соотношение со своими предметами, а именно — только согласно критерию

Каждый из этих двух способов составления суждений находит некоторое

(γ) Служение и совет

Итак, благородное сознание находит себя в суждении в таком отношении к государственной власти, что хотя она не есть еще некоторая самость, а есть лишь всеобщая субстанция, но субстанция, которую оно сознает как свою

сущность

, как цель и абсолютное содержание. Относясь к ней столь положительно, оно ведет себя негативно по отношению к своим собственным целям, своему особенному содержанию и наличному бытию и позволяет им исчезнуть. Оно есть героизм

служения — добродетель

, которая жертвует единичным бытием для всеобщего и тем самым вводит последнее в наличное бытие; оно есть

лицо

, которое отказывается от владения и наслаждения собой и совершает поступки и действительно в пользу существующей власти.

Этим движением всеобщее смыкается с наличным бытием вообще, подобно тому как налично сущее сознание этим отрешением образовывает себя к существенности. То, от чего оно отчуждается в служении, есть его сознание, погруженное в наличное бытие; но отчужденное от себя

бытие

есть

в-себе

[-бытие]; таким образом, оно приобретает благодаря этому образованию уважение к себе самому и со стороны других. — Но государственная власть, которая была сперва лишь

мысленным

всеобщим, в-себе [-бытием], превращается благодаря именно этому движению в

сущее

всеобщее, в действительную власть. Она такова лишь при наличии действительного повиновения, которого она добивается благодаря

суждению

самосознания, что она есть

сущность

, и благодаря его свободному пожертвованию. Это действование, которое тесно связывает сущность с самостью, создает

двойную

действительность — себя как то, что обладает

истинной

действительностью, и государственную власть как

истинное

, которое

признано

.

Но этим отчуждением государственная власть не есть еще самосознание, знающее себя как таковую; только ее

закон

или ее

«в себе»

имеет силу; она еще не обладает

особенной волей

; ибо служащее самосознание еще не отрешилось от своей чистой самости и оживотворило государственную власть не этим, а только своим бытием; оно пожертвовало для нее только своим

Государственная власть поэтому еще безвольна перед советом и колеблется между разными мнениями относительно общего блага, Она еще не есть

Это противоречие, которое оно должно снять, в этой форме неравенства

2. Язык как действительность отчуждения или образованности

Но это отчуждение совершается единственно в

языке

, который здесь выступает в свойственном ему значении. — Будучи в мире нравственности

законом

и

повелением

, в мире действительности — лишь

советом

, отчуждение имеет содержанием

сущность

и есть его форма; здесь же оно получает в качестве содержания самое форму, каковая оно и есть, и приобретает значение

языка

; именно сила языкового выражения как такового осуществляет то, что должно быть осуществлено. Ибо язык есть

наличное бытие

чистой самости как самости; в нем

для себя сущая единичность

самосознания как таковая вступает в существование в том смысле, что она есть

для других

. «Я» как этого

чистого

«я» в наличности иначе нет; во всяком другом внешнем проявлении оно погружено в действительность и находится в форме, которую оно может оставить; из своих поступков, как и из своего физиогномического выражения, оно рефлектировано в себя и покидает бездыханным такое несовершенное наличное бытие, в котором всегда заключается и слишком много и слишком мало. Язык же (die Sprache) содержит «я» в его чистоте, он один высказывает (spricht aus) «я», его само. «Это» его

наличное бытие

как

наличное бытие

есть некоторая предметность, в которой заключается его истинная природа. «Я» есть «это я», но точно так же и

всеобщее

; его явление есть столь же непосредственно отрешение и исчезновение «этого я» и в силу этого есть его постоянство в своей всеобщности. «Я», которое высказывает себя, воспринимается на слух, путем некоторого заразительного контакта оно непосредственно перешло в единство с тем, для кого оно налично есть, и оно есть всеобщее самосознание. — В том, что оно

услышано

, его

наличное бытие

само непосредственно

замерло

; это его инобытие возвращено в себя; и именно это есть его наличное бытие как обладающее самосознанием

«теперь»

, подобно тому как оно наличествует, чтобы не наличествовать и благодаря этому исчезновению — наличествовать. Само это исчезновение, следовательно, непосредственно есть его пребывание; оно есть его собственное знание о себе, и притом его знание о себе как о чем-то, что перешло в другую самость, было услышано и есть всеобщее.

Дух обретает здесь эту действительность, потому что крайние термины,

Оба крайние термина, государственная власть и благородное сознание, разложены последним, первая — на абстрактное всеобщее, которому повинуются, и на для-себя-сущую волю, которая, однако, этому всеобщему сама еще не присуща; второе — на повиновение снятого наличного бытия или на

(α). Лесть

Благородное сознание, так как оно есть крайний термин — самость, является тем, из чего исходит

язык

, благодаря которому стороны отношения принимают вид оживотворенных целых. — Героизм безмолвного служения превращается в

героизм лести

. Эта говорящая рефлексия служения составляет духовный, разлагающийся средний термин и рефлектирует не только свой собственный крайний термин в себя самого, но и крайний термин — всеобщую власть — обратно в него самого, и возводит ее, которая вначале есть

в себе

, в

для-себя-бытие

и в единичность самосознания. Вследствие этого возникает дух этой власти: быть неограниченным монархом; —

неограниченным

, ибо язык лести возводит власть в ее возвышенную всеобщность; этот момент как порождение языка, т. е. наличного бытия, возвышенного до духа, есть некоторое очищенное равенство себе самому; —

монархом

, ибо язык лести возводит точно так же

единичность

на ее вершину; то, от чего отрешается благородное сознание с этой стороны простого духовного единства, есть чистое

в-себе

[-бытие]

его мышления

, само его «я». Единичность, которая иначе есть нечто такое, что только

мнится

, еще определеннее возводится языком в ее налично сущую чистоту благодаря тому, что он дает монарху собственное имя, ибо только в имени отличие данного лица от всех других не

мнится

, а действительно всеми проводится; в имени отдельная личность

считается

целиком отдельной личностью уже не только в своем сознании, но и в сознании всех. Благодаря имени, следовательно, монарх решительно от всех обособлен, выделен и уединен; в имени он — атом, который ничего не может уделить от своей сущности и который не имеет себе равного. — Это имя, таким образом, есть рефлексия в себя или

действительность

, которой

самой

присуща всеобщая власть; благодаря имени эта власть есть

монарх

. Он,

«эта»

отдельная

личность

, наоборот, знает

себя, «эту» личность

, как всеобщую власть, в силу того что благородные окружают трон не только в готовности нести службу для государственной власти, но и быть [ее]

украшением

, и в силу того что они всегда

Язык их хвалы, таким образом, есть дух, который

Если бы, таким образом, благородное сознание определило себя как такое сознание, которое находится в

Обогащенное, таким образом, благодаря всеобщей власти, самосознание существует как

Богатство уже в самом себе заключает момент для-себя-бытия. Оно не есть лишенное самости «всеобщее» государственной власти, или примитивная (únbefangene) неорганическая природа духа, а есть природа, как она придерживается себя самой благодаря воле против той воли, которая хочет завладеть ею для пользования. Но так как богатство имеет только форму сущности, то это одностороннее для-себя-бытие, которое не есть

(β) Язык разорванности

Так как, следовательно, отношение этого сознания связано с этой абсолютной разорванностью, то в его духе отпадает различие, состоящее в том, что оно определено как благородное по отношению к

низменному

, и оба суть одно и то же. — Дух благодетельствующего богатства можно, далее, отличать от духа сознания, получающего благодеяние, и его следует рассмотреть особо. — Он был лишенным сущности для-себя-бытием, пожертвованной сущностью. Но благодаря тому, что он [чем-то] делится, он становится в-себе[-бытием]; так как он выполнил свое назначение — пожертвовать собою, то он снимает единичность, состоящую в потреблении только для себя, и в качестве снятой единичности он есть

всеобщность

или

сущность

. — То, чем он делится, то, что он дает другим, есть

для-себя-бытие

. Но он отдает себя не как лишенная самости натура, не как примитивно жертвующее собою условие жизни, а как обладающая самосознанием сущность, придерживающая себя для себя; он не есть неорганическая мощь стихии, которую воспринимающее сознание знает как преходящую в себе, а есть власть над самостью, знающая себя как

независимую

и

произвольную

, и в то же время знающая, что то, что она расточает, есть самость некоторого другого. — Богатство, следовательно, разделяет со своим клиентом отверженность, но на место возмущения вступает заносчивость. Ибо богатство, как и клиент, знает

для-себя-бытие

с одной стороны как некоторую случайную

вещь

; но оно само есть эта случайность, насильственной власти которой подчиняется личность. В этой заносчивости, которая мнит, что при помощи пиршеств она получила само чужое «я» и тем приобрела себе покорность его сокровеннейшей сущности, богатство не видит внутреннего возмущения «другого»; оно не замечает, что все оковы сброшены, не видит той чистой разорванности, для которой (так как для нее

равенство

для-себя-бытия

себе самому

попросту стало неравным) разорвано все равное, всякое устойчивое существование и которая поэтому более всего подвергает разрыванию мнение и взгляды благодетеля. Богатство стоит прямо перед этой глубочайшей пропастью, перед этой бездонной глубиной, в которой исчезла всякая опора и субстанция; и в этой глубине оно видит только некоторую тривиальную вещь, игру своего каприза, случайность своего произвола; его дух есть полностью лишенное сущности мнение о том, что оно есть покинутая духом поверхность.

Подобно тому как самосознание имело свой язык в отношении государственной власти, или подобно тому как дух выступал между двумя крайними терминами в качестве действительного среднего термина, так у самосознания есть язык и в отношении богатства, но еще в большей мере имеет свой язык его возмущение. Язык, который сообщает богатству сознание его существенности и вследствие этого завладевает им, есть равным образом язык лести, но лести неблагородной, ибо то, что провозглашается им как сущность, язык знает как сущность, отданную в жертву, а не сущую

Он есть это абсолютное и всеобщее извращение и отчуждение действительности и мысли,

(γ) Тщеславие образованности

Содержание речей духа о себе самом и по поводу себя есть, таким образом, извращение всех понятий и реальностей, всеобщий обман самого себя и других; и бесстыдство, с каким высказывается этот обман, именно поэтому есть величайшая истина. Эти речи — сумасшествие музыканта, «который свалил в кучу и перемешал тридцать всевозможных арий, итальянских, французских, трагических, комических, — то вдруг низким басом спускался в самую преисподнюю, то потом, надрывая глотку и фальцетом раздирая выси небес, он был то яростен, то смиренен, то властен, то насмешлив». — Спокойному сознанию, которое честно перекладывает мелодию добра и истины на одинаковые тона, т. е. на одну ноту, эти речи представляются «бредом мудрости и безумия, смесью в такой же мере ловкости, как и низости, столь же правильных, как и ложных идей, такой же полной извращенности ощущения, столь же совершенной мерзости, как и безусловной откровенности и правды. Нельзя отказать себе в том, чтобы войти в эти тона и проследить снизу доверху всю шкалу чувств — от глубочайшего презрения и отвержения до высочайшего изумления и умиления; в них переплавится некоторая комическая черта, которая лишает их свойственной им природы»

[32]

; в самой своей откровенности они найдут некоторую примиряющую, всемогущую в своей потрясающей глубине черту, которая сообщает дух себе самой.

Если мы сопоставим речи этого отдающего себе отчет хаоса с речами названного

простого сознания

истины и добра, то последние окажутся только односложными по сравнению с откровенным и сознательным красноречием духа образованности; ибо такое сознание не может сказать этому духу ничего, чего он сам не знал бы и не говорил. Если же оно и выходит за пределы своей односложности, то оно говорит то же, что провозглашает дух, но при этом еще совершает ту глупость, что воображает, будто говорит что-то новое и иное. Даже выговариваемые им слова «мерзко»,

«низко»

уже есть эта глупость, ибо дух говорит их о самом себе. Если этот дух в своих речах искажает все, что однотонно, потому что это равное себе есть только абстракция, а в своей действительности он есть извращение в себе самом, и если, напротив, неизвращенное сознание берет под защиту добро и благородство, т. е. то, что сохраняет равенство в своем внешнем проявлении, — берет под защиту единственным здесь возможным способом, так чтобы добро не потеряло своей ценности именно от того, что оно

Если простое сознание заменяет эту пошлую

Но на деле дух уже в себе осуществил это. Разорванность сознания, сознающая и выражающая самое себя, есть язвительная насмешка над наличным бытием, точно так же как над хаосом целого и над самим собой; это есть в то же время еще улавливающее себя затихание всего этого хаоса. — Эта себя самое улавливающая суетность всей действительности и всякого, определенного понятия есть двойная рефлексия реального мира в себя самого; во-первых, — в

Со стороны возвращения в самость

b. Вера и чистое здравомыслие

1. Мысль о вере

Дух отчуждения от себя самого имеет свое наличное бытие в мире образованности; но так как это целое отчуждалось от себя самого, то по ту сторону этого мира находится недействительный мир

чистого сознания

или

мышления

. Его содержание есть чисто мысленное, мышление есть его абсолютная стихия. Но в то время как мышление есть прежде всего

стихия

этого мира, у сознания только

есть

эти мысли, но оно еще не мыслит их или не знает, что это — мысли; они существуют для него в форме

представления

. Ибо мышление выходит из действительности в чистое сознание, но вообще оно само — еще в сфере и в определенности действительности. Разорванное сознание есть в

себе

лишь

равенство

чистого сознания с

самим собой

для нас, а не для себя самого. Оно, следовательно, есть лишь

непосредственное

, внутри себя еще не завершенное возвышение и содержит еще внутри себя противоположный себе принцип, которым оно обусловлено и которым оно не овладело через опосредствованное движение. Поэтому сущность его мысли имеет для него значение не как

сущность

лишь в форме абстрактного «в-себе», а в форме чего-то обычно

действительного

, т. е. такой действительности, которая только поднялась в другую стихию, не потеряв в ней определенности действительности, которая [еще] не мыслится. — Существенно отличать его от того

«в себе»

, которое составляет сущность

стоического

сознания; для последнего имела значение только

форма мысли

как таковой, мысли, у которой при этом есть какое-нибудь ей чуждое, заимствованное из действительности содержание; для сознания же, о котором здесь идет речь, значение имеет не

форма мысли

. Точно так же [нужно отличать] его от

в-себе

[-бытия] добродетельного сознания, для которого, правда, сущность находится в соотношении с действительностью и есть сущность самой действительности, но только сущность еще не действительная; для рассматриваемого же здесь сознания имеет значение быть действительной сущностью, хотя бы и по ту сторону действительности. Точно так же не имеют определения действительности в себе «справедливое» и «хорошее» законопредписывающего разума и «всеобщее» сознания, проверяющего законы. — Если, таким образом, внутри самого мира образованности чистое мышление оказывалось стороной отчуждения, а именно критерием абстрактного хорошего и плохого в суждении, то, после того как оно прониклось движением целого, оно обогатилось моментом действительности и благодаря этому — моментом содержания. Но эта действительность сущности есть в то же время лишь действительность

В том виде, в каком

Это

Внутри его, следовательно, имеется достоверность, которая непосредственно знает самое себя как истину, чистое мышление как

2. Предмет веры

Подобно тому, как вера и чистое здравомыслие вместе принадлежат стихии чистого сознания, так же они вместе суть возвращение из действительного мира образованности. Они предстают поэтому с трех сторон. Во-первых, каждое из них есть в

себе

и

для себя

вне всякого отношения; во-вторых, каждое соотносится с

действительным

миром, противоположным чистому сознанию; в-третьих, каждое соотносятся с другим внутри чистого сознания.

Сторона

в-себе- и для-себя-бытия

в

верующем

сознании есть его абсолютный предмет, содержание и определение которого ясны. Ибо согласно понятию веры он есть не что иное, как реальный мир, возведенный во всеобщность чистого сознания. Расчленение реального мира составляет поэтому также организацию этой всеобщности; только части в ней в своем одушевлении не отчуждены друг от друга, а суть в себе и для себя сущие сущности, духи, в себя возвратившиеся и остающиеся у себя самих. — Поэтому движение их перехода только для нас есть отчуждение определенности, в котором они находятся в своем различии, и только для нас они составляют некоторый

необходимый

ряд; для веры же их различие есть покоящееся разнообразие, а их движение есть [историческое]

событие

.

Если коротко назвать их со стороны внешнего определения их формы, то подобно тому как в мире образованности государственная власть или «хорошее» были первым, так и здесь первое есть

абсолютная сущность

, в себе и для себя сущий дух, поскольку он есть простая, вечная

субстанция

. Но в реализации своего понятия, состоящей в том, чтобы быть духом, она переходит в

бытие для «другого»

, ее равенство себе самой превращается в

действительную жертвующую

собою абсолютную сущность; она становится

самостью

, однако самостью преходящей. Поэтому третье есть возвращение этой отчужденной самости и униженной субстанция в ее первую простоту; лишь таким образом она представлена как дух.

Эти различенные сущности, возвращенные мышлением обратно в себя из переменчивости действительного мира, суть неизменные вечные духи, бытие которых состоит в том, что они мыслят составляемое ими единство. Отодвинутые таким образом от самосознания, эти сущности вое же проникают в него; если бы сущность неподвижно была в форме первой простой субстанции, она оставалась бы чужда самосознанию. Но отрешению этой субстанции, а затем ее духу присущ момент действительности, и благодаря этому последний становится причастен верующему самосознанию, или: верующее сознание принадлежит реальному миру.

Со стороны этого второго отношения верующее сознание отчасти само имеет свою действительность в реальном мире образованности и оставляет его дух и его наличное бытие, которое было рассмотрено; отчасти же это сознание противостоит этой своей действительности как суетному и есть движение, направленное на то, чтобы снять ее. Это движение состоит не в том, чтобы верующее сознание остроумно сознавало извращения этой действительности; ведь оно есть простое сознание, которое причисляет остроумное (das Geistreiche) к суетному, потому что последнее все еще имеет своей целью реальный мир. Спокойному царству (dem ruhigen Reiche) его мышления противостоит действительность как некоторое лишенное духа (geistloses) наличное бытие, которое поэтому должно быть преодолено внешним образом. Это послушание в служении и в восхвалении порождает путем снятия чувственного сознания и действования сознание единства с сущей в себе и для себя сущностью, однако не в качестве созерцаемого действительного единства, а это служение есть лишь беспрерывное порождение, которое в наличествовании достигает своей цели не полностью. Община, правда, достигает этого, ибо она есть всеобщее самосознание; но для единичного самосознания царство чистого мышления необходимо остается по ту сторону его действительности, или: так как оно благодаря отрешению вечной сущности вошло в действительность, последняя есть не постигнутая в понятии чувственная действительность; но чувственная действительность остается равнодушной к другой действительности, и потустороннее получило сверх того лишь определение отдаленности в пространстве и времени. — Но понятие, для себя самой наличная действительность духа, остается в верующем сознании тем

3. Разумность чистого здравомыслия

Но в

чистом здравомыслии

понятие есть то, что единственно действительно; и эта третья сторона веры: быть предметом для чистого здравомыслия, есть в собственном смысле то отношение, в котором здесь выступает вера. — Само чистое здравомыслие следует рассмотреть точно так же, во-первых, в себе и для себя, во-вторых, в отношении к действительному миру, поскольку оно положительно, а именно как суетное сознание еще имеется налицо, и, в-третьих, в указанном отношении к вере.

Что такое чистое здравомыслие в себе и для себя, мы видели; подобно тому как вера есть покоящееся чистое

сознание

духа как сущности, здравомыслие есть

самосознание

его; оно знает поэтому сущность не как

сущность

, а как абсолютную

самость

. Оно, следовательно, направлено к тому, чтобы снять всякую «иную» для самосознания самостоятельность, будет ли это самостоятельность того, что действительно, или того, что

в себе

суще, и к тому, чтобы возвести ее в

понятие

. Оно есть не только достоверность обладающего самосознанием разума относительно того, что он есть вся истина, но оно

знает

, что это так.

Но в том виде, в каком выступает его понятие, последнее еще не

реализовано

. Его сознание поэтому выступает еще как нечто

случайное, единичное

, и то, что для него есть сущность, предстает, как цель, которую оно должно претворить в действительность. У него есть лишь

умысел

(Absicht) —

чистое здравомыслие

(Einsicht)

в общем

виде, т. е. все, что действительно, возвести в понятие, и притом в некоторое понятие во всех самосознаниях. Этот умысел

чист

, ибо он имеет содержанием чистое здравомыслие; и это здравомыслие столь же

чисто

, ибо его содержание есть лишь абсолютное понятие, которое не имеет противоположности в предмете и которое в самом себе не ограничено. В неограниченном понятии непосредственно содержатся обе стороны: что все предметное имеет только значение

для-себя-бытия

, самосознания, и что это последнее имеет значение некоторого

всеобщего

, что чистое здравомыслие становится достоянием всех самосознании. Эта вторая сторона намерения постольку есть результат образованности, поскольку в ней пропали как различия предметного духа, т. е. части и определения его мира, выраженные в суждении, так и те различия, которые проявляются в качестве первоначально определенных натур. — Гений, талант, особые способности вообще принадлежат миру действительности, поскольку у этого мира есть еще одна сторона — быть духовным животным царством, которое во взаимно применяемом насилии и в хаосе борется за существа реального мира и обманывается. Различия, правда, имеют в нем место не как честные espèces; индивидуальность не довольствуется недействительным

II. Просвещение

Специфический предмет, на который чистое здравомыслие направляет силу понятия, есть вера как форма чистого сознания, противостоящая здравомыслию в той же стихии. Но чистое здравомыслие находится также в соотношении с действительным миром, ибо оно, как и вера, есть возвращение из действительного мира в чистое сознание. Посмотрим прежде всего, какова его деятельность по отношению к нечистым намерениям (Absichten) и превратным взглядам (Einsichten) этого мира.

Выше уже упоминалось о покоящемся сознании, которое противостоит этому круговороту, внутри себя растворяющемуся и возрождающемуся; оно составляет сторону чистого здравомыслия и намерения. Но в это спокойное сознание не входит, как мы видели,

особенный

взгляд на мир образованности; этот мир, напротив, сам обладает мучительнейшим чувством и истиннейшим здравым взглядом на себя самого — чувством того, что он есть разложение всего укоренившегося, словно он колесован во всех моментах своего наличного бытия и все кости у него раздроблены; точно так же он есть язык этого чувства и критикующая остроумная речь обо всех сторонах своего состояния. Чистое здравомыслие не может поэтому проявить здесь собственной деятельности и иметь собственное содержание и, следовательно, может вести себя только как формальное

верное постигание

этого собственного остроумного взгляда на мир и его язык. Так как этот язык рассеян и критика есть вздорная минутная болтовня, тотчас же забываемая, а целое существует только для некоторого третьего сознания, то последнее может различаться как

чистое

здравомыслие только благодаря тому, что оно собирает вместе указанные рассеивающиеся черты в некоторую общую картину и делает их затем взглядом всех.

Этим простым средством здравомыслие приведет к прекращению хаоса этого мира. Ибо оказалось, что не массы, определенные понятия и индивидуальности составляют сущность этой действительности, а что она имеет свою субстанцию и опору единственно в духе, который существует в качестве суждений и дискуссий, и что только заинтересованность в том, чтобы иметь содержание для этого резонерства и болтовни, сохраняет целое и массы его расчленения. В этом языке здравомыслия его самосознание еще есть для

Но над суетным знанием еще прочно высится знание о сущности, и чистое здравомыслие проявляется в подлинной деятельности лишь постольку, поскольку оно выступает против веры.

a. Борьба просвещения с суеверием

1. Негативное отношение здравомыслия к вере

Разные виды негативного отношения сознания, с одной стороны, скептицизма, с другой стороны, теоретического и практического идеализма, суть подчиненные формы по отношению к форме

чистого здравомыслия

и его распространения, [т. е.]

просвещения

; ибо последнее родилось из субстанции, знает чистую

самость

сознания как абсолютную и равняется с чистым сознанием абсолютной сущности всей действительности. — Так как вера и здравомыслие суть одно и то же чистое сознание, но по форме противоположны — для веры сущность есть в виде

мысли

, а не в виде

понятия

, и потому — нечто просто противоположное самосознанию, для чистого же здравомыслия сущность есть

самость

, — то друг для друга одно есть просто негативное другого. — В том виде, в каком оба выступают в отношении друг друга, на долю веры приходится все

содержание

, ибо в ее спокойной стихии мышления каждый момент приобретает

устойчивость

; — чистое же здравомыслие сначала не имеет содержания и, напротив, есть чистое исчезание его; но в силу негативного движения в противоположность тому, что негативно ему, оно реализуется и сообщает себе некоторое содержание.

(α) Распространение чистого здравомыслия

Оно знает веру как то, что ему — разуму и истине — противоположно. Так же, как вера для него в общем есть сплетение суеверий, предрассудков и заблуждений, так сознание этого содержания для него организуется далее в царство заблуждения, в котором непосредственно, наивно и без рефлексии в себя само содержатся ложные взгляды сразу в виде

общей массы

сознания; но и они заключают в себе момент рефлексии в себя, или самосознания, отдельно от наивности, в виде остающегося для себя на заднем плане здравомыслия и злого умысла, которым одурачивается этот момент. Указанная масса есть жертва обмана со стороны

духовенства

, которое осуществляет свое завистливое тщеславие — быть единственным обладателем здравых взглядов, равно как и всякое другое своекорыстие, и в то же время вступает в заговор с

деспотизмом

, который в качестве синтетического лишенного понятия единства реального и этого идеального царства — случай редкостной непоследовательности — возвышается над дурным здравомыслием толпы и дурным умыслом духовенства, соединяет в себе то и другое, и из глупости народа и из того, что он сбит с толку обманывающим духовенством, презирая обе стороны, извлекает выгоду спокойного господства и удовлетворения своих желаний и произвола, но в то же время представляет собой ту же тупость здравомыслия — то же суеверие и заблуждение.

По отношению к этим трем сторонам врага просвещение ведет себя по-разному; так как его сущность есть чистое здравомыслие, в себе и для себя

«всеобщее»

, то его истинное отношение с другим крайним термином есть отношение, в котором оно стремится к

общему

и

одинаковому

в обоих. Сторона

единичности

, изолирующей себя из всеобщего наивного сознания, составляет то противоположное здравомыслию, чего оно непосредственно касаться не может. Воля обманывающего духовенства и угнетающего деспота не есть поэтому непосредственно предмет их действования, а таковым служит лишенное воли здравомыслие, не разъединяющееся вплоть до для-себя-бытия, —

понятие

разумного самосознания, имеющее в массе свое наличное бытие, но в ней еще не наличествующее в качестве понятия. Но так как чистое здравомыслие избавляет это честное здравомыслие и его наивную сущность от предрассудков и заблуждений, то оно вырывает из рук дурного умысла реальность и власть его обмана, чье царство имеет свою

Отношение чистого здравомыслия к наивному сознанию абсолютной сущности имеет, далее, два аспекта: с одной стороны, чистое здравомыслие в себе тождественно этому сознанию, с другой стороны, это сознание в простой стихии своей мысли предоставляет свободу абсолютной сущности, равно как и ее частям, позволяет им сообщить себе устойчивое существование и признает их лишь в качестве своего

Со стороны того, что оба по существу суть одно и то же и что отношение чистого здравомыслия имеет место благодаря той же и в той же стихии, его сообщение есть

(β) Здравомыслие против веры

Но это безмолвное продвижение духа в простом «внутреннем» своей субстанции, скрывающего от себя свои действия, есть только одна сторона реализации чистого здравомыслия. Распространение последнего состоит не только в том, что равное сходится с равным; и его претворение в действительность есть не только расширение, свободное от противоположностей. Действование негативной сущности есть точно так же по существу некоторое развитие, различающееся внутри себя движение, которое как сознательное действование должно установить свои моменты в определенном явном наличном бытии и должно наличествовать как громкий шум и насильственная борьба с противоположным как таковым.

Рассмотрим поэтому, каково

негативное

отношение

чистого здравомыслия

и

умысла

к другому противоположному им, которое они застают наличествующим. — Чистое здравомыслие и умысел в своем негативном отношении могут быть негативностью только себя самого, так как их понятие есть вся существенность и ничего вне ее. Поэтому в качестве здравомыслия они превращаются в негативное чистого здравомыслия, становятся не-истиной и не-разумом, а в качестве умысла превращаются в негативное чистого умысла, в ложь и неблаговидность цели.

Оно запутывается в этом противоречии вследствие того, что вступает в спор и мнит, будто борется с чем-то «иным». — Оно мнит это только потому, что его сущность как абсолютная негативность состоит в том, что ему самому присуще инобытие. Абсолютное понятие есть категория; оно состоит в том, что знание и

предмет

знания — одно и то же. Следовательно, то, что чистое здравомыслие провозглашает как свое «иное», то, что оно провозглашает как заблуждение или ложь, может быть только оно само; оно может осуждать лишь то, что есть оно само. То, что не разумно, не имеет

истины

, или то, что не постигнуто в понятии,

не существует

; когда разум, стало быть, говорит о чем-то ином, нежели то, что он есть, он на самом деле говорит только о себе самом; он здесь не выступает из себя. — Эта борьба с противоположным поэтому включает в себя тот смысл, что она есть

(γ) Здравомыслие как непонимание себя самого

Просвещение, стало быть, постигает свой предмет прежде всего и вообще так, что принимает его за

чистое здравомыслие

и, не узнавая [в нем] себя самого, объявляет его заблуждением. В

здравомыслии

как таковом сознание постигает предмет так, что он становится для сознания его сущностью или предметом, в который оно проникает, в котором оно содержится, остается у себя и налично для себя и, так как оно тем самым есть его движение, оно порождает

его

. Именно в качестве этого просвещение правильно характеризует веру, говоря о ней, что то, что для нее есть абсолютная сущность, есть бытие ее собственного сознания, ее собственная мысль, нечто порожденное сознанием. Тем самым просвещение объявляет ее заблуждением и вымыслом относительно того же, что есть [само] просвещение. — Просвещение, которое хочет научить веру новой мудрости, следовательно, ничего нового ей не говорит, ибо предмет веры для нее как раз это и есть, т. е. чистая сущность ее собственного сознания, так что это сознание выявляется в нем не потерянным и не подвергшимся негации, а напротив, оно доверяет ему, а это и значит, что оно находит внутри его себя как

«это»

сознание или как самосознание.

Собственная достоверность

того, кому я доверяю, есть для меня

достоверность меня

самого; я узнаю в нем мое для-меня-бытие благодаря тому, что он признает его и оно для него — цель и сущность. Но доверие есть вера, потому что верующее сознание

непосредственно относится

к своему предмету и, следовательно, созерцает также и то, что оно составляет

«одно»

со своим предметом, что оно — в нем. — Далее, так как для меня то составляет предмет, в чем я узнаю себя самого, то я вижу себя в нем в то же время вообще другим самосознанием, т. е. таким самосознанием, которое в нем отчуждено от своей особенной единичности, а именно от своей природности и случайности, но, с одной стороны, оно остается в нем самосознанием, а с другой стороны, именно в нем оно есть

существенное

сознание как чистое здравомыслие. — В понятии здравомыслия содержится не только то, что сознание в предмете своего рассмотрения узнает само себя и, не покидая мысленного и сначала не уходя из него обратно в себя,

С другой стороны, понятие чистого здравомыслия есть для себя нечто

2. Учение просвещения

Посмотрим, далее, как вера на опыте узнает просвещение в

различенных

моментах своего сознания, чего приведенное рассмотрение касалось только в общем виде. Но эти моменты суть чистое мышление или, как предмет,

абсолютная сущность

в себе и для себя самой; затем

отношение

чистого мышления — в качестве

знания

— к абсолютной сущности,

основа его веры

, и, наконец, его отношение к ней в его действиях, или его

служение

. Подобно тому как чистое здравомыслие вообще не признавало и отрицало себя в вере, оно и в этих моментах будет поступать точно так же превратно.

(α) Извращение веры просвещением

Чистое здравомыслие относится к

абсолютной сущности

верующего сознания негативно. Эта сущность есть чистое

мышление

, и чистое мышление внутри себя самого установлено как предмет или как

сущность

; в то же время в верующем сознании это в-себе[-бытие] мышления приобретает для обладающего для-себя- бытием сознания форму, однако пустую лишь форму предметности; оно выступает в определении чего-то

представляемого

. Но так как со стороны

для себя сущей самости

чистое здравомыслие есть чистое сознание, то для него

«иное»

выступает как некоторое «негативное»

самосознания

. Его можно было бы принять еще или за чистое в-себе[-бытие] мышления, или же за

бытие

чувственной достоверности. Но так как в то же время оно существует для

самости

, а эта последняя как

самость

, обладающая предметом, есть действительное сознание, то специфический предмет чистого здравомыслия как таковой есть некоторая

сущая обыкновенная вещь чувственной достоверности

. Этот предмет его является ему в

представлении

веры. Оно осуждает это представление и в нем — свой собственный предмет. Но по отношению к вере оно не право уже тем, что постигает ее предмет так, как если бы он был его предметом. Оно говорит поэтому о вере, что ее абсолютная сущность есть кусок камня, деревянный чурбан, у которого есть глаза, но который не видит, или она есть кусочек теста, полученного из взращенных в поле злаков, переработанного людьми и отправляемого назад на поле, или как бы еще вера ни антропоморфизировала сущность, как бы еще ни делала она ее себе предметной и представимой.

Просвещение, которое выдает себя за чистоту, делает здесь из того, что для духа есть вечная жизнь и дух святой, некоторую действительную

преходящую вещь

и оскверняет это ничтожным в себе воззрением чувственной достоверности — воззрением, которого для благоговейной веры вовсе не существует, так что просвещение попросту ложно приписывает ей это воззрение. То, что почитает вера, для нее отнюдь не камень или дерево или тесто и не какая-либо иная преходящая, чувственная вещь. Если просвещению вздумается сказать, что, мол, предмет веры все-таки есть

Второй момент

Остается еще третья сторона —

Поэтому, что касается

(β) Положительные тезисы просвещения

Так просвещение дает вере узнать его на опыте. Оно выступает в таком непривлекательном виде, потому что именно отношением к «иному» оно сообщает себе

негативную реальность

, т. е. проявляется как противоположное себе самому, но чистое здравомыслие и умысел должны сообщить себе это отношение, ибо оно есть их претворение в действительность. — Это последнее сначала выступило как негативная реальность. Быть может, с ее

положительной реальностью

дело обстоит лучше; посмотрим, как она себя ведет. — Когда все предрассудки и суеверие искоренены, возникает вопрос:

что же дальше? Какова та истина, которую просвещение распространило вместо них?

 — Оно уже выразило это положительное содержание в своем искоренении заблуждения, ибо указанное отчуждение от себя самого в равной мере есть его положительная реальность. — В том, что для веры есть абсолютный дух, оно постигает то, что согласно открытому им в ней определению есть дерево, камень и т. д., — постигает их как единичные действительные вещи; так как

всякую определенность

, т. е. всякое содержание и осуществление его, оно вообще понимает таким образом как нечто

конечное

, как

человеческую сущность

и

представление

, то

абсолютная

сущность для него превращается в некоторое vacuum, которое не может быть сочетаемо ни с какими определениями, ни с какими предикатами. Такое сочетание само по себе заслуживало бы порицания; именно в нем-то и порождаются чудовища суеверия. Разум,

чистое здравомыслие

, само, конечно, не пусто, так как

видит

негативное себя самого, и оно составляет его содержание; оно богато, но только единичностью и ограниченностью; не приписывать абсолютной сущности и не сочетать с нею ничего подобного есть его исполненный здравомыслия образ жизни, который умеет поставить на свое место себя и свое богатство в сфере конечного и умеет достойно обходиться с абсолютным.

Этой пустой сущности противостоит в качестве

второго момента

положительной истины просвещения вообще исключенная из абсолютной сущности

единичность

сознания и всякого бытия; как

Наконец,

(γ) Полезность как основное понятие просвещения

Но оба подхода — как со стороны положительного, так и со стороны негативного отношения конечного к [бытию] в себе, на деле одинаково необходимы, и все, следовательно, в такой же мере есть

в себе

, как и

для некоторого «иного»

, или: все

полезно

. — Вое отдает себя другим, позволяет теперь другим пользоваться собою и есть

для них

; и теперь в свою очередь оно становится, так сказать, на дыбы, выказывает равнодушие к другому, есть для себя и пользуется с своей стороны другим. — Для человека как для вещи,

сознающей

это отношение, в этом обнаруживается его сущность и его положение. Такой, как он непосредственно есть, как естественное создание

в себе

, он

добр

, как единичное —

абсолютен

, и «иное» есть

для него

; и притом, так как для него как сознающего себя животного моменты имеют значение всеобщности, то

все

существует для его удовольствия и услаждения, и в том виде, в каком вышел из рук божьих, он разгуливает в мире, как в насажденном для него вертограде. — Он должен вкусить также от древа познания добра и зла; для него в этом заключается польза, которая отличает его от всего иного, ибо по случайности его добрая сама по себе натура

также

такова, что избыток услаждения идет ей во вред, или, вернее, его единичности присуще также

свое потустороннее

, она может выйти за пределы себя самой и разрушить себя. Напротив того, разум для него — полезное орудие для надлежащего ограничения этого выхода за пределы, или, вернее, для самосохранения при выходе за пределы определенного, ибо это есть сила сознания. Само наслаждение сознательной в себе

всеобщей

сущности должно быть со стороны многообразия и длительности не чем-либо определенным, а всеобщим; мера поэтому определена к тому, чтобы воспрепятствовать прекращению удовольствия в его многообразии и длительности; т. е. определение меры есть неумеренность. — Так же, как для человека все полезно, он и сам полезен, и равным образом его определение — сделаться общеполезным и общепригодным членом человеческого отряда. В какой мере он заботится о себе, в такой же именно мере он должен отдавать себя другим и в такой же мере, в какой он это делает, он заботится о себе самом; рука руку моет. Но где он находится, там его надлежащее место; он извлекает пользу из других, а другие извлекают пользу из него.

Разные вещи полезны друг для друга по-разному, но все вещи обладают этой полезной взаимностью благодаря своей сущности, состоящей именно в том, что они двояким образом относятся к абсолютному: положительно, благодаря чему они суть

Для веры, конечно, этот положительный результат просвещения столь же ужасен, как и его негативное отношение к ней. Это

3. Право просвещения

Вера имеет против просвещения божественное право, право абсолютного

равенства себе самой

или чистого мышления, и она испытывает со стороны просвещения полную несправедливость, ибо просвещение искажает ее во всех ее моментах и делает их чем-то иным, нежели то, что они составляют в ней. Просвещение же имеет только человеческое право против веры и в пользу своей истины, ибо несправедливость, которую оно учиняет, есть право

неравенства

и состоит в превращении и переиначивании, — право, которое по природе свойственно

самосознанию

в противоположность простой сущности или

мышлению

. Но так как право просвещения есть право самосознания, то просвещение не только удержит

также

и свое право (так что два равных права духа противостояли бы друг другу и ни одно не могло бы удовлетворять другое), но оно будет утверждать абсолютное право, потому что самосознание есть негативность понятия, которая есть не только

для себя

, но также берет верх над своей противоположностью; и сама вера, так как она есть сознание, не сможет отказать ему в его праве.

(α) Самодвижение мысли

Дело в том, что просвещение подходит к верующему сознанию не со свойственными ему принципами, а с такими, которые присущи самому этому верующему сознанию. Оно собирает воедино для верующего сознания только его

собственные мысли

, которые у него бессознательно разбредаются. Просвещение только напоминает ему при наличии

одного

из его модусов о

других

, которые у него

также

имеются, но из коих об одном оно всегда забывает при наличии другого. Просвещение именно потому оказывается чистым здравомыслием в противоположность верующему сознанию, что оно при каком-нибудь

определенном

моменте видит целое, следовательно, привносит то

противоположное

, которое соотносится с указанным моментом, и, превращая одно в другое, порождает негативную сущность обеих мыслей,

понятие

. Просвещение кажется вере искажением и ложью потому, что оно указывает на

инобытие

ее моментов; поэтому ей кажется, что оно делает из них непосредственно нечто иное, нежели то, что они суть в своей единичности, но это

иное

столь же существенно, и оно поистине имеется налицо в самом верующем сознании, с той только разницей, что последнее о нем не думает, но где-то оно у него имеется; поэтому оно верующему сознанию не чуждо, и последнее не может его отрицать.

Но само просвещение, которое напоминает вере о противоположности ее обособленных моментов, столь же мало просвещено относительно себя самого. Оно подходит к вере чисто

негативно

, поскольку исключает свое содержание из своей чистоты и принимает его за негативное себя самого. Поэтому оно и не признает себя самого в этом негативном, в содержании веры, и не объединяет на этом основании обеих этих мыслей: той мысли, которую оно привносит, и той, против которой оно ее привносит. Не признавая, что то, что оно осуждает в вере, есть непосредственно его собственная мысль, оно само существует в противоположении обоих моментов, из коих один, а именно — всякий раз тот, который противоположен вере, оно только и признает, а другой оно от него отделяет совершенно так же, как это делает вера. Оно поэтому не порождает единства обоих, как их единства, т. е. не порождает понятия; но последнее перед просвещением возникает для себя, или просвещение находит его только

(β) Критика позиций, занимаемых верой

Прежде всего просвещение утверждает момент понятия, состоящий в том, что понятие есть

действование сознания

; оно выставляет против веры утверждение, что ее абсолютная сущность есть сущность

ее

сознания как некоторой самости, или что эта сущность

порождена сознанием

. Для верующего сознания его абсолютная сущность, точно так же как она есть для него в

себе

, не есть в то же время в виде какой-то чуждой вещи, которая в нем находилась бы, неизвестно как и откуда; его доверие состоит именно в том, что оно

находит

себя в абсолютной сущности как

«это»

личное сознание, а его послушание и служение — в том, что оно своим

действованием

порождает ее как

свою

абсолютную сущность. Об этом, собственно говоря, просвещение только напоминает вере, когда она просто (rein) провозглашает в-себе[-бытие] абсолютной сущности

по ту сторону действования

сознания. — Но так как просвещение хотя и привносит к односторонности веры противоположный момент ее

действования

в противовес бытию, о котором она здесь только и думает, но само свои мысли не объединяет, то оно изолирует чистый момент

действования

и высказывает о

в-себе

[-бытии] веры, что оно есть

лишь

нечто

порожденное

сознанием. Но изолированное действование, противоположное этому в-себе[-бытию], есть случайное действование и как действование представляющее есть порождение фикций — представлений, которые не существуют

в себе

; и оно так и рассматривает содержание веры. — Но и наоборот, чистое здравомыслие говорит точно так же противоположное этому. Утверждая момент

инобытия

, который понятие заключает в себе, оно провозглашает сущность веры как такую сущность, до которой сознанию нет дела, которая находится

по ту сторону

его, ему чужда и им не признана. Для веры она есть постольку, поскольку она, с одной стороны, ей доверяет и в ней имеет

достоверность себя самой

, а с другой стороны, поскольку пути ее неисповедимы и бытие ее непостижимо.

Далее, когда просвещение рассматривает предмет почитания веры как камень и дерево или как какую-нибудь иную конечную антропоморфическую определенность, оно утверждает этим по отношению к верующему сознанию право, которое признается и самим верующим сознанием. Дело в том, что так как последнее есть раздвоенное сознание того, что оно обладает

Ясно, что так же обстоит дело и с

Наконец, рассматривая

Что касается

(γ) Опустошение веры

Просвещение, таким образом, имеет неодолимую власть над верой потому, что в самом ее сознании находятся моменты, значение коих оно утверждает. Когда мы ближе присматриваемся к этой силе, то кажется, будто ее поведение по отношению к вере разрывает

прекрасное

единство

доверия

и непосредственной

достоверности

, оскверняет

духовное

сознание веры низменными мыслями о

чувственной

действительности, разрушает ее душевный уклад,

успокоенный

и

надежный

в своей покорности,

суетностью

рассудка и собственной воли и процесса осуществления. Но на деле оно, напротив, снимает

не проникнутое мыслью

или, лучше сказать,

не постигнутое в понятии

разделение, которое имеется в вере. Верующее сознание пользуется двойной мерой и весом, у него двоякие глаза, двоякие уши, двоякий язык и двоякая речь, оно удвоило все представления, не сопоставляя этого двойного смысла. Или: вера живет в двоякого рода восприятиях, во-первых, в восприятии

спящего

сознания, живущего целиком в мыслях, не постигнутых в понятии, во-вторых, в восприятии

бодрствующего

сознания, живущего целиком в чувственной действительности, и в каждом из этих случаев вера хозяйничает по-своему. — Просвещение освещает тот небесный мир представлениями чувственного мира и указывает небесному миру на ту конечность, которой вера отрицать не может, потому что она есть самосознание и, следовательно, единство, заключающее в себе оба способа представления, и в котором они не распадаются, ибо принадлежат одной и той же неделимой

простой

самости, в которую перешла вера.

Благодаря этому вера потеряла содержание, которое наполняло ее стихию, и внутри себя самой погружается в некоторую безжизненную вибрацию (Weben) духа. Она изгнана из своего царства, или: ее царство опустошено, так как бодрствующее сознание присвоило себе всякое различение в нем и распространение его и все его части пожертвовало и вернуло земле как ее собственность. Но вера этим не удовлетворена, ибо благодаря этому освещению повсюду возникла только единичная сущность, так что к духу обращается лишь действительность, лишенная сущности, и покинутая им конечность. — Так как у веры нет содержания и в этой пустоте оставаться она не может, или: так как, выходя за пределы конечного, которое есть единственное содержание, она находит только пустоту, то она есть

b. Истина просвещения

Итак, безжизненная, ничего более внутри себя не различающая вибрация духа ушла в себя самое по ту сторону сознания, которое, напротив, прояснилось. Первый момент этой ясности определен в своей необходимости и в своем условии тем, что чистое здравомыслие, т. е. здравомыслие, которое есть понятие

в себе

, претворяется в действительность; оно совершает это, устанавливая присущее ему инобытие или определенность. Таким образом оно есть негативное чистое здравомыслие, т. е. негация понятия; эта негация точно так же чиста; и тем самым этот момент стал

чистой вещью

, абсолютной сущностью, которая никакого другого определения не имеет. Если определить это точнее, можно оказать, что здравомыслие как абсолютное понятие есть различение различий, которые уже не представляют собой различия, различение абстракций или чистых понятий, которые уже не носители самих себя, а имеют опору и различение лишь благодаря

движению в целом

. Это различение неразличенного состоит именно в том, что абсолютное понятие делает себя само своим

предметом

и утверждает себя по отношению к указанному

движению

как сущность. Последняя в силу этого обходится без той стороны, в которой абстракции или различия

остаются отделенными друг от друга

, и потому становится

чистым мышлением

как

чистой вещью

. — Таким образом, это и есть упомянутая безжизненная бессознательная вибрация духа внутри себя самого, в которую погрузилась вера, потеряв различенное содержание; в то же время эта вибрация есть указанное

движение

чистого самосознания, то движение, для которого оно должно быть абсолютно чуждой потусторонностью. Ибо вследствие того, что это чистое самосознание есть движение в чистых понятиях, в различиях, которые не представляют собой различия, оно на деле впадает в бессознательную вибрацию, т. е. в чистое

чувствование

или в чистую

вещность

. — Но отчужденное от себя самого понятие (ибо здесь оно находится еще на ступени этого отчуждения) не узнает этой

одинаковой сущности

обеих сторон — движения самосознания и его абсолютной сущности, не узнает их

Относительно указанной абсолютной сущности просвещение вступает само с собою в спор, который оно раньше вело с верой, и разделяется на две партии. Одна партия оказывается

1. Чистая мысль и чистая материя

Сама чистая сущность не заключает в себе различия, поэтому оно входит в нее так, что для сознания обнаруживаются две такие чистые сущности, или двоякое сознание ее. — Чистая абсолютная сущность есть только в чистом мышлении, или, лучше сказать, она есть само чистое мышление, следовательно, она просто

по ту сторону

конечного, самосознания, и есть лишь негативная сущность. Но таким способом она есть именно

бытие

, есть

«негативное»

самосознания. Как его «негативное» она

также

соотнесена с ним; она есть

внешнее бытие

, которое, будучи соотнесено с самосознанием, к которому относятся различия и определения, приобретает в нем различия, для того чтобы сделаться вкушаемым, видимым и т. д.; и это отношение есть

чувственная

достоверность и восприятие.

Если исходить из этого

чувственного

бытия, в которое необходимо переходит указанное негативное потустороннее, но абстрагироваться от этих определенных модусов отношения сознания, то остается чистая

материя

как безжизненная вибрация и движение внутри себя самой. Существенно при этом принять в соображение, что

чистая

материя есть только то, что

остаётся

, когда мы

абстрагируемся

от видения, осязания, вкушения и т. д.; т. е. она не есть видимое, вкушаемое, осязаемое и т. д.; то, что можно видеть, осязать, пробовать на вкус, — не

материя

, а краска, камень, соль и т. д.; она, вернее, есть

чистая абстракция

; и в силу этого налицо

чистая сущность мышления

, или само чистое мышление как неразличенное внутри себя, неопределенное, не имеющее предикатов абсолютное.

Одно направление в просвещении называет абсолютную сущность не имеющим предикатов абсолютным, находящимся по ту сторону действительного сознания в мышлении, которое было исходным пунктом; другое называет ее

материей

. Если бы они различались как

природа

и дух или

бог

, то для того, чтобы быть природой, бессознательной вибрации внутри себя самой недоставало бы богатства развитой жизни; духу же или богу — различающего себя внутри себя сознания. То и другое, как мы видели, просто одно и то же понятие; различие заключается не в сути дела, а лишь только в различных исходных пунктах обоих видов образованности и в том, что каждый из них остается на своем исходном пункте в движении мышления. Если бы они от этого отвлеклись, они сошлись бы и узнали бы одно и то же в том, что для одного направления, как оно заявляет, есть страшилище, а для другого — глупость. Ибо для одного направления в его чистом мышлении или непосредственно для чистого сознания, вне конечного сознания, абсолютная сущность есть

2. Мир полезного

Раздвоение

присуще здесь сущности лишь в том смысле, что она подвергается двоякого рода способу рассмотрения; с одной стороны, сущность должна в самой себе заключать различие, с другой же стороны, именно в этом оба способа рассмотрения совпадают; ибо абстрактные моменты чистого бытия и «негативного», которыми они различаются, соединяются затем в предмете этих способов рассмотрения. Общая им всеобщность есть абстракция чистой вибрации внутри себя самой, или чистого, мышления себя самого. Это простое вращательное движение вокруг оси должно рассеяться, потому что оно само есть движение лишь постольку, поскольку оно различает свои моменты. Это различение моментов сбрасывает с себя то, что неподвижно, как пустую оболочку чистого бытия, которое внутри себя самого уже не есть действительное мышление, не есть жизнь; ибо, будучи различием, оно есть все содержание. Но это различие, которое устанавливает себя

вне

указанного

единства

, есть, следовательно,

невозвращающаяся в себя

смена моментов —

в-себе-бытия, бытия для «иного»

и

для-себя-бытия

, — есть действительность, как она есть предмет для действительного сознания чистого здравомыслия, — [т. е.]

полезность

.

Какой бы дурной ни казалась полезность вере, или сентиментальности, или же абстракция, которая называет себя спекуляцией и которая за собою закрепляет

в-себе

[-бытие], — в полезности чистое здравомыслие завершает свою реализацию и есть для себя самого свой

предмет

, которого оно более уже не отрицает и который также не имеет для него значения пустоты или чистой потусторонности. Ибо чистое здравомыслие, как мы видели, есть само сущее понятие или себе самой равная чистая личность, так различающая себя внутри себя, что всякое различенное (der Unterschiedenen) само есть чистое понятие, т. е. непосредственно лишено различия (nicht unterschieden); оно есть простое чистое самосознание, которое находится в некотором непосредственном единстве так же

для себя

, как и

в себе

. Его

в-себе-бытие

не есть поэтому постоянное

бытие

, а сразу перестает быть чем-нибудь в своем различии; бытие же, непосредственно не имеющее опоры, есть не

3. Самодостоверность

Если рассматривать достигнутый предмет в отношении к этой сфере в целом, то действительный мир образованности нашел свое выражение в

тщеславии

самосознания — в

для-себя-бытии

, которое своим содержанием еще имеет его хаотичность и которое есть еще

единичное

понятие, но еще не есть понятие для себя

всеобщее

. Однако возвращенное в себя единичное понятие есть

чистое здравомыслие

— чистое сознание как чистая самость или негативность, подобно тому как вера есть то же чистое сознание как

чистое мышление

или положительность. Вера в этой самости получает восполняющий ее момент; но так как благодаря этому дополнению она гибнет, то мы видим теперь оба момента в чистом здравомыслии как абсолютную сущность, которая только

мысленна

или есть негативное, и как

материю

, которая есть положительное

сущее

. Этой полноте недостает еще указанной

действительности

самосознания, принадлежащей

тщеславному

созданию, — мира, из которого мышление поднялось до себя. Это недостающее достигнуто в полезности постольку, поскольку чистое здравомыслие обрело в ней положительную предметность; в силу этого чистое здравомыслие есть действительное внутри себя удовлетворенное сознание. Эта предметность составляет теперь его

мир

; она стала истиной всего предшествующего мира, как идеального, так и реального. Первый мир духа есть распространившееся царство его рассеивающегося наличного бытия и

разделенной достоверности

себя самого, подобно тому как природа рассеивает свою жизнь в бесконечно разнообразных формах без того, чтобы имелся налицо их

род

. Второй мир содержит

род

и есть царство

в-себе-бытия

или

истины

, противоположной указанной достоверности. Третье же, полезное, есть

истина

, которая точно так же есть

достоверность себя

самого. Царству истины

веры

недостает принципа

действительности

или достоверности себя самого как «этого» единичного. Действительности же или достоверности себя самого как «этого» единичного недостает

в-себе

[-бытия]. В предмете чистого здравомыслия оба мира соединены. Полезное есть предмет, поскольку самосознание проникает в него и поскольку

III. Абсолютная свобода и ужас

1. Абсолютная свобода

Сознание нашло в полезности свое понятие. Но это понятие, во-первых, есть еще

предмет

, во-вторых, именно поэтому оно есть еще

цель

, которой сознание еще непосредственно не обладает. Полезность есть еще предикат предмета, но не сам субъект, т. е. не есть непосредственная и единственная

действительность

предмета. Это — то же, что прежде являлось так, что

для-себя-бытие

еще не оказывалось субстанцией прочих моментов, в силу чего полезное было бы непосредственно не чем иным, как самостью сознания, и, следовательно, обладало бы самостью. — Но это отнятие формы предметности у полезного

в себе

уже совершилось, и из этого внутреннего переворота проистекает действительный переворот действительности, новое формообразование сознания —

абсолютная свобода

.

А именно, на деле имеется лишь пустая видимость предметности, отделяющая самосознание от обладания. Ибо, с одной стороны, вообще всякое устойчивое существование и значимость определенных членов организации мира действительного и мира веры вернулось в это простое определение как в свое основание и дух; а с другой стороны, в этом определении нет для себя больше ничего собственного, оно есть, напротив, чистая метафизика, чистое понятие или знание самосознания. Именно из

в-себе

— и

для-себя-бытия

полезного как предмета сознание узнает, что его

в-себе-бытие

есть по существу

бытие для «иного»; в-себе-бытие

как то, что

лишено самости

, поистине есть пассивное в-себе-бытие, или то, что есть для некоторой другой самости. Но предмет есть для сознания в этой абстрактной форме

чистого в-себе-бытия

, ибо оно есть чистое

здравое усмотрение

, различия которого имеются в чистой форме понятий. — Но

для-себя-бытие

, в которое возвращается бытие для «иного»,

самость

, не есть отличная от «я» собственная самость того, что называется предметом; ибо сознание как чистое здравомыслие не есть

единичная

самость, которой противостоял бы предмет точно так же, как собственная самость, а оно есть чистое понятие, устремление взора самости в самость, абсолютное двойное видение

Тем самым дух существует как

Эта нераздельная субстанция абсолютной свободы возводится на мировой престол, и никакая сила не в состоянии оказать ей сопротивления. В самом деле, так как одно лишь сознание есть поистине стихия, в которой духовные сущности или силы имеют свою субстанцию, то вся их система, которая организовалась и поддерживалась делением на массы, рухнула, когда единичное сознание понимает предмет таким образом, что у него нет никакой иной сущности, кроме самого самосознания, или что он есть понятие абсолютно. Именно различение понятия на обособленные

Предмет и

2. Ужас

Таким образом, после снятия различенных духовных масс и ограниченной жизни индивидов, равно как и обоих ее миров, имеется лишь движение всеобщего самосознания внутри себя самого как взаимодействие его в форме

всеобщности

и в форме

личного

сознания; общая воля уходит

в себя

и есть

единичная

воля, которой противостоят общий закон и общее произведение. Но это

единичное

сознание столь же непосредственно сознает себя как общую волю; оно сознает, что его предмет есть им предписанный закон и произведенное им творение; переходя в деятельность и создавая предметность, оно, стало быть, создает не что-то единичное, а лишь законы и государственные акты.

Это движение, таким образом, есть такое взаимодействие сознания с самим собою, в котором последнее ничего не оставляет в виде противостоящего ему

свободного предмета

. Из этого следует, что оно не может осуществить никакого положительного произведения, ни всеобщих произведений языка и действительности, ни законов и всеобщих учреждений

сознательной

свободы, ни актов и произведений свободы,

проявляющей волю

. — Произведение, которым могла бы себя сделать сообщающая себе

сознание

свобода, состояло бы в том, что она как

всеобщая

субстанция сделала бы себя

предметом

и

постоянным бытием

. Это инобытие было бы в ней различием, по которому она разделялась бы на устойчивые духовные массы и на органы разных властей; с одной стороны, чтобы эти массы были

мысленными вещами

обособленной законодательной, судебной и исполнительной

власти

, а с другой стороны —

реальными сущностями

, которые обнаружились в реальном мире образованности, и, уделяя больше внимания содержанию всеобщего действования, — особенными массами выполнения работы — массами, которые в дальнейшем различаются как более специальные

сословия

. Всеобщая свобода, которая таким образом обособилась бы на свои органы и именно этим сделала бы себя сущей субстанцией, была бы тем самым свободна от единичной индивидуальности и распределила бы

множество индивидов

между своими различными органами. — Но благодаря этому действование и бытие личности оказались бы ограничены какой-нибудь одной отраслью целого, каким-нибудь одним видом действования и бытия; установленная в стихии

Единичное самосознание не находит себя ни в этом

Но наивысшая и всеобщей свободе наиболее противоположная действительность или, лучше сказать, единственный предмет, который ей еще открывается, есть свобода и единичность самого действительного самосознания. Ибо та всеобщность, которая не может достигнуть реальности органического расчленения и цель которой — сохранить себя в нераздельной непрерывности, в то же время различается внутри себя, потому что она есть движение или сознание вообще. И притом в силу своей собственной абстракции она разделяется на столь же абстрактные крайние термины — на простую непреклонную холодную всеобщность и на разобщенную абсолютную жесткую косность и своенравную точечность действительного самосознания. После того как она покончила с уничтожением реальной организации и теперь существует для себя, это действительное сознание — ее единственный предмет, предмет, который более не имеет никакого иного содержания, владения, наличного бытия и внешнего протяжения, а есть только это знание о себе как абсолютно чистой и свободной единичной самости. Он может быть постигнут единственно в его

В пошлости одного этого слога состоит мудрость правительства, рассудок всеобщей воли, направленной на осуществление себя. Само правительство есть не что иное, как укрепившаяся точка или индивидуальность всеобщей воли. Будучи проявлением воли и осуществлением, исходящим из одной точки, оно проявляет волю и осуществляет в то же время определенный порядок и поступок. Этим оно, с одной стороны, исключает прочие индивиды из своего действия, а с другой стороны, благодаря этому оно конституируется как такое правительство, которое есть определенная воля и которое вследствие этого противоположно всеобщей воле; оно поэтому безусловно не может проявить себя иначе, как в виде некоторой

3. Пробуждение свободной субъективности

В этом своем специфическом

произведении

абсолютная свобода превращается в предмет, и самосознание на опыте узнает, что она такое.

В себе

она есть именно это

абстрактное самосознание

, которое внутри себя уничтожает всякое различие и всякое устойчивое существование различия. В качестве этого абстрактного самосознания абсолютная свобода есть для себя предмет;

ужас

перед лицом смерти есть созерцание этой ее негативной сущности. Но эту свою реальность абсолютно свободное самосознание находит совершенно иной, нежели было ее понятие о себе самой, а именно, что всеобщая воля есть только

положительная

сущность личности, и эта последняя знает себя внутри ее лишь положительно или сохраняющейся. Здесь для такого самосознания, которое в качестве чистого здравомыслия просто разделяет свою положительную и негативную сущность — не имеющее предикатов абсолютное как чистое

мышление

и как чистую

материю

— здесь для него имеется в его действительности абсолютный

переход

из одной сущности в другую. — Всеобщая воля в качестве абсолютного

положительного

действительного самосознания (так как оно есть эта обладающая самосознанием действительность,

поднятая

до

чистого

мышления или до

абстрактной

материи) превращается в

негативную

сущность и оказывается в такой же мере

снятием мышления о самом себе

или самосознания.

Таким образом, абсолютная свобода как

чистое

равенство всеобщей воли с самой собой заключает в себе

негацию

, а тем самым и

различие

вообще, и она развивает последнее, в свою очередь, как

действительное

различие. Ибо чистая

негативность

в равной самой себе всеобщей воле имеет

стихию устойчивого существования

или

субстанцию

, в которой реализуются ее моменты, у нее есть материя, которую она может обратить в свою определенность; и поскольку эта субстанция проявила себя как негативное для единичного сознания, постольку, следовательно, опять образуется организация духовных масс, на долю которых достается множество индивидуальных сознании. Эти последние, испытавшие страх перед своим абсолютным господином — перед смертью — в свою очередь мирятся с негацией и различиями, распределяются по массам и возвращаются к разделенному и ограниченному произведению, а тем самым и к своей субстанциальной действительности.

Из этой сумятицы дух был бы отброшен назад к своему исходному пункту — к нравственному и реальному миру образованности, который благодаря страху перед господином, снова овладевшему умами, только освежился бы и помолодел. Дух должен был бы заново пройти этот круговорот необходимости и постоянно повторять его, если бы только в результате получилось полное взаимопроникновение самосознания и субстанции, взаимопроникновение, в котором самосознание, на опыте узнавшее негативную по отношению к нему силу своей всеобщей сущности, хотело бы знать и найти себя не как это особенное, а только как всеобщее, и потому могло бы вынести и предметную действительность всеобщего духа, исключающую его как особенное. — Но в абсолютной свободе не состояли во взаимодействии ни сознание, погруженное в многообразное наличное бытие или придерживающееся определенных целей и мыслей, ни

Таким образом, абсолютная свобода сгладила в себе самой противоположность всеобщей и единичной воли; отчужденный от себя дух, доведенный до крайней точки своей противоположности, в которой еще различаются чистое проявление воли и то, что проявляет чистую волю, низводит эту противоположность до прозрачной формы и находит в ней себя самого. — Подобно тому как царство действительного мира переходит в царство веры и здравомыслия, так абсолютная свобода переходит из своей себя самое разрушающей действительности в другую страну обладающего самосознанием духа, где она в этой недействительности считается тем истинным, в мысли о котором дух находит наслаждение, поскольку

C. Дух, обладающий достоверностью себя самого. Моральность

Нравственный мир показал лишь отошедший в нем дух,

единичную самость

, как свою судьбу и свою истину. Но это

правовое лицо

имеет свою субстанцию и осуществление вне себя. Движение мира образованности и веры снимает эту абстракцию лица, и благодаря совершённому отчуждению, благодаря высшей абстракции субстанция для самости духа превращается сперва во

всеобщую волю

и, наконец, в ее собственность. Таким образом, здесь знание, по-видимому, стало, наконец, совершенно равным своей истине; ибо его истина есть само это знание, и всякая противоположность обеих сторон исчезла; и притом не

для нас

или

в себе

, а для самого самосознания. А именно оно овладело противоположностью самого сознания. Последнее покоится на противоположности достоверности себя самого и предмета; но теперь для него сам предмет есть достоверность себя, есть знание, — равным образом и достоверность его самого как таковая не имеет более собственных целей, следовательно, не находится более в определенности, а есть чистое знание.

Знание самосознания, таким образом, есть для самосознания сама

субстанция

. Она есть для него столь же

непосредственно

, как и

абсолютно опосредствованно

в некотором нераздельном единстве.

Непосредственно

в том смысле, что нравственное сознание знает и само выполняет долг, повинуясь ему как своей натуре; но оно не есть

характер

, как то нравственное сознание, которое в силу своей непосредственности есть некоторый определенный дух, принадлежит только одной из нравственных существенностей и заключает в себе сторону

незнания

. — Оно есть

абсолютное опосредствование

в том смысле, что оно есть образующее себя и верующее сознание; ибо оно по существу есть движение самости, направленное на снятие абстракции

непосредственного наличного бытия

и на превращение себя во всеобщее, но не путем чистого отчуждения и разрывания своей самости и действительности, и не путем бегства. Оно для себя

непосредственно наличествует

в своей субстанции, ибо она есть знание, она есть созерцаемая чистая достоверность его самого; и именно

Абсолютная сущность поэтому не исчерпывается определением ее как простой

a. Моральное мировоззрение

1. Постулированная гармония долга и действительности

Самосознание знает долг как абсолютную сущность; оно связано только долгом, и эта субстанция есть его собственное чистое сознание; долг не может обрести для него формы чего-то чуждого. Но замкнутое таким образом в самом себе, моральное самосознание еще не установлено и не рассматривается как

сознание

. Предмет есть непосредственное знание, и столь всецело проникнутый самостью, он не есть предмет. Но будучи по существу опосредствованием и негативностью, это знание в своем понятии соотносится с некоторым

инобытием

и есть сознание. Так как долг составляет его единственную существенную цель и предмет, то это инобытие, с одной стороны, есть для него

лишенная всякого значения

действительность. Но так как это сознание столь совершенно замкнуто в самом себе, то оно относится к этому инобытию совершенно свободно и равнодушно, и наличное бытие поэтому есть, с другой стороны, наличное бытие, полностью предоставленное самосознанием себе самому, соотносящееся точно так же лишь с собою; чем свободнее становится самосознание, тем свободнее и негативный предмет его сознания. Поэтому он есть мир, внутри себя завершенный до собственной индивидуальности, самостоятельное целое специфических законов, равно как их самостоятельное течение и свободное претворение в действительность, некоторая

природа

вообще, законы которой, как и ее действия, принадлежат ей самой как некоей сущности, столь же мало заботящейся о моральном самосознании, как и оно о ней.

Начиная с этого определения развивается

моральное мировоззрение

, которое состоит в

соотношении морального

в-себе- и для-себя-бытия с

природным

в-себе- и для-себя-бытием. В основе этого соотношения лежит как полное

равнодушие

и собственная

самостоятельность природы

и

моральных

целей и деятельности друг по отношению к другу, так, с другой стороны, и сознание единственной существенности долга и сознание полной несамостоятельности и несущественности природы. Моральное мировоззрение содержит развитие моментов, которые имеются в этом соотношении столь совершенно противоречивых предпосылок.

Итак, прежде всего предполагается моральное сознание вообще; долг имеет для него значение сущности, для него —

Моральное сознание не может отказаться от блаженства и устранить этот момент из своей абсолютной цели. Цель, выраженная

Указанный первый опыт и этот постулат — не единственный постулат, а открывает для себя целый круг постулатов. Именно природа есть не только этот совершенно свободный

2. Божественный законодатель и несовершенное моральное самосознание

Моральное сознание как

простое знание

и

желание

чистого

долга

соотнесено в поступках с предметом, противоположным простоте этого сознания, с действительностью

многообразного случая

, и в силу этого обладает многообразным моральным

отношением

. Здесь возникает по содержанию

много

законов вообще, а по форме — противоречивые силы знающего сознания и бессознательного. — Что касается прежде всего

многих обязанностей

, то для морального сознания вообще значение в них имеет только

чистый долг; многие обязанности

как многие суть

определенные

обязанности и как таковые они поэтому для морального сознания не составляют ничего святого. Но в то же время, будучи

необходимыми

благодаря понятию

совершения поступков

, которое заключает в себе многообразную действительность и поэтому — многообразное моральное отношение, они должны рассматриваться как в себе и для себя сущие. Так как, далее, они могут быть только в одном моральном

сознании

, то они суть в то же время в некотором ином сознании, а не в том, для которого только чистый долг как чистый есть в себе и для себя и священный.

Итак, постулировано, что есть некоторое

иное

сознание, которое освящает их или которое знает и желает их как обязанности. Первое сознание содержит чистый долг

безразлично

ко всякому

определенному содержанию

, и долг есть лишь это равнодушие к содержанию. Но другое сознание заключает в себе столь же существенное отношение к поступкам и

необходимость определенного

содержания; так как для него обязанности имеют значение как

определенные

обязанности, то тем самым для него содержание как таковое столь же существенно, как и форма, в силу которой содержание есть долг. Это сознание, следовательно, есть такое сознание, в котором всеобщее и особенное составляют одно, его понятие, стало быть, то же, что понятие гармонии моральности и счастья. Ибо эта противоположность в такой же мере выражает отделение

равного себе самому

морального сознания от действительности, которая как

многоразличное бытие

вступает в конфликт с простой сущностью долга. Но если первый постулат выражает лишь

Но в действительном поступке сознание ведет себя как «эта» самость, как некоторое совершенно единичное; оно направлено на действительность как таковую и имеет ее своей целью; ибо оно проявляет волю к осуществлению. Таким образом,

Так как этим установлено, что значимость долга как того, что священно

Но хотя действительность его и несовершенна, однако для его

3. Моральный мир как представление

Мировоззрение на этом завершено; ибо в понятии морального самосознания обе стороны, чистый долг и действительность, установлены в одном единстве, и в силу этого и та и другая сторона установлены не как в себе и для себя сущие, а как моменты, т. е. как снятые. Это открывается сознанию в последней части морального мировоззрения; а именно, оно помещает чистый долг в иную сущность, нежели оно само, т. е. оно устанавливает его, с одной стороны, как нечто

представленное

, а с другой стороны, как нечто такое, что отличается от того, что обладает значимостью в себе и для себя, а не-моральное, напротив, считается совершенным. Точно так же оно утверждает себя само как такое сознание, действительность которого, не соответствующая долгу, снята и, будучи

снятой

или в

представлении

абсолютной сущности, более не противоречит моральности.

Для самого морального сознания, однако, его моральное мировоззрение не означает, что оно [моральное сознание] развивает в нем свое собственное понятие и делает последнее своим предметом; оно не имеет сознания ни относительно этой противоположности формы, ни относительно противоположности по содержанию, части которого оно не соотносит друг с другом и не сравнивает, а двигается дальше в своем развитии, не будучи связующим

понятием

моментов. Ибо оно знает только

чистую сущность

или предмет (поскольку последний есть

долг

, поскольку он есть

абстрактный

предмет его чистого сознания), — знает как чистое знание или как себя само. В своем поведении оно, стало быть, только мыслит, но не оперирует понятиями. Поэтому для него предмет его

действительного

сознания еще не прозрачен; оно не есть абсолютное понятие, которое единственно постигает

инобытие

как таковое или свою абсолютную противоположность как само себя. Его собственная действительность, точно так же как и вся предметная действительность, имеет для него, правда, значение

несущественного

, но его свобода есть свобода чистого мышления, в противоположность которой поэтому в то же время возникла природа как нечто столь же свободное. Так как то и другое одинаково существуют в моральном сознании —

Мы рассматриваем моральное мировоззрение так, что этот предметный модус есть не что иное, как то понятие самого морального самосознания, которое оно делает для себя предметным; поэтому через сознание о форме происхождения этого мировоззрения возникает некоторый другой вид его изображения. — А именно, первое, что служит исходным пунктом, есть

То, что таким образом остается для морального самосознания, которое как самосознание есть нечто

Но так как, в-третьих, моральное самосознание есть одна самость, то

b. Перестановка

Мы видим, что в моральном мировоззрении, с одной стороны, сознание

само сознательно создает

свой предмет; мы видим, что оно не застает его в наличии как нечто чуждое, и предмет не открывается ему бессознательно, а оно везде поступает сообразно некоторому основанию, исходя из которого оно устанавливает

предметную сущность

; оно, следовательно, знает последнюю как себя, ибо оно знает себя как то

деятельное

, которое его создает. Таким образом, здесь оно как будто достигает своего покоя и удовлетворения, ибо оно может найти их только там, где ему нет более надобности выходить за пределы своего предмета, потому что этот предмет не выходит более за его пределы. Но, с другой стороны, оно само выставляет его, напротив, за свои пределы, как потустороннее себя. Но это в-себе- и для-себя-сущее установлено точно так же как такое, которое не свободно от самосознания, а существует ради него и благодаря ему.

1. Противоречия в моральном мировоззрении

Моральное мировоззрение поэтому на деле есть нечто иное, как развитие этого фундаментального противоречия с его разных сторон; оно, если пользоваться наиболее подходящим к данному случаю кантовским выражением, есть

целое гнездо

неосмысленных противоречий. Поведение сознания в этом развитии состоит в том, что оно утверждает некоторый момент и от него непосредственно переходит ко второму, снимая первый; но как только оно

установило

(aufgestellt hat) этот второй момент,

оно

его в свою очередь и

переставляет

(verstellt), и наоборот, выдает за сущность противоположное. В то же время оно

также

сознает свое противоречие и совершаемую им перестановку, ибо оно от одного момента переходит к противоположному

непосредственно в соотношении с этим же первым; так как

какой-нибудь момент не имеет для него реальности, то оно его именно и полагает

реальным

, или, что то же самое, дабы утвердить

какой-нибудь момент

как в себе сущий, оно утверждает в качестве в-себе-сущего

противоположный

момент. Тем самым оно признает, что на деле оно ни к одному из них не относится серьезно. Это следует рассмотреть ближе в моментах этого головокружительного движения.

Оставим без рассмотрения предположение, что имеется некоторое действительное моральное сознание, так как это предположение делается непосредственно вне связи с чем-либо предыдущим, и обратимся к гармонии между моральностью и природой, к первому постулату. Эта гармония должна-де быть

в себе

, а не для действительного сознания, не налично; напротив, наличествование есть только противоречие обеих. В наличествовании моральность признается существующей, и действительность поставлена так, что она не находится в гармонии с моральностью. Но

действительное

моральное сознание есть сознание,

совершающее поступки

; в этом именно состоит действительность его моральности. Однако в самом

совершении поступков

указанная постановка (Stellung) сразу же переставлена (ist verstellt); ибо совершение поступков есть не что иное, как претворение в действительность внутренней моральной цели, не что иное, как порождение некоторой действительности,

При

Следовательно, если мы признаем это

Если мы сопоставим эти моменты, через которые сознание продвигалось в своем моральном представлении, то ясно, что каждый из них оно опять-таки снимает в противоположном ему. Оно исходит из того, что

2. Растворение моральности в не-моральности

От этого результата сознание в своем противоречивом движении должно двигаться дальше и необходимо должно опять переставить снятие моральных поступков. Моральность есть в-себе[-бытие]; дабы она имела место, конечная цель мира не может быть осуществлена; моральное сознание должно быть

для себя

и должно застать

противоположную

ему

природу

. Но оно в самом себе должно быть завершено. Это ведет ко второму постулату гармонии между ним и природой, которая имеется непосредственно в нем, [т. е.] чувственностью. Моральное самосознание выставляет свою цель как чистую, независимую от склонностей и побуждений, так что эта цель внутри себя уничтожила цели чувственности. — Однако это «выставленное» снятие чувственной сущности оно опять переставляет. Моральное самосознание совершает поступки, претворяет свою цель в действительность, а обладающая самосознанием чувственность, которая подлежит снятию, есть как раз этот средний термин между чистым сознанием и действительностью, она есть орудие чистого сознания для претворения его в действительность, или орган, и то, что называется побуждением, склонностью. Оно, следовательно, не придает серьезного значения снятию склонностей и побуждений, ибо именно они суть самосознание,

претворяющее себя в действительность

. Но они и не должны быть

подавлены

, а должны только

соответствовать

разуму. Они находятся в соответствии с ним, ибо

совершение

моральных

поступков

есть не что иное, как сознание, претворяющее себя в действительность, стало быть, сообщающее себе форму некоторого побуждения, т. е. оно есть непосредственно наличествующая гармония между побуждением и моральностью. Но на деле побуждение (Trieb) есть не только эта пустая форма, которая могла бы иметь внутри себя некоторую другую пружину (Feder), отличную от него самого, и быть ею побуждаема (getrieben werden). Ибо чувственность есть природа, которая имеет в себе самой свои собственные законы и движущие пружины (Springfedern); поэтому моральность не может придавать серьезного значения тому, чтобы быть побудительной причиной (Triebfeder) побуждений, углом наклонения наклонностей. В самом деле, так как у этих последних своя собственная прочная определенность и свое специфическое содержание, то сознание, которому они должны были бы соответствовать, напротив, соответствовало бы им, а в таковом соответствии моральное самосознание себе отказывает. Следовательно, гармония между ними есть только

Таким образом, значение для него имеет скорее лишь это промежуточное состояние незавершения; состояние, которое, однако, должно быть по крайней мере

Итак, ввиду того что сознание не придает серьезного значения моральному завершению, а, напротив, придает значение среднему состоянию, т. е. как мы только что разъяснили, не-моральности, то мы с некоторой другой стороны возвращаемся к содержанию первого постулата. А именно, нельзя упускать из виду того, при каких условиях можно требовать счастья для этого морального сознания в силу его

Этой второй стороной морального мировоззрения снимается еще и другое утверждение первой стороны, в котором предполагается дисгармония между моральностью и счастьем. — А именно, хотят сослаться на опыт, состоящий в том, что в этом наличии моральному часто живется плохо, а на долю не-морального, напротив, часто выпадает счастье. Однако промежуточное состояние незавершенной моральности, которое обнаружило себя как существенное, явно показывает, что это восприятие и опыт, который должен был бы получиться, есть только подтасовка сути дела. Ибо раз моральность незавершена, т. е. фактически моральности нет, что же в опыте может быть такого, что она бедствует? — Так как в то же время обнаружилось, что все дело — в счастье в себе и для себя, то оказывается, что в суждении о том, что не-моральному живется хорошо, не имеется в виду какая-либо несправедливость, которая бы имела здесь место. Характеристика индивида как не-морального

3 Истина морального самосознания

Итак, моральность в моральном сознании незавершена — именно это теперь устанавливается; но ее сущность в том только и состоит, чтобы быть тем, что

завершено, чисто

; незавершенная моральность поэтому не чиста, другими словами, она есть имморальность. Сама моральность, следовательно, оказывается не в действительном сознании, а в другой сущности; эта сущность — священный моральный законодатель. —

Незавершенная

в сознании моральность, которая служит основанием этого постулирования, имеет

прежде всего

то значение, что моральность, полагаемая в сознании как

действительная

, находится в соотношении с некоторым

«иным»

, с наличным бытием; следовательно, в самой себе содержит инобытие или различие, благодаря чему возникает бесчисленное множество моральных заповедей. Но моральное самосознание в то же время считает эту

множественность

обязанностей несущественной; ибо все дело — в

одном

только чистом долге, и

для морального самосознания

они, поскольку они

определенные

обязанности, лишены истины. Они могут, следовательно, обладать своей истиной лишь в некотором «ином», и они, — чего оно не видит в них, — священны благодаря некоторому священному законодателю. — Однако само это — опять-таки только перестановка сути дела. Ибо моральное самосознание считает себя абсолютным, а долг есть просто лишь то, что оно

знает

как долг. Но оно знает лишь чистый долг как долг; то, что для него не священно, не священно в себе, а то, что не священно в себе, не может быть освящено священной сущностью. Моральное сознание и вообще не придает серьезного значения тому, что освящено

каким-нибудь иным

сознанием, а не им самим; ибо для него только лишь то священно, что священно

само по себе и в нем

. — Следовательно, столь же мало оно придает значения и тому, что эта другая сущность есть сущность священная, ибо в ней должно было достигнуть существенности нечто, что для морального сознания, т. е. в себе, не обладает никакой существенностью.

Если священная сущность постулировалась так, что в ней долг обладал бы своей значимостью не как чистый долг, а как множество

Таким образом, здесь эта сущность есть всецело завершенная моральность потому, что последняя в ней не соотносится с природой и чувственностью. Но

Но в этой чисто моральной сущности сближаются моменты противоречия, в котором блуждает этот синтетический процесс представления, и те противоположные

Оно признает свою моральность незавершенной потому, что оно подвергается воздействию противоположной ей чувственности и природы, которая, с одной стороны, затемняет самое моральность как таковую, а с другой — создает множество обязанностей, благодаря которому оно попадает в затруднительное положение и конкретном (konkret) случае совершения действительных поступков; ибо каждый случай есть скопление (Konkretion) многих моральных отношений, подобно тому как предмет восприятия вообще есть вещь, обладающая многими свойствами; и ввиду того, что

c. Совесть, прекрасная душа, зло и его прощение

Антиномия морального мировоззрения, состоящая в том, что моральное сознание существует и что никакого морального сознания не существует, — или, что значимость долга находится по ту сторону сознания, и, наоборот, только в нем имеет место, — была кратко выражена в представлении, в котором не-моральное сознание считается моральным, его случайное знание и проявление воли признается полновесным и счастье достается ему из милости. Это себе самому противоречащее представление моральное самосознание относило не к себе, а переносило его в некоторую иную для него сущность. Но это вынесение того, что оно должно мыслить необходимым, вне себя самого есть в такой же мере противоречие по форме, как первое — по содержанию. Но так как именно то, что кажется противоречивым и в разделении и снятии (Wiederauflösung) чего блуждает моральное мировоззрение, в себе есть одно и то же, а именно, чистый долг как

чистое знание

есть не что иное, как

самость

сознания, а самость сознания есть не что иное, как

бытие

и

действительность

; и так как точно так же то, что должно было бы быть по ту сторону

действительного

сознания, есть не что иное, как чистое мышление, следовательно, фактически есть самость, то

для нас

или в

себе

самосознание уходит обратно в себя и знает в качестве себя самого ту сущность, в которой

действительное

есть в то же время

чистое знание

и

чистый долг

. В своей случайности оно само есть для себя то полнозначное, которое знает свою непосредственную единичность как чистое знание и совершение поступков — как истинную действительность и гармонию.

1. Совесть как свобода самости внутри себя самой

Эта

самость совести

, дух, непосредственно достоверно знающий себя как абсолютную истину и бытие, есть

третья самость

, которая для нас возникла из третьего мира духа, и ее следует в общих чертах сравнить с двумя предыдущими. Цельность или действительность, которая проявляется как истина нравственного мира, есть самость

лица

; наличное бытие лица есть

признанность

. Подобно тому как лицо есть не имеющая субстанции самость, так и это его наличное бытие точно так же есть абстрактная действительность; лицо

обладает значимостью

, и притом непосредственно; самость есть в стихии своего бытия непосредственно покоящаяся точка; эта точка не отделена от своей всеобщности, та и другая поэтому не находятся в движении и соотношении друг с другом; всеобщее находится в ней не различаясь и не есть ни содержание самости, ни самость, заполненная собою самой. —

Вторая самость

есть дошедший до своей истины мир образованности или возвращенный себе дух раздвоения, абсолютная свобода. В этой самости указанное первое непосредственное единство единичности и всеобщности расщепляется; всеобщее, которое остается точно так же чисто духовной сущностью, признанностью или всеобщей волей и знанием, есть

предмет

и содержание самости и ее всеобщая действительность. Но она не имеет формы свободного от самости наличного бытия; в этой самости поэтому не получается никакого заполнения и никакого положительного содержания, никакого мира. — Правда, моральное самосознание оставляет свою всеобщность свободной, так что она становится некоторой собственной природой, и в то же время удерживает ее внутри себя снятой. Но это — только игра подтасовок, состоящая в смене этих двух определений. Лишь в качестве совести оно в

достоверности себя самого

имеет

содержание

для пустого дотоле долга, равно как и для пустого права и пустой всеобщей воли; и так как эта достоверность себя самого точно так же есть

непосредственное

, оно имеет само наличное бытие.

(α) Совесть как действительность долга

Таким образом, достигнув этой своей истины, моральное самосознание покидает или, лучше сказать, снимает внутри себя самого разделение, из которого возникла подтасовка, разделение

в-себе

[-бытия] и

самости

, чистого долга как чистой

цели

— и

действительности

как некоторой природы и чувственности, противоположных чистой цели. Моральное самосознание, вернувшись таким образом в себя, есть

конкретный

моральный дух, в сознании чистого долга не сообщающий себе некоего пустого мерила, который был бы противоположен действительному сознанию; чистый долг, точно так же как и противоположная ему природа, суть снятые моменты; этот дух есть

моральная

сущность, в непосредственном единстве

претворяющая себя в действительность

, а поступок есть непосредственно

конкретная

моральная форма.

[Допустим, что] имеется какой-нибудь случай совершения поступков; для знающего сознания он есть некоторая предметная действительность. Этому сознанию как совести (Gewissen) он известен (weiss ihn) непосредственным конкретным образом, и в то же время он есть только так, как он ему известен. Знание (Wissen) случайно, поскольку оно есть нечто «иное», нежели предмет; однако дух, достоверно знающий себя самого, не есть уже такое случайное знание и порождение внутри себя мыслей, от которых разнилась бы действительность; наоборот, так как разделение

в-себе

[-бытия] и

самости

снято, то рассматриваемый случай непосредственно в чувственной

достоверности

знания таков, каков он

в себе

, а

в себе

он только таков, каков он в этом знании. — Совершение поступков как претворение в действительность вследствие этого есть чистая форма воли — простое обращение действительности как

сущего

случая в действительность

содеянную

, простого модуса

предметного

знания в модус знания о

действительности

как порождении сознания. Подобно тому как чувственная достоверность непосредственно воспринята или, лучше сказать, обращена во

в-себе

[-бытие] духа, так и это обращение просто и неопосредствованно есть переход при помощи чистого понятия без изменения содержания, которое определено интересом знающего о нем сознания. — Совесть, далее, не обособляет обстоятельств [данного] случая в разные обязанности. Она ведет себя не как

Столь же мало в совести той колеблющейся неуверенности сознания, которое то полагает так называемую чистую моральность вне себя в некоторую иную священную сущность, а себя само считает не-священным, то снова моральную чистоту полагает в себя, а связь чувственного с моральным — в иную сущность.

Она отрекается от всех этих установок и перестановок морального мировоззрения, так как она отрекается от сознания, которое постигает долг и действительность противоречивыми. Согласно этому сознанию, я поступаю морально тогда, когда я

Присматриваясь ближе к моральному сознанию в его единстве и в значении моментов, мы видим, что оно постигло себя лишь в качестве

(β) Признание убеждения

Итак, это

бытие для другого

есть

в-себе

— сущая, отличная от самости субстанция. Совесть не отказалась от чистого долга или абстрактного

в-себе

[-бытия], а чистый долг есть существенный момент, состоящий в том, чтобы относиться к другому как всеобщность. Совесть есть стихия, общая самосознаниям, и эта стихия есть субстанция, в которой действие имеет

устойчивое существование и действительность

— момент

признаваемости

со стороны других. Моральное самосознание не обладает этим моментом признанности, моментом

чистого сознания

, которое [здесь]

налицо

, и вследствие этого оно вообще не есть самосознание, совершающее поступки, претворяющее в действительность. Его в-себе[-бытие] для него — либо абстрактная

недействительная

сущность, либо бытие как действительность, которая не духовна.

Сущая же действительность

совести — такая действительность, которая есть

самость

, т. е. сознающее себя наличное бытие, духовная стихия, признаваемости. Действование есть поэтому только перевод своего

единичного

содержания в

предметную

стихию, где содержание — всеобще и признано, и как раз то, что оно признано, и делает поступок действительностью. Поступок признан и в силу этого действителен потому, что налично сущая действительность непосредственно связана с убеждением или знанием, другими словами, знание своей цели непосредственно есть стихия наличного бытия, всеобщее признание. Ибо

сущность

поступка, долг состоит в

убежденности

совести в нем; именно это убеждение есть само

в-себе

[бытие]; оно есть

в себе всеобщее самосознание

или

признанность

и тем самым — действительность. Следовательно, то, что совершено с убежденностью в долге, непосредственно таково, что обладает постоянством и наличным бытием. Здесь, следовательно, уже нет и речи о том, что доброе намерение не осуществляется или что хорошему приходится плохо; наоборот, то, что знают как долг, доводится до конца и достигает действительности, так как именно то, что соответствует долгу, есть всеобщее всех самосознании, признанное и, стало быть, сущее. Но взятый обособленно и отдельно, без содержания самости, этот долг есть

Если мы оглянемся назад на ту сферу, с которой вообще выступала

(γ). Абсолютная свобода убеждения

Если мы рассмотрим совесть (Gewissen) в отношении к единичным определениям противоположности, которая проявляется в совершении поступков, а также ее сознание относительно природы этих определений, то окажется, что она ведет себя по отношению к

действительности

того

случая

, в котором ей надлежит поступать, прежде всего как знающая (Wissendes). Поскольку момент

всеобщности

заключается в этом знании (Wissen), знанию добросовестного (gewissenhaft) совершения поступков свойственно неограниченно охватывать наличную действительность и, следовательно, в точности знать и взвешивать обстоятельства случая. Но так как этому знанию

знакома

всеобщность как некоторый

момент

, оно есть такое знание этих обстоятельств, которое сознает, что оно их не охватывает или здесь оно не добросовестно. Подлинно всеобщее и чистое отношение знания было бы отношением не к противоположному, а к себе самому; но

совершение

поступков благодаря противоположности, которая существенна в нем, относится к «негативному» сознания, к некоторой

в себе сущей действительности

. В противоположность простоте чистого сознания, абсолютному

иному

или многообразию

в себе

, эта действительность есть абсолютная множественность обстоятельств, которая бесконечно делится и простирается: назад — к своим условиям, в стороны — к своей рядоположности, вперед — к своим следствиям. Добросовестное сознание сознает эту природу дела и свое отношение к нему и знает, что с тем случаем, в котором оно совершает поступки, оно знакомо не согласно всей этой требуемой всеобщности, и что его ссылка на это добросовестное взвешивание всех обстоятельств ничего не стоит. Но это знакомство со всеми обстоятельствами и взвешивание их не совсем отсутствует — оно имеется лишь как

момент

, как нечто, что есть только для

других

; и неполное знание добросовестного сознания, так как оно есть

его

знание, принимается им за знание достаточное и совершенное.

Подобным же образом дело обстоит со всеобщностью

сущности

или определением содержания через чистое сознание. — Приступающая к совершению поступков совесть относится ко всем сторонам [данного] случая. Последний дробится, и вместе с этим дробится отношение к нему чистого сознания, вследствие чего разнообразие случая есть разнообразие

Это содержание считается в то же время моральной существенностью или долгом. Ибо чистый долг, как оказалось уже при проверке законов, просто равнодушен ко всякому содержанию и мирится со всяким содержанием. В то же время он имеет здесь существенную форму

Имея в виду эту свободу, которая с одинаковым успехом вкладывает любое содержание во всеобщую пассивную среду чистого долга и знания, нет смысла утверждать, что вложено должно было быть какое-нибудь другое содержание; ибо каково бы оно ни было, на нем всегда лежит

Таким именно образом поступает совесть и сохраняется в единстве

2. Всеобщность совести

Это чистое знание есть непосредственно

бытие для другого

; ибо как чистое равенство себе самому оно есть

непосредственность

или бытие. Но это бытие в то же время есть чистое всеобщее, самостность всех; иными словами, поступки признаны и потому действительны. Это бытие есть стихия, благодаря которой совесть находится непосредственно в отношении равенства со всеми самосознаниями; и значение этого отношения — не закон, лишенный самости, а самость совести.

(α) Неопределенность убеждения

Но тем самым, что справедливое, осуществляемое совестью, в то же время есть

бытие для другого

, в нее, по-видимому, проникает некоторое неравенство. Долг, который она выполняет, есть некоторое

определенное

содержание; последнее, правда, есть

самость

сознания и в нем —

знание

самости о себе, его

равенство

себе самому. Но будучи исполнено, поставленное во всеобщую среду

бытия

, это равенство не есть уже

знание

, не есть то различение, которое столь же непосредственно снимает свои различия; наоборот, в

бытии

различие установлено как устойчивое, и поступок есть некоторый

определенный

поступок, неравный стихии самосознания всех, следовательно, не необходимо признанный. Обе стороны, совершающая поступки совесть и всеобщее сознание, признающее эти поступки в качестве долга, одинаково

свободны

от определенности этого действования. В силу этой свободы отношение в общей (gemeinschaftlichen) среде, напротив, есть отношение полного неравенства, благодаря чему сознание, для которого поступок существует, находится в полной неизвестности относительно совершающего поступки, достоверно знающего себя самого духа. Он совершает поступки, он устанавливает некоторую определенность как сущую; другие придерживаются этого

бытия

как его истины и в этом обладают достоверностью его — он выразил в нем то,

что

считает долгом. Но он свободен от какого-либо

определенного

долга; его не там, где, по мнению других, ему действительно следовало быть; и эта среда самого бытия и долг как сущий

в себе

имеют для него значение только момента. Таким образом, то, что он для них выставляет, он снова переставляет или, лучше сказать, сразу же переставил. Ибо его

действительность

для него — не эти выставленные долг и определение, а те, которые он имеет в абсолютной достоверности себя самого.

Таким образом, другие не знают, морально хорошая ли эта совесть или злая, или, лучше сказать, они не только не могут знать это, но даже необходимо должны считать ее злой. Ибо как она свободна от

определенности

долга и от долга как сущего

Однако поступок совести не есть только это

Самость вступает в наличное бытие

(β) Язык убеждения

Тем самым мы снова встречаемся с

языком

как наличным бытием духа. Он есть сущее

для других

самосознание, которое непосредственно

как таковое имеется налицо

и, будучи

«этим»

, всеобще. Он есть отделяющаяся от себя самой самость, которая становится для себя предметом как чистое «я = я», и в этой предметности в такой же мере сохраняет себя в качестве

этой

самости, как и сливается непосредственно с другими и есть

их

самосознание: она точно так же принимает себя на слух, как и ее принимают на слух другие, и это принимание на слух (das Vernehmen) и есть

наличное бытие, ставшее самостью

.

Содержание, которое здесь приобрел язык, уже не есть извращенная. и извращающая и разорванная самость мира образованности, а есть дух, возвратившийся в себя, достоверно знающий себя и в своей самости — свою истину или свое признавание и признанный в качестве этого знания. Язык нравственного духа есть закон, и простое повеление, и жалоба, которая в большей мере есть слеза, пролитая по поводу необходимости; моральное сознание, напротив того, еще

безмолвно

, замкнуто у себя в своем «внутреннем», ибо в нем самость еще не имеет наличного бытия, а наличное бытие и

самость

находятся лишь во внешнем отношении друг к другу. Но язык выступает лишь как средний термин самостоятельных и признанных самосознании; и

налично сущая самость

есть непосредственно всеобщая, многократная и в этой множественности простая признанность. Содержание языка совести есть

самость, знающая себя как сущность

. Он выражает только это, и это выражение есть истинная действительность действования и значимость поступков. Сознание высказывает свое

убеждение

; именно в этом убеждении единственно поступок есть долг; и только потому он и считается долгом, что убеждение находит

словесное выражение

. Ибо всеобщее самосознание свободно от

только сущего, определенного

поступка;

последний

как

наличное бытие

не имеет для него значения, а значение имеет

убеждение

, что поступок есть долг; и долг действителен в языке. — Претворить поступок в действительность не значит здесь перевести его содержание из формы

Истинно

(γ) Прекрасная душа

Итак, совесть в величии своего превосходства над определенным законом и всяким содержанием долга вкладывает любое содержание в свое знание и проявление воли; она есть моральная гениальность, знающая, что внутренний голос ее непосредственного знания есть голос божественный, и так как в этом знании она столь же непосредственно знает наличное бытие, она есть божественная творческая сила, в понятии которой заключается жизненность. Она есть точно так же богослужение внутри себя самой; ибо совершение ею поступков есть созерцание этой ее собственной божественности.

Это одинокое богослужение есть в то же время по существу богослужение

общины

, и чистое внутреннее

знание

себя самого и принимание себя на слух переходят в момент

сознания

. Созерцание себя есть его

предметное

наличное бытие, и эта предметная стихия есть высказывание его знания и проявления воли как некоторого

всеобщего

. Благодаря этому высказыванию самость становится значимой, а поступок — осуществляющим действием. Действительность и устойчивое существование ее действования есть всеобщее самосознание; но высказывание совести выявляет достоверность себя самой как чистую и тем самым как всеобщую самость; из-за этой речи, в которой самость выражена и признана как сущность, поступок признается другими. Дух и субстанция их связи есть, следовательно, взаимное уверение в своей добросовестности, добрых намерениях, радость по поводу этой взаимной чистоты и любование великолепием знания и высказывания, лелеяния и пестования такого превосходства. — Поскольку эта совесть еще различает свое

абстрактное

сознание от своего

самосознания

, она лишь

скрыла

свою жизнь в боге; правда, бог

непосредственно

наличествует в ее духе и в ее сердце, в ее самости, но «явное», его действительное сознание и опосредствующее движение последнего есть для нее некоторое «иное», нежели указанное сокрытое «внутреннее» и непосредственность наличествующей сущности. Но в осуществлении совести снимается различие между ее абстрактным сознанием и ее самосознанием. Она знает, что абстрактное сознание есть именно

Вместе с тем мы здесь видим, что самосознание ушло обратно в свое сокровенное, для которого исчезает всякая обнаруженность, — в созерцание «я = я», где это «я» есть вся существенность и наличное бытие. Оно погружается в это понятие себя самого, так как оно доведено до крайности — до своих крайних терминов, и притом так, что различенные моменты, благодаря которым оно реально или остается еще

Если рассматривать это погружение внутрь себя самого, то для сознания

3. Зло и его прощение

Но это тихое слияние бессильных существенностей улетучивающейся жизни следует взять еще в другом значении — в значении

действительности

совести и в

явлении

движения последней, и рассмотреть совесть как совершающую поступки. —

Предметный

момент в этом сознании определился выше как всеобщее сознание: знание, знающее себя само, в качестве

«этой»

самости отлично от другой самости; язык, на котором все взаимно признают друг друга добросовестно совершающими поступки, это всеобщее равенство, распадается на неравенство единичного для-себя-бытия; каждое сознание из своей всеобщности столь же прямо рефлектировано в себя; вследствие этого необходимо появляется противоположность между единичностью по отношению к другим отдельным лицам и единичностью по отношению ко всеобщему; это отношение и его движение мы и рассмотрим. Иными словами, эта всеобщность и долг имеют попросту противоположное значение определенной исключающей себя из всеобщего

единичности

, для которой чистый долг есть лишь выступившая на поверхность и обращенная вовне всеобщность; долг заключается только в словах и имеет значение некоторого бытия для другого. Совесть, сначала лишь

негативно

направленная на долг как на

«этот» определенный имеющийся налицо

долг, чувствует себя свободной от него; но так как она наполняет пустой долг некоторым

определенным

содержанием, заимствованным

из себя самой

, то у нее есть положительное сознание того, что она в качестве

«этой»

самости создает себе содержание; ее чистая самость как пустое знание лишена содержания и определения; содержание, которое она сообщает своей чистой самости, заимствовано из ее самости

как «этой»

определенной самости, из себя как природной индивидуальности, и когда она говорит о добросовестности своих поступков, она, конечно, сознает свою чистую самость, но в

цели

своих поступков как в действительном содержании она сознает себя как «это» особое единичное и как противоположность тому, что она есть для себя и что она есть для других, как противоположность между всеобщностью или долгом и своей рефлектированностью из нее.

(α) Конфликт между добросовестностью и лицемерием

Если противоположность, в которую впадает совесть как совершающая поступки, находит, таким образом, выражение в ее внутреннем [мире], то вместе с тем эта противоположность есть неравенство вовне в стихии наличного бытия, неравенство ее особой единичности по отношению к другому единичному. — Ее особенность состоит в том, что оба момента, конституирующие ее сознание, самость в в-себе[-бытие], признаются в ней

неравноценными

, и притом определяются в ней так, что достоверность себя самого есть сущность

по отношению к

[

бытию

]

в себе

или ко

всеобщему

, которое имеет значение только момента. Этому внутреннему определению, стало быть, противостоит стихия наличного бытия или всеобщее сознание, для которого, напротив, всеобщность, [т. е.] долг, есть сущность, тогда как единичность, которая по отношению ко всеобщему есть для себя, имеет значение лишь снятого момента. Для этого соблюдения долга первое сознание считается

злом

, потому что оно есть неравенство его

внутри-себя-бытия

со всеобщим, и так как оно в то же время провозглашает свое действование равенством себе самому, долгом и добросовестностью, то соблюдение долга считает его

лицемерием

.

Движение

этой противоположности есть прежде всего формальное восстановление равенства между тем, что есть зло внутри себя, и тем, что оно провозглашает; нужно показать, что оно — зло и таким образом его наличное бытие равно его сущности,

лицемерие

должно быть

разоблачено

. — Это возвращение имеющегося в лицемерии неравенства в равенство не осуществлено еще тем, что лицемерие, как принято говорить, именно тем и доказывает свое уважение к долгу и добродетели, что оно принимает

видимость

их и пользуется этим как маской для своего собственного сознания не в меньшей степени, чем для чужого; в этом признавании противоположного в себе будто бы содержится равенство и согласие. — Однако лицемерие в то же время не держится этого словесного признавания и рефлектировано в себя, и в том, что оно пользуется в-себе-сущим лишь как

бытием для другого

, напротив, содержится собственное презрение к нему и для всех проявляется отсутствие в нем сущности. Ибо то, чем можно пользоваться как внешним орудием, оказывается вещью, не имеющей в себе никакой собственной ценности.

Не достигается это равенство также ни односторонним упорным настаиванием злого сознания на своем, ни суждением «всеобщего». — Если злое сознание отрекается от сознания долга и то, что последнее объявляет дурным, абсолютным неравенством всеобщему, отстаивает как совершение поступков согласно с внутренним законом и совестью, то в этом одностороннем уверении в равенстве остается неравенство его другому [сознанию], так как ведь это последнее не верит этому уверению и не признает его. — Или: так как одностороннее упорство в одной крайности само себя уничтожает, то зло, хотя тем самым и согласилось бы, что оно — зло, но этим оно

Точно так же и упорство всеобщего сознания, настаивающего на своем суждении, не есть разоблачение и прекращение лицемерия. — Обзывая его дурным, низменным и т. п., оно ссылается в таком суждении на

(β) Моральное суждение

Но это суждение имеет в то же время другую сторону, начинающую разрешение имеющейся здесь противоположности. — Сознание

всеобщего

относится к злому сознанию не как то, что

действительно

и

совершает поступки

(ведь, напротив, злое сознание есть то, что действительно), а в противоположность ему оно есть то сознание, которое не вовлечено в противоположность между единичностью и всеобщностью, встречающуюся в поступках. Оно остается во всеобщности

мысли

, ведет себя как

постигающее

сознание, и его первое действие есть только суждение. — Этим суждением оно, как было только что отмечено, ставит себя теперь

рядом

со злым сознанием, и последнее в

силу этого равенства

начинает созерцать себя само в этом другом сознании. Ибо сознание долга ведет себя как

постигающее

сознание,

пассивно

; но вследствие этого оно находится в противоречии с собой как с абсолютной волей долга, с собой как с тем, что прямо дает определение из себя самого. Оно хорошо сохранило себя в чистоте, ибо оно

не совершает поступков

; оно есть лицемерие, которое хочет выдать суждение за

действительное

действие, и доказывает добропорядочность не поступками, а выражением превосходных умонастроений. Это сознание, следовательно, совершенно такое же, как и то, которое упрекают в том, что у него долг только на словах. В том и другом сознании действительность одинаково отлична от слов — в одном из-за

корыстной

цели поступка, в другом — из-за

отсутствия поступков

вообще, необходимость которых заключается в самом разговоре о долге, ибо долг без исполнения не имеет никакого значения.

Но суждение следует рассматривать также как положительное действие мысли, и у него есть некоторое положительное содержание; благодаря этой стороне противоречие, которое имеется в постигающем сознании, и его равенство первому [сознанию] становятся еще полнее. Совершающее поступки сознание провозглашает это свое определенное действование долгом, и обсуждающее сознание не может этого отрицать за ним; ибо сам долг есть бессодержательная форма, пригодная для любого содержания, или: конкретный поступок, сам различающийся многосторонностью, имеет всеобщую сторону — ту самую, которая, принимаемая за долг, в такой же мере присуща ему, как и особенная сторона, составляющая участие и интерес индивида. Обсуждающее же сознание не довольствуется указанной стороной долга и знанием совершающего поступки о том, что это его долг, отношение и состояние его действительности. Наоборот, оно держится другой стороны, переносит поступок во «внутреннее» и объясняет его из его, отличного от него самого,

Это обсуждающее сознание, таким образом, само

Но на то, что зло признается:

Поскольку достоверно знающий себя самого дух как прекрасная душа не обладает силой отрешения от дорожащего собою знания себя самого, постольку прекрасная душа не может достигнуть равенства с отброшенным сознанием и, стало быть, доступного созерцанию единства себя самой в другом, не может достигнуть наличного бытия; равенство осуществляется поэтому только негативно, как бытие, лишенное духа. Лишенная действительности прекрасная душа в противоречии между своей чистой самостью и необходимостью для последней проявиться во внешнем бытии и превратиться в действительность, [т. е.]

(γ) Прощение и примирение

Истинное, а именно обладающее

самосознанием

и

наличным бытием

уравновешивание, в силу его необходимости содержится уже в предшествующем. Сокрушение жестокого сердца и его возвышение до всеобщности есть то же движение, которое было выражено в признававшемся сознании. Раны духа заживают, не оставляя рубцов; действие не есть что-то непреходящее, а воспринимается духом обратно в себя, и сторона единичности, наличествующая в нем — будет ли она намерением или налично сущей негативностью и пределом ее, — есть то, что непосредственно исчезает. Претворяющая в действительность самость, форма ее поступка есть лишь

момент

целого, точно так же знание, которое, пользуясь суждением, дает определения и устанавливает различие между единичной и всеобщей стороной совершения поступков. Зло, о котором шла речь, выявляет это отрешение от себя или себя [само] как момент, вовлеченное в признающееся наличное бытие созерцанием себя в другом. Но как у него должно быть сокрушено его одностороннее непризнанное наличное бытие особого для-себя-бытия, так у этого другого должно быть нарушено его одностороннее непризнанное суждение; и подобно тому как первое выражает власть духа над своей действительностью, так и второе выражает власть над своим определенным понятием.

Но это второе отказывается от разделяющей мысли и упрямства отстаивающего в нем для-себя-бытия, потому что на деле оно созерцает в первом себя само. Это сознание, которое отвергает свою действительность и производит себя в снятое

«это»

, проявляется благодаря этому фактически как всеобщее; оно возвращается из своей внешней действительности в себя как сущность; всеобщее сознание, таким образом, узнает в нем себя само. — Прощение, даруемое им первому сознанию, есть отказ от себя, от своей

недействительной

сущности, так как оно этому сознанию приравнивает то другое, которое было совершением

действительных

поступков, и то, что было названо злым на основании определения, полученного в мысли совершением поступков, — оно признает добрым, или лучше сказать, оно отказывается от этого различия между определенной мыслью и ее для-себя-сущим определяющим суждением, как другое отказывается от для-себя-сущего определения поступка. Слово примирения есть

Он вступает в наличное бытие лишь на высшей ступени, где его чистое знание о себе самом есть противоположность себе самому и смена себя самого. Зная, что его

VII. Религия

В рассмотренных до сих пор формообразованиях, которые в общем различались как

сознание, самосознание, разум

и

дух, религия

как сознание

абсолютной сущности

хотя вообще и встречалась, однако

с точки зрения сознания

, которое сознает абсолютную сущность; но в названных формах не появлялась абсолютная сущность

в себе самой и для себя самой

, не появлялось самосознание духа.

Уже

сознание

, поскольку оно есть

рассудок

, становится сознанием

сверхчувственного

или

«внутреннего»

в предметном наличном бытии. Но сверхчувственное, вечное, или как бы еще оно ни называлось, лишено

самости

; это всего лишь

всеобщее

, которое еще далеко от того, чтобы быть духом, знающим себя как дух. — Затем

самосознание

, которое имеет свое завершение в форме

несчастного

сознания, было лишь

скорбью

духа, прорывающейся вновь в предметности, но ее не достигающей. Единство

единичного

самосознания и его неизменной

сущности

, до которого доходит несчастное сознание, остается поэтому

по ту сторону

его. — Непосредственное наличное бытие

разума

, который выступал для нас из этой скорби, и свойственные ему формы не имеют религии, потому что самосознание разума знает или ищет себя в

непосредственном

наличествовании.

Напротив того, в нравственном мире мы видели некоторую религию, а именно

религию подземного мира

; она — вера в страшную неведомую ночь

судьбы

и в эвмениды

отошедшего духа

; — первая есть чистая негативность в форме всеобщности, вторые — та же негативность в форме единичности. Хотя, таким образом, абсолютная сущность в этой последней форме есть

самость

и имеется налицо как самость, иначе и не бывает, однако

единичная

самость есть

«эта»

единичная тень, отделившая от себя всеобщность, которая есть судьба. Хотя она есть тень, снятое

«это»

и, следовательно, всеобщая самость, тем не менее указанное негативное значение еще не обратилось в это положительное значение, и потому снятая самость в то же время непосредственно еще означает это особенное и лишенное сущности. — Но судьба без самости остается лишенной сознания ночью, которая не достигает ни различения внутри себя, ни ясности знания себя самой.

Эта вера в ничто необходимости и в подземный мир становится

В религии моральности, наконец, восстановлено то, что абсолютная сущность есть некоторое положительное содержание, которое, однако, соединено с негативностью просвещения. Это содержание есть некоторое

A. Естественная религия

Дух, знающий духа, есть сознание себя самого, и для себя он есть в форме предметного; он

есть

и в то же время он есть

для-себя-бытие

. Он есть

для себя

, он есть сторона самосознания, и притом вопреки стороне своего сознания, или стороне соотнесения себя с собою как

предметом

. В его сознании есть противоположение и тем самым

определенность

формообразования, в котором он себе является и знает себя. Только об этой определенности и будет речь в нижеследующем рассмотрении религии; ибо неоформленная сущность духа или его чистое понятие уже выяснилось. Но различие между сознанием и самосознанием в то же время оказывается внутри последнего; форма религии не содержит наличного бытия духа ни в виде свободной от мысли природы, ни в виде свободной от наличного бытия мысли; эта форма есть наличное бытие, содержащееся в мышлении, точно так же как оно есть нечто мысленное, которое есть для себя налично сущее. Одна религия отличается от другой по

определенности

той формы, в которой дух знает себя, но в то же время надо заметить, что воспроизведение этого его знания о себе по этой

отдельной определенности

на деле не исчерпывает действительной религии в целом. Те разные религии, которые предстанут перед нами, воспроизводят опять-таки лишь разные стороны одной единственной религии, и притом

каждой отдельной

, и представления, которые как будто выделяют одну действительную религию предпочтительно перед другой, встречаются во всякой религии. Но в то же время и разнообразие должно рассматриваться как некоторое разнообразие религии. В самом деле, так как дух пребывает в различии своего сознания и своего самосознания, то движение имеет целью снять это главное различие и придать формообразованию, которое есть предмет сознания, форму самосознания. Но это различие еще не снято тем, что формообразования, которые содержит сознание, заключают в себе также момент самости и что бога

представляют

как

самосознание. Представленная

самость не есть

действительная

самость; для того, чтобы она, как и всякое другое более точное определение формообразования поистине принадлежала последнему, она, с одной стороны, должна быть приведена к этому формообразованию действованием самосознания, а с другой стороны, низшее определение должно оказаться снятым и постигнутым в понятии через определение более высокое. Ибо то, что представлено, лишь благодаря тому перестает быть представленным и чуждым знанию его, что оно порождено самостью и, следовательно, рассматривает определение предмета как

a. Светлое существо

Дух как

сущность

, которая есть

самосознание

, — или обладающая самосознанием сущность, которая есть вся истина и знает всю действительность в качестве себя самой, — в противоположность реальности, которую он сообщает себе в движении своего сознания, есть всего лишь

понятие

духа; и это понятие в противоположность дневному свету этого раскрытия есть ночной мрак его сущности, в противоположность наличному бытию его моментов как самостоятельных форм — творческая тайна его рождения. Эта тайна содержит свое откровение внутри себя самой; ибо наличное бытие обладает в этом понятии своей необходимостью, потому что это понятие есть знающий себя дух, следовательно, содержит в своей сущности момент, состоящий в том, что оно есть сознание и предметно представляет себя. — Это есть чистое «я», которое в своем отрешении обладает внутри себя как

всеобщего предмета

достоверностью себя самого, или: — этот предмет для него есть проникновение всего мышления и всей действительности.

В непосредственном первом раздвоении знающего себя абсолютного духа его формообразование имеет то определение, которое принадлежит

непосредственному сознанию

или

чувственной

достоверности. Он созерцает себя в форме бытия, однако не

бытия

, лишенного духа и наполненного случайными определениями ощущения, не бытия, которое свойственно чувственной достоверности, а бытия, наполненного духом. Оно заключает в себе также форму, которая встречалась в непосредственном

самосознании

, форму

господина

в противоположность самосознанию духа, которое отошло от своего предмета. — Это наполненное понятием духа

бытие

есть, следовательно,

форма простого

отношения духа к самому себе, или форма бесформенности. По этому определению оно есть чистое, все содержащее и наполняющее

светлое существо

восхода, которое сохраняется в своей бесформенной субстанциальности. Его инобытие есть столь же простое негативное,

мрак

; движения его собственного овнешнения (Entäuperung), его творения в не оказывающей сопротивления стихии его инобытия суть струи света; в то же время они в своей простоте суть его для-себя-становление и возвращение из своего наличного бытия, пожирающие формирование огненные потоки. Различие, которое оно себе сообщает, хотя и разрастается в субстанции наличного бытия и складывается в формы природы, но существенная простота его мышления блуждает в них безостановочно и безрассудно, расширяет безмерно их границы и растворяет в своем величии их поднявшуюся до великолепия красоту.

Содержание, которое развивается этим чистым

Но эта упоительная жизнь должна определить себя к

b. Растение и животное

Обладающий самосознанием дух, ушедший в себя из бесформенной сущности или возвысивший свою непосредственность до самости вообще, определяет свою простоту как многообразие для-себя-бытия и есть религия духовного

восприятия

, в котором он распадается на бесчисленное множество духов более слабых и более сильных, более богатых и более бедных. Этот пантеизм, прежде всего

спокойная

устойчивость этих духовных атомов, превращается внутри себя самого в преисполненное

вражды

движение. Невинность

религии цветов

, которая есть только лишенное самости представление самости, переходит в серьезность жизни, полной борьбы, в вину

животной религии

, покой и бессилие созерцающей индивидуальности переходит в разрушительное для-себя-бытие. — Дела не меняет, что у вещей восприятия отнята

смерть абстракции

и они возведены в сущность духовного восприятия; одушевление этого царства духов заключает в себе эту смерть в силу определенности и негативности, которая берет верх над их невинным безразличием. Благодаря определенности и негативности рассеяние на многообразие покоящихся растительных форм становится преисполненным вражды движением, в котором исчерпывается ненависть их для-себя-бытия. —

Действительное

самосознание этого рассеянного духа есть множество разобщенных враждебных народных духов, которые в своей ненависти борются между собой насмерть и начинают сознавать определенные животные формы как свою сущность, ибо они суть не что иное, как животные духи, обособляющиеся животные жизни, сознающие себя вне всеобщности.

Но в этой ненависти истощается определенность чисто негативного для-себя-бытия, и благодаря этому движению понятия дух вступает в другое формообразование. Снятое

для-себя-бытие

есть

форма предмета

, которая порождена самостью или, лучше сказать, есть порожденная, себя исчерпывающая, т. е. превращающаяся в вещь, самость. Поэтому над лишь разрывающими животными духами берет верх работающий дух, чье действование не только негативно, но умиротворяюще и положительно. Сознание духа, следовательно, отныне есть движение, которое вышло за пределы непосредственного

c. Мастер

Итак, дух является здесь в качестве

мастера

, и его действование, которым он порождает себя самого как предмет, но еще не постиг мысли о себе, есть в некотором роде инстинктивная работа, подобно тому как пчелы строят свои ячейки.

Первая форма, так как она — непосредственная форма, есть абстрактная форма рассудка, и само произведение в самом себе еще не наполнено духом. Кристаллы пирамид и обелисков, простые соединения прямых линий вместе с плоскими поверхностями и равными отношениями частей, в которых уничтожена несоизмеримость круга, — суть работы этого мастера строгой формы. Из-за голой рассудочности этой формы значение ее не содержится в ней самой, она не есть духовная самость. Произведения, следовательно, или только воспринимают в себя дух как чуждый, отошедший дух, который, оставив свое живое проникновение действительностью, сам мертвый, водворяется в этих кристаллах, лишенных жизни; или эти произведения внешне соотносятся с ним как с таким, который сам внешен и наличествует не в качестве духа, т. е. как с восходящим светом, который отбрасывает на них свое значение.

Разделение, из которого исходит работающий дух, — разделение

в-себе-бытия

, которое становится материалом, им обрабатываемым, и

для-себя-бытия

, которое есть

сторона

работающего самосознания, — стало для него в его произведении предметным. Его дальнейшие усилия должны быть направлены на устранение этого разделения души и тела — душу самое по себе облачить и придать ей форму, а тело — одушевить. Обе стороны, будучи сближены друг с другом, удерживают при этом одна по отношению к другой определенность представленного духа и охватывающей его оболочки; его согласие с самим собою содержит эту противоположность единичности и всеобщности. В то время как сами стороны произведения сближаются, благодаря этому происходит и другое, а именно произведение приближается к работающему самосознанию, и последнее достигает в произведении знания себя, как оно есть в себе и для себя. Но таким образом оно составляет всего лишь абстрактную сторону

Следовательно, окружающее обиталище, внешнюю действительность, которая возведена лишь в абстрактную форму рассудка, мастер обрабатывает в более одушевленную форму. Он применяет для этого растительную жизнь, которая более не священна, как для прежнего бессильного пантеизма, а, постигая себя как для-себя-сущую сущность, он берет эту жизнь как нечто годное к потреблению и низводит до внешней стороны и украшения. Эта жизнь, однако, применяется не в неизменном виде; мастер (Arbeiter) обладающей самосознанием формы уничтожает в то же время переходящие черты, присущие непосредственному существованию этой жизни, и приближает ее органические формы к более строгим и всеобщим формам мысли. Органическая форма, которая, будучи предоставлена себе, разрастается в своей особенности, порабощается в свою очередь формой мысли, а с другой стороны, возводит эти прямолинейные и плоские формы в более одушевленное округление — смешение, которое становится началом свободной архитектуры.

Это жилище, сторона

B. Художественная религия

Дух возвел свое формообразование, в котором он дан своему сознанию, в форму самого сознания и создает себе таковую. Мастер отказался от

синтетической

работы, от

смешения

чуждых друг другу форм мысли и природного; так как формообразование приобрело форму обладающей самосознанием деятельности, то мастер стал духовным работником.

Если мы зададимся вопросом, каков тот

действительный

дух, который в художественной религии обладает сознанием своей абсолютной сущности, то окажется, что это — дух

нравственный

или

истинный

. Он — не только всеобщая субстанция всего единичного, но так как эта субстанция для действительного сознания имеет форму сознания, то это значит только, что она, будучи индивидуализирована, становится им известна в качестве их собственной сущности и произведения. Таким образом она не есть для них ни светлое существо, в единстве которого для-себя-бытие самосознания содержится только негативно, только преходящим образом и созерцает господина своей действительности, ни неустанное взаимное уничтожение ненавидящих друг друга народов, ни подчинение их кастам, в совокупности создающим видимость организации завершенного целого, которому, однако, недостает всеобщей свободы индивидов. Этот дух есть свободный народ, в котором правы составляют субстанцию всех, действительность и наличное бытие которой знают все и каждое отдельное лицо как свою волю и свое действие.

Но религия нравственного духа есть его возвышение над его действительностью, возвращение из

своей истины

в чистое

знание себя самого

. Так как нравственный народ живет в непосредственном единстве со своей субстанцией и у него нет принципа чистой единичности самосознания, то его религия выступает в своем завершении, лишь

отделяясь

от его

устойчивого существования

. Ибо

действительность

нравственной субстанции покоится, с одной стороны, на ее спокойной

неизменности

по отношению к абсолютному движению самосознания и, стало быть, на том, что это последнее еще не ушло в себя из своих спокойных нравов и своего прочного доверия, а с другой стороны, на его организации в некоторую множественность прав и обязанностей, равно как и в разделение на сословные массы и их частные действия, способствующие [развитию] целого, — на том, стало быть, что отдельное лицо удовлетворено ограничением своего наличного бытия и еще не постигло беспредельной мысли о своей свободной самости. Но указанное спокойное

В такую эпоху возникает абсолютное искусство; на более ранней стадии оно — инстинктивная работа, которая, будучи погружена в наличное бытие, выходит из него и уходит в глубь его, не имеет своей субстанции в свободной нравственности, и поэтому в качестве работающей

Так как, стало быть, нравственная субстанция из своего наличного бытия вернулась в свое чистое самосознание, то последнее есть сторона понятия или

a. Абстрактное произведение искусства

Первое произведение искусства, будучи непосредственным, есть произведение абстрактное и единичное. С своей стороны, оно должно двигаться из непосредственного и предметного модуса навстречу самосознанию, как, с другой стороны, это последнее для себя стремится в культе снять различение, которое оно вначале сообщает себе по отношению к своему духу, и тем самым создать произведение искусства, коему самому присуща жизненность.

1. Изображение божества

Первый способ, каким художественный дух в наибольшей мере отделяет друг от друга свою форму и свое деятельное сознание, есть непосредственный способ, при котором указанная форма имеется

налицо

как

вещь

вообще. — Он распадается в себе на различие единичности, которой присуща форма самости, и всеобщности, которая выражает неорганическую сущность в отношении формы как её среда и обиталище. Благодаря возведению целого в чистое понятие эта форма приобретает свою чистую, свойственную духу форму. Она не есть ни тот рассудочный кристалл, в котором обитает мертвое или который озаряется внешней душой, ни то возникающее сначала из растения смешение форм природы и мысли, деятельность которой здесь есть еще некоторое

подражание

. Нет, понятие срывает те остатки корня, ветвей и листьев, которые пристают еще к формам, и очищает их до изображений, в которых прямолинейность и плоскость кристалла возведены до несоизмеримых отношений, так что одушевление органического поднимается в абстрактную форму рассудка и в то же время для рассудка сохраняется их сущность, т. е. несоизмеримость.

Но обитающий бог есть извлеченный из домовища животного черный камень, который пронизан светом сознания. Человеческий образ стирает животное начало, с которым он был смешан; животное для божества — только случайная маскировка; оно выступает рядом с его истинным обликом и не имеет больше значимости для себя, а низведено до значения некоторого «иного», до простого знака. Облик божества именно благодаря этому стирает в самом себе даже надобность в природных условиях животного наличного бытия и дает понять, что внутренний порядок органической жизни расплавился в поверхность его и свойствен только этой последней. — Но

сущность

божества есть единство всеобщего наличного бытия природы и обладающего самосознанием духа, который появляется в своей действительности, противостоя этому бытию. В то же время, будучи сначала некоторым

единичным

формообразованием, его наличное бытие есть одна из стихий природы, подобно тому как его обладающая самосознанием действительность есть единичный дух народа. Но в этом единстве указанное бытие есть стихия, рефлектированная в дух, — природа, проясненная мыслью, соединенная с жизнью, обладающей самосознанием. Образ богов поэтому имеет в себе природную стихию в снятом виде, в виде некоего смутного воспоминания. Пустая сущность и хаотическая борьба свободного наличного бытия стихий, безнравственное царство титанов, побеждены и отброшены на край прояснившейся действительности, к темным граням обретающегося в духе и успокоенного мира. Эти древние божества, на которые сначала разделилось светлое существо, сочетаясь с тьмою, — небо, земля, океан, солнце, слепой, буйный огонь земли и т. д., заменены образами, которые сами по себе суть лишь отголосок, смутно напоминающий о названных титанах, и которые уже не природные существа, а светлые нравственные духи народов, обладающих самосознанием.

Это простое формообразование, таким образом, уничтожило в себе и объединило в спокойную индивидуальность непокой бесконечного разъединения — разъединения как в качестве природной стихии, которая необходима лишь как всеобщая сущность, а в своем наличном бытии и движении — случайна, так и в качестве народа, который, будучи рассеян на обособленные массы действования и на индивидуальные точки самосознания, обладает наличным бытием многообразных чувств и действий. Этому формообразованию, таким образом, противостоит момент не-покоя, — ему,

Таким образом, художник узнает на опыте по своему произведению, что он не создал

2. Гимн

Художественное произведение поэтому требует иной стихии своего наличного бытия, божество — иного происхождения, чем то, в котором оно ниспадает из глубины своего творческого ночного мрака в противоположное ему, во внешнюю выраженность, в определение

вещи

, лишенной самосознания. Этой более высокой стихией является

язык

, — наличное бытие, которое есть непосредственно обладающее самосознанием существование. Как

единичное

самосознание обладает наличным бытием в языке, точно так же оно непосредственно наличествует как

всеобщее

заражение; совершенное обособление для-себя-бытия есть в то же время текучесть и всем сообщаемое единство многих самостей; язык есть душа, существующая как душа. Таким образом, божество, которое имеет язык стихией своего формообразования, есть в самом себе одушевленное произведение искусства, заключающее непосредственно в своем наличном бытии чистую деятельность, которая противостояла ему, существовавшему в качестве вещи. Другими словами, самосознание в опредмечивании своей сущности остается непосредственно у себя. Будучи таким образом в своей сущности у себя, оно есть

чистое мышление

или благоговение,

внутренняя

сущность которого имеет в то же время

наличное бытие

в гимне. Гимн сохраняет внутри себя единичность самосознания, и в то же время это единичность, внимаемая, наличествует как всеобщая; благоговение, воспламенившееся во всех, есть духовный поток, который в многообразии самосознания сознает себя как равное

действование

всех и как

простое бытие

; дух как это всеобщее самосознание всех имеет свою чистую внутреннюю сущность точно так же в качестве бытия для других и в качестве для-себя-бытия отдельных лиц в одном единстве.

Этот язык отличается от другого языка — языка божества, который не есть язык всеобщего самосознания.

Оракул

божества и художественной религии и предшествовавших религий есть необходимый первый язык божества; ибо в понятии божества содержится, что оно есть сущность как природы, так и духа, и поэтому обладает не только природным, но и духовным наличным бытием. Поскольку этот момент содержится лишь в

Далее развиваемая самость, которая поднимается до

Истинное обладающее самосознанием наличное бытие, обретаемое духом в языке, который не есть язык чуждого и, следовательно, случайного, т. е. не всеобщего самосознания, есть, как мы уже видели, художественное произведение. Оно противостоит вещности статуи; в то время как последняя есть покоящееся, оно — исчезающее наличное бытие; в то время как в художественном произведении освобожденная предметность не имеет собственной непосредственной самости, в статуе, напротив, предметность остается слишком замкнутой в самости, находит слишком мало выражения во внешней форме и, подобно времени, непосредственно уже не находится там, будучи в то же время там.

3. Культ

Движение обеих сторон, в котором форма божества,

движущаяся

в чистой ощущающей стихии самосознания, и форма божества, покоящаяся в стихии вещности, взаимно отказываются от своих разных определений, а единство, которое есть понятие их сущности, достигает наличного бытия, — это движение составляет

культ

. В культе самость сообщает себе сознание нисхождения к ней божественной сущности из ее потусторонности, а эта сущность, которая сначала есть нечто недействительное и лишь предметное, обретает тем самым подлинную действительность самосознания.

Это понятие культа уже в себе содержится и наличествует в потоке песнопенья гимнов. Это благоговение есть непосредственное чистое удовлетворение самости благодаря себе самой и внутри себя самой. Она есть очищенная душа, которая в этой чистоте непосредственно есть только сущность и составляет одно с сущностью. В силу своей абстракции эта душа не есть сознание, отличающее от себя свой предмет, и, следовательно, она есть только ночной мрак наличного бытия предмета и

уготованное место

для его формы.

Абстрактный культ

поэтому возвышает самость до того, что она есть эта чистая

божественная стихия

. Душа совершает это очищение сознательно; тем не менее она еще не есть та самость, которая, сойдя в свои глубины, знает себя как зло; она есть нечто

сущее

, душа, которая очищает свою внешность омовением, облачает ее в белые одежды, а свою внутреннюю суть ведет по воображаемому пути трудов, наказаний и вознаграждений, по пути образования вообще, отрешающегося от особенностей, — по пути, которым она достигает обители и лона блаженства.

Этот культ есть лишь некоторое

тайное

, т. е. лишь воображаемое недействительное исполнение; он должен быть

действительным

действием; недействительное действие противоречит себе самому.

Сознание в собственном смысле

возвышается благодаря этому в свое

чистое

самосознание. Сущность имеет в нем значение свободного предмета; благодаря действительному культу последний возвращается в самость, — и поскольку он в чистом сознании имеет значение чистой сущности, живущей по ту сторону действительности, эта сущность через это опосредствованно нисходит из своей всеобщности к единичности и смыкается таким образом с действительностью.

Как обе стороны вступают в действие, это определяется тем, что для стороны, обладающей самосознанием, поскольку она есть

Действие самого культа начинается поэтому с чистого пожертвования некоторого имущества, которое собственник его, по-видимому, без всякой для себя пользы проливает или воскуривает. Таким образом, перед сущностью своего чистого сознания он отказывается от обладания и права собственности и потребления ее, от личности и возвращения действования в самость, и он рефлектирует действие скорее во всеобщее или в сущность, чем в себя. — Но, наоборот, при этом точно так же гибнет и

b. Живое произведение искусства

Народ, в культе художественной религии приближающийся к своему богу, есть нравственный народ, который знает свое государство и действия его как собственную волю и свое собственное осуществление. Этот дух, противостоя народу, обладающему самосознанием, не есть поэтому то светлое существо, которое, будучи лишено самости, не содержит в себе достоверности отдельных лиц, а есть, напротив, лишь их всеобщая сущность и повелительная сила, в которой они исчезают. Религиозный культ этой простой бесформенной сущности в общем воздает своим приверженцам поэтому лишь тем, что они — народ своего бога; он добывает для них только их существование и простую субстанцию вообще, но не их действительную самость, которая, напротив, отвержена. Ибо они почитают своего бога как пустую глубину, а не как дух. Культ же художественной религии, с другой стороны, не имеет указанной абстрактной

простоты

сущности и, следовательно,

глубины

ее. Но

сущность

, которая

непосредственно соединена с самостью, в

себе есть дух и

знающая истина

, хотя ее еще не знают или она не знает себя самое в своей глубине. Так как сущность, стало быть, заключает здесь в себе самость, то ее явление благожелательно сознанию, и последнее получает в культе не только всеобщее оправдание своего существования, но и свое внутри себя обладающее самосознанием наличное бытие; точно так же как и наоборот, сущность имеет свою лишенную самости действительность не в отверженном народе, лишь субстанция которого признается, а в народе,

самость

которого признана в его субстанции.

Из культа, таким образом, выступает в своей сущности удовлетворенное самосознание, и божество проникает в это самосознание как в свое местопребывание. Это

местопребывание

есть для себя ночной мрак субстанции или ее чистая индивидуальность, но уже не полная напряжения индивидуальность художника, еще не примирившаяся с своей сущностью, которая

опредмечивается

, а удовлетворенный ночной мрак, которому присуща полнота его пафоса, потому что он возвращается из созерцания, из снятой предметности. — Этот

В этом потреблении, таким образом, обнаруживается, что представляет собой восходящее светлое существо; потребление есть мистерия его. Ибо мистическое не есть скрывание тайны или неведение, а оно состоит в том, что самость знает себя

То, что таким образом благодаря культу стало открытым для обладающего самосознанием духа в нем самом, есть

Но сознанию пока еще обнаружился лишь абсолютный дух, который есть эта простая сущность, а не дух как дух в самом себе, т. е. лишь

c. Духовное произведение искусства

Народные духи, осознающие форму своей сущности в каком-либо особом животном, сходятся в один дух; так соединяются отдельные прекрасные народные духи в один пантеон, стихия и обитель которого — язык. Чистое созерцание себя самого как

всеобщей человечности

имеет в действительности народного духа форму, состоящую в том, что он связывает себя с другими духами, с которыми он по природе составляет одну нацию, для некоторого совместного начинания и для этого произведения образует один общий народ и тем самым одно общее небо. Эта всеобщность, которой дух достигает в своем наличном бытии, есть, однако, лишь та первая всеобщность, которая только исходит из индивидуальности нравственного, еще не преодолела, своей непосредственности, не образовала одного государства из этих народностей. Нравственность действительного народного духа покоится, с одной стороны, на непосредственном доверии отдельных лиц к своему народу в целом, с другой стороны, на непосредственном участии, которое все, несмотря на различие сословий, принимают в решениях и действиях правительства. В объединении, которое прежде всего имеет целью не устойчивый порядок, а совместное действие, эта свобода участия всех и каждого

временно

теряет значение. Эта первая общность есть поэтому в большей мере собрание индивидуальностей, чем господство абстрактной мысли, которая отнимала бы у отдельных лиц их проникнутое самосознанием участие в воле и действии целого.

1. Эпос

(α) Его нравственный мир

Собрание народных духов составляет некоторый круг форм, который теперь охватывает всю природу, как и весь нравственный мир. И они подчиняются в большей мере

верховному повелению

одного, чем его

верховной власти

. Для себя они суть всеобщие субстанции того, что есть

в себе

и что проявляет в действии сущность,

обладающая самосознанием

. Но эта сущность составляет силу и прежде всего по меньшей мере центр, к которому устремляются указанные всеобщие сущности и который, по-видимому, лишь случайно связывает их дела. Но возвращение божественной сущности в самосознание уже содержит основание, в силу которого это самосознание образует центр для упомянутых божественных сил и скрывает существенное единство прежде всего под формой дружественного внешнего отношения обоих миров.

Та же самая всеобщность, которая свойственна этому содержанию, необходимо имеет также форму сознания, в которой это содержание выступает. Это уже не есть действительная деятельность культа, а есть деятельность, которая, правда, еще не возвысилась в понятие, а лишь в

представление

, в синтетическую связь обладающего самосознанием и внешнего наличного бытия. Наличное бытие этого представления,

язык

, есть первый язык,

эпос

как таковой, в котором заключается всеобщее содержание, по крайней мере как

полнота

мира, хотя и не как

всеобщность мысли. Певец

есть единичное и действительное лицо, из которого как субъекта этого мира мир этот рождается и в котором он вынашивается. Его пафос не есть оглушающая сила природы, а Мнемозина, память и открывшаяся внутренняя суть (Innerlichkeit), воспоминание (Erinnerung)

{6}

о прежде непосредственной сущности. Он — исчезающий в своем содержании орган; значение имеет не его собственная самость, а его муза, его всеобщая песнь. Но что фактически имеется налицо, так это заключение, в котором крайний термин — всеобщность, мир богов, через средний термин — особенное — связан с единичностью, с певцом. Средний термин — это народ в своих героях, которые, подобно певцу, суть единичные люди, но лишь

(β) Люди и боги

В этом эпосе, следовательно, вообще сознанию

представляется

то, что в культе осуществляется

в себе

, отношение божественного и человеческого. Содержание есть

действие

сущности, сознающей себя самое.

Совершение действий

нарушает покой субстанции и приводит в возбуждение сущность, благодаря чему ее простота делится и раскрывается в многообразный мир природных и нравственных сил. Поступок есть насилие над покоящейся землей — могила, которая, будучи одушевлена кровью, вызывает отошедших духов, жаждущих жизни и получающих ее в действовании самосознания. Дело, на которое направлены общие усилия, должно осуществить две стороны: сторону

самостную

— совокупностью действительных народов и индивидуальностей, стоящих во главе их, и сторону всеобщую — их субстанциальными силами. Но

отношение

их прежде определялось в том смысле, что оно есть

синтетическая

связь всеобщего и единичного, или процесс

представления

. От этой определенности зависит оценка этого мира. — Отношение обеих сторон вследствие этого есть некое смешение, которое непоследовательно распределяет единство действования и без нужды перебрасывает действие с одной стороны на другую. Всеобщим силам присуща форма индивидуальности и тем самым принцип совершения действий; их деятельность является поэтому столь же свободным, полностью от них исходящим действованием, как и действия людей. Поэтому как боги, так и люди совершали одно и то же. Серьезность указанных сил — смешная излишность, так как они на деле суть сила совершающей поступки индивидуальности; а напряжение и труд людей — столь же тщетные усилия, так как, напротив, все направляется теми силами. — Сверхдеятельные смертные, которые суть ничто, суть в то же время могучая

самость

, которая подчиняет себе всеобщие сущности, оскорбляет богов и сообщает им вообще действительность и интерес действования; как и наоборот, эти бессильные всеобщности, которые питаются дарами людей и лишь благодаря им получают возможность действовать, составляют природную сущность и материал всего происходящего, а равным образом и нравственную материю и пафос действования. Если их стихийные натуры вводятся в действительность и в действенное отношение лишь свободной самостью индивидуальности, то в такой же мере они составляют всеобщее, которое уклоняется от этой связи, остается неограниченным в своем определении и в силу непреодолимой эластичности своего единства стирает точечность того, кто совершает действие, и его расчеты, полностью сохраняет себя само и растворяет все индивидуальное в своей текучести.

(γ). Боги между собою

Подобно тому как боги впадают в это противоречивое отношение с противостоящей им самостной природой, точно так же их всеобщность оказывается в конфликте с их собственным определением и его отношением к другим. Они — вечные прекрасные индивиды, которые, покоясь в своем собственном наличном бытии, свободны от тленности и чужого насилия. — Но в то же время они суть

определенные

стихии,

особенные

боги, которые, стало быть, вступают в отношения с другими. Но отношение к другим, которое по своему противоположению есть ссора с ними, есть комическое самозабвение ими своей вечной природы. — Определенность укоренилась в божественное существование и в своем ограничении обладает самостоятельностью цельной индивидуальности; благодаря последней их характеры теряют в то же время остроту отличительности и смешиваются в ее многозначности. — Цель деятельности и сама их деятельность, поскольку она направлена против чего-то другого и тем самым против непобедимой божественной силы, есть случайное пустое чванство, которое точно так же расплывается и видимую серьезность поступка превращает в безопасную, уверенную в себе игру, безрезультатную и безуспешную. Но если в природе их божественности негативное или определенность этой природы является лишь непоследовательностью их деятельности и противоречием цели и результата, а указанная самостоятельная уверенность в себе перевешивает то, что определено, то именно в силу этого им противостоит

чистая сила негативного

, и притом как их последняя мощь, перед которой они бессильны. Они суть всеобщее и положительное по отношению к

единичной самости

смертных, которая не может устоять против их мощи; всеобщая же

самость

носится поэтому над ними и над всем этим миром представления, которому принадлежит все содержание; носится как

не постигнутая в понятии пустота необходимости

, — обстоятельство, к которому они относятся, как лишенные самости и скорбя, ибо эти

определенные

натуры не находят себя в этой чистоте.

Но эта необходимость есть то единство понятия, которому подчинена противоречивая субстанциальность отдельных моментов, единство, в котором упорядочивается непоследовательность и случайность их действования, а игра их поступков в самих этих поступках приобретает свою серьезность и ценность. Содержание мира представлений непринужденно для себя разыгрывает свое движение в

2. Трагедия

Таким образом, этот более возвышенный язык,

трагедия

, сближает и объединяет рассеянные моменты существенного и действующего мира;

субстанция

божественного,

согласно природе понятия

, раздваивается на свои формы, и их

движение

равным образом соответствует понятию. Что касается формы, то язык, в силу того что он входит в содержание, перестает быть повествующим, подобно тому как содержание перестает быть представленным содержанием. Герой — сам говорящий, и слушателю, который в то же время есть и зритель, представление показывает

обладающих самосознанием

людей, которые

знают

и умеют

высказать

свое право и свою цель, мощь и волю своей определенности. Они — художники, которые не высказывают бессознательно, естественно и наивно, — как в языке, сопровождающем обычное действование в действительной жизни, —

внешнюю

сторону своего решения и начинания, а внешне проявляют внутреннюю сущность, доказывают право совершать свои действия и, независимо от случайных обстоятельств и особенности личностей, обдуманно утверждают и определенно выражают свойственный им пафос. Наконец,

наличное бытие

этих характеров — это

действительные

люди, которые надевают личины (die Personen)

{7}

героев и изображают их в действительной, не повествующей, собственной речи. Насколько существенно для статуи то, что она сделана человеческими руками, настолько же существен актер для своей маски — не как внешнее условие, от которого художественное рассмотрение должно было бы абстрагироваться, — или же, поскольку в художественном рассмотрении от него можно, конечно, абстрагироваться, постольку тем самым сказано именно то, что искусство еще не содержит внутри себя истинной, подлинной самости.

(α) Индивидуальность хора, героев, божественных сил

Всеобщая почва

, на которой совершается движение этих рожденных из понятия форм, есть сознание первого представляющего языка и его лишенного самости, разрозненного содержания. Именно мудрость простого народа вообще находит свое выражение

в хоре старцев

; в бессилии этого хора народ имеет своего представителя, потому что он сам составляет лишь положительный и пассивный материал противостоящей ему индивидуальности правления. Лишенный мощи негативного, народ не в состоянии сберечь и удержать богатство и пеструю полноту божественной жизни, а позволяет ей рассыпаться, и в своих прославляющих гимнах он воздает хвалу каждому отдельному моменту как самостоятельному божеству, то одному, то другому. Там же, где народ чувствует серьезность понятия, как оно переступает эти формы, разрушая их, и где он начинает видеть, в каком бедственном положении находятся восхваляемые им божества, осмеливающиеся ступить на ту почву, на которой господствует понятие, там он сам — не негативная сила, которая вмешивается делом, а держится в пределах лишенной самости мысли о них, в пределах сознания

чуждой судьбы

, прибавляя пустое пожелание успокоения и произнося слабые речи об умилостивлении.

В страхе

перед высшими силами, которые представляют собой непосредственные орудия субстанции, перед их взаимной борьбой и перед простой самостью необходимости, которая размалывает как их, так и связанные с ними живые существа; в проявлении

сострадания

к этим живым существам, которых народ в то же время знает как тождественных с самим собою, — во всем этом заключаются для народа лишь пассивный испуг перед этим движением и столь же беспомощное сожаление, а в завершение — пустой покой повиновения необходимости, результат которой постигается не как необходимое действие характера и не как действование абсолютной сущности внутри себя самой.

В этом созерцающем сознании как на безразличной почве представления дух выступает не в своем рассеянном многообразии, а в простом раздвоении понятия. Его субстанция оказывается поэтому разорванной лишь на свои две крайние силы. Эти стихийные

Содержание и движение духа, который есть для себя здесь предмет, уже рассматривались в качестве природы и реализация нравственной субстанции. В своей религии дух достигает сознания себя, или представляет себя своему сознанию в своей более чистой форме и более простом формировании. Если, стало быть, нравственная субстанция при помощи своего понятия по своему

(β) Двойственность сознания индивидуальности

В то же время сущность разделяется по своей

форме

или

знанию

. Действующий дух противостоит как сознание предмету, на который направлена его деятельность и который тем самым определен как

негативное

знающего; совершающий поступки находится в силу этого в противоположности знания и незнания. Он заимствует свою цель из своего характера и знает ее как нравственную существенность; но благодаря определенности характера он знает только одну силу субстанции, а другая от него скрыта. Наличная действительность есть поэтому

в себе

— одно, а для сознания — другое; высшее и низшее право приобретают в этом отношении значение, с одной стороны, знающей и открывающейся для сознания силы, и с другой стороны — силы скрывающейся и тайно подкарауливающей. Одна из них —

светлая сторона

, божество оракула, которое со стороны своих природных моментов возникло из всеозаряющего солнца, все знает и делает открытым, —

Феб

и

Зевс

, отец его. Но повеления этого изрекающего истины божества и его провозглашения того, что

есть

, скорее обманчивы. Ибо это знание в своем понятии есть непосредственно незнание, потому что

сознание

в себе самом есть в совершении действий эта противоположность. Тот, кто был в состоянии изъяснить самого загадочного сфинкса

[35]

, так же как и детски доверчивый

[36]

, посылаются поэтому на гибель тем, что открывает им божество. Та жрица, устами которой говорит прекрасное божество, есть не что иное, как те двусмысленные богини судьбы, которые своими обещаниями толкают на преступление и своим двуличием в том, что они выдают за несомненность, обманывают того, кто полагался на данный в откровении смысл. Поэтому сознание, которое чище сознания, доверяющего ведьмам, а также рассудительнее и основательнее того первого, верящего жрице и прекрасному божеству, в ответ на откровение, которое делается самим духом отца об умертвившем его преступлении, медлит с местью и подготовляет еще другие доказательства

[37]

— на том основании, что этот делающий откровения дух может быть также и дьяволом.

Это недоверие потому обоснованно, что знающее сознание ввергает себя в противоположность достоверности себя самого и предметной сущности. Право нравственного, состоящее в том, что действительность есть ничто

Этими тремя сущностями совершающая поступки индивидуальность ограничивает мир божеств хора. Одна сущность есть субстанция — в такой же мере власть очага и дух семейного пиетета, как и всеобщая власть государства и правительства. Так как это различие свойственно субстанции как таковой, то оно не индивидуализируется для представления в две различенные формы, а имеет в действительности два лица со своими характерами. Напротив того, различие между знанием и незнанием следует отнести к

(γ) Гибель индивидуальности

Сознание раскрыло эту противоположность благодаря совершению поступков; действуя согласно данному в откровении знанию, оно на опыте узнает его обман, и отдавшись, со стороны содержания, одному атрибуту субстанции, оно оскорбило другой и тем самым дало последнему право на себя. Следуя знающему богу, оно, напротив, уловило то, что не дано в откровении, и расплачивается за то, что доверилось знанию, двусмысленность которого — так как она составляет его природу, — должна была существовать и

для него

и служить ему

предостережением

. Исступление жрицы, нечеловечий облик ведьм, голос дерева, птицы, сновидение и т. д. — это не способы проявления истины, а предостерегающие знаки обмана, нерассудительности, единичности и случайности знания. Или, что то же самое, противоположная сила, которую оно оскорбляет, имеется налицо как провозглашенный закон или действующее право, будет ли это закон семьи или государства; сознание, напротив, следовало собственному знанию и скрыло от себя самого то, что было явно и открыто. Но истина выступающих друг против друга сил содержания и сознания есть результат, который сводится к тому, что обе одинаково правы, а потому в своей противоположности, создаваемой поступком, также одинаково не правы. Движение действования доказывает их единство в обоюдной гибели обеих сил и обладающих самосознанием характеров. Примирение противоположности с собою есть

Лета подземного мира

в смерти, или

Лета высшего мира

, как оправдание, — не оправдание вины, ибо сознание, так как оно совершало поступки, отрицать ее не может, а оправдание преступления и его искупительное умиротворение. И та и другая Лета есть

забвение

, исчезновение действительности и проявления сил субстанции, их индивидуальностей и сил абстрактной мысли о добре и зле; ибо ни одна из них для себя не есть сущность, последняя же есть покой целого внутри себя самого, неподвижное единство судьбы, покоящееся наличное бытие, а следовательно, бездеятельность и нежизненность семьи и правительства, и равный почет, а следовательно, равнодушная недействительность Аполлона и Эринии и возвращение их одушевления и деятельности в простого Зевса.

Эта судьба завершает изгнание населения с неба, безмысленного смешения индивидуальности и сущности — смешения, благодаря которому действование сущности является действованием непоследовательным, случайным, ее недостойным; ибо индивидуальность, которая лишь поверхностно присовокуплена к сущности, есть несущественная индивидуальность. Устранение таких лишенных сущности представлений, которого требовали философы древности, начинается, следовательно, уже в трагедии вообще благодаря тому, что разделение субстанции подчинено понятию, и индивидуальность тем самым есть существенная индивидуальность, и определения — абсолютные характеры. Самосознание, которое представлено в трагедии, знает и признает поэтому только одну высшую силу и «этого» Зевса — лишь как силу государства или очага, а в противоположности знания — лишь как отца формирующегося знания об

Но и лица самой божественной сущности, равно как и характеры ее субстанции, сливаются в простоту бессознательного. Эта необходимость имеет по отношению к самосознанию определение: быть негативной силой всех выступающих форм, не узнавать себя самой в ней, а напротив, в ней гибнуть. Самость выступает лишь постольку, поскольку ею наделены

Самосознание героев должно выступить из своей маски и проявить себя таким, каким оно знает себя в качестве судьбы как божеств хора, так и самих абсолютных сил, и больше уже не отделено от хора, всеобщего сознания.

3. Комедия

Таким образом, одна сторона

комедии

состоит прежде всего в том, что действительное самосознание проявляется как судьба богов. Как

всеобщие

моменты эти стихийные сущности не представляют собою самость и не действительны. Хотя они и наделены формой индивидуальности, но она у них только воображаемая и не присуща ям в себе и для себя: действительная самость не имеет своей субстанцией и содержанием такого абстрактного момента. Самость, субъект, возвышается поэтому над таким моментом как над единичным свойством и, надев эту маску, выражает иронию этого свойства, которое хочет быть чем-то для себя. Претенциозность всеобщей существенности обнаруживается в самости; оно оказывается в плену у некоторой действительности и сбрасывает маску, именно желая быть чем-то настоящим. Самость, выступая здесь в своем значении как то, что действительно, играет маской, которую однажды надевает, дабы быть своим лицом; но из-за этой видимости она тотчас же вновь показывает себя в своей собственной наготе и обыденности, которая оказывается неотличима от самости в собственном смысле — актера, равно как и от зрителя.

Это всеобщее растворение формировавшейся существенности вообще в ее индивидуальности становится в своем содержании серьезнее, а в силу этого — своевольнее и язвительнее, поскольку значение содержания серьезнее и необходимее. Божественная субстанция соединяет в себе значение естественной и нравственной существенности.

(α) Сущность природного наличного бытия

По отношению к «природному» действительное самосознание уже в применении его к своему украшению, жилищу и т. д. и в пиршестве, сопровождающем его жертвоприношение, обнаруживается как судьба, которой выдана тайна того, как обстоит дело с самодовлеющей существенностью природы; в мистерии хлеба и вина оно осваивает природу вместе с значением внутренней сущности, и в комедии оно сознает иронию этого значения вообще. — Поскольку же в этом значении содержится нравственная существенность, оно, во-первых, есть народ, рассматриваемый с двух сторон — народ как государство или демос в собственном смысле и народ как семейная единичность, и, во-вторых, оно есть обладающее самосознанием чистое знание или разумное мышление о всеобщем. — Названный

демос

, всеобщая масса, которая знает себя как господина и правителя, равно как и достойным уважения рассудком и здравомыслием, принуждаемый и обманываемый особенностью своей действительности, представляет смешной контраст между своим мнением о себе и своим непосредственным наличным бытием, своей необходимостью и случайностью, своей всеобщностью и обыденностью. Если принцип единичности демоса, отделенной от всеобщего, выступает в подлинной форме действительности и явно завладевает и управляет общественностью, которой втайне приносит вред

[38]

, то непосредственнее раскрывается контраст между всеобщим как теорией и тем, о чем дело должно идти на практике, — полное освобождение целей непосредственной единичности от всеобщего порядка и насмешка ее над ним.

(β) Отсутствие сущности в абстрактной индивидуальности божественного

Разумное

мышление

освобождает божественную сущность от ее случайной формы и, в противоположность не постигнутой в понятии мудрости хора, высказывающего всевозможные нравственные изречения и признающего множество законов и определенных понятий долга и права, возвышает их до простоты идей

прекрасного

и

доброго

. — Движение этой абстракции есть сознание диалектики, присущей этим максимам и законам, и в силу этого — сознание исчезновения абсолютной значимости, в которой они выступали до сих пор. Так как исчезает случайное определение и поверхностная индивидуальность, сообщаемые представлением божественным существенностям, — со стороны

природной

у них остается еще лишь нагота их непосредственного наличного бытия; они — облака, исчезающий туман, как и те представления

[39]

. После того как по своей

мысленной

существенности они превратились в

простые

мысли о

прекрасном

и

добром

, их можно наполнить любым содержанием. Сила диалектического знания отдает определенные законы и максимы поведения на произвол удовольствию и легкомыслию совращенной, тем самым, молодежи, а боязливой и заботливой старости, сосредоточившейся на мелочах жизни, дает в руки оружие для обмана. Чистые мысли о прекрасном и добром являют, таким образом, комическое зрелище, состоящее в том, что благодаря освобождению от мнения, которое содержит их определенность как содержание и их абсолютную определенность, устойчивость сознания, они становятся пустыми и в силу именно этого — игрой мнения и произвола случайной индивидуальности.

(γ) Единичная самость, достоверно знающая себя как абсолютную сущность

Здесь, стало быть, бессознательная прежде судьба, состоящая в пустом покое и забвении и отделенная от самосознания, соединена с ним.

Единичная самость

есть негативная сила, благодаря которой и в которой исчезают как божества, так и их моменты, налично сущая природа и мысли об ее определениях; в то же время она не есть пустота исчезновения, а содержится в самом этом ничтожестве, остается у себя и есть единственная действительность. Художественная религия завершилась в ней и полностью ушла обратно в себя. Благодаря тому, что именно единичное сознание в достоверности себя самого проявляется как эта абсолютная сила, последняя потеряла форму чего-то

представленного

, вообще отделенного от сознания и ему чуждого, — каковы были статуи, а также живая прекрасная телесность или содержание эпоса и силы и лица трагедии; — точно так же единство не есть

бессознательное

единство культа и мистерий; подлинная самость актера совпадает с его личиной, равно как и зритель, который полностью осведомлен о том, что ему представляют, и видит самого себя изображенным в игре. Это самосознание созерцает то, что все, принимающее в противоположность ему форму существенности, внутри его, напротив, растворяется и предоставлено его мышлению, наличному бытию и действованию; — это есть возвращение всего всеобщего в достоверность себя самого, которая тем самым есть такое полное бесстрашие перед лицом всего чуждого и такое отсутствие существенности во всем чуждом, а также благополучие и благоденствие сознания, каких вне этой комедии уже не найти.

C. Религия откровения

Через художественную религию дух из формы

субстанции

перешел в форму

субъекта

, ибо эта религия

создает

форму субъекта и выявляет, таким образом, в нем

действование

или

самосознание

, которое лишь исчезает во внушающей страх субстанции и не постигает само себя в уповании. Это вочеловечение божественной сущности начинается со статуи, которой присуща лишь

внешняя

форма самости, а

«внутреннее»

, деятельность вочеловечения, находится вне этой формы; в культе же обе стороны слились воедино, в результате художественной религии это единство, завершившись, перешло одновременно также в крайний термин самости; в духе, который в единичности сознания вполне достоверно знает себя, увязла вся существенность. Положение, которым выражено это легкомыслие, гласит:

самость есть абсолютная сущность

; сущность, которая была субстанцией и в которой самость была акцидентальностью, низведена до предиката, и дух потерял свое

сознание

в

этом самосознании

, которому ничто не противостоит в форме сущности.

1. Предпосылки для понятия религии откровения

Это положение:

самость есть абсолютная сущность

, как ясно само собою, относится к не-религиозному, действительному духу; припомним, каково то его формообразование, которое его выражает. В то же время в нем будет содержаться то движение и тот поворот духа, который низводит самость до предиката и возводит субстанцию до субъекта. И притом не так, что измененное положение делает субстанцию субъектом

в себе

или

для нас

, — или, что то же самое, восстанавливает субстанцию так, что сознание духа отводится назад к своему началу, к естественной религии, — а так, что этот поворот осуществляется

для самого самосознания

и

через само самосознание

. Так как последнее отказывается от себя сознательно, то оно сохраняется в своем отрешении и остается субъектом субстанции, но и отрешившись от себя, оно в то же время обладает сознанием этой субстанции; иными словами, так как благодаря своему пожертвованию оно

порождает

субстанцию в качестве субъекта, последний остается его собственной самостью. Если в обоих положениях, в положении первой субстанциальности исчезает только субъект, а во втором субстанция есть только предикат, и, следовательно, обе стороны в каждом положении имеются налицо, обладая противоположной друг другу неравной ценностью, — то этим достигается то, что происходит объединение одной природы с другой и их взаимное проникновение, в котором обе, обладая равной ценностью, в такой же мере

существенны

, в какой они суть также только

моменты

; таким образом, в силу этого дух в такой мере есть

сознание себя

в качестве своей

предметной

субстанции, как и простое остающееся внутри себя

самосознание

.

Художественная религия принадлежит нравственному духу, который, как мы видели выше, пропадает в

правовом состоянии

, т. е. в положении:

самость как таковая, абстрактное лицо есть абсолютная сущность

. В нравственной жизни самость увязла в духе своего народа, она есть

осуществленная

всеобщность.

Простая

же

единичность

поднимается из этого содержания, и ее легкомыслие очищает ее до [юридического] лица, до абстрактной всеобщности права. В последней потеряна

Но эта самость благодаря своей пустоте предоставила свободу содержанию; сознание только

Несчастное самосознание знает, как обстоит дело с действительной значимостью абстрактного лица, и равным образом — со значимостью его в чистой мысли. Оно знает, что такая значимость, напротив, есть полная потеря; оно само есть эта сознающая себя потеря и отрешение от своего знания о себе. — Мы видим, что это несчастное сознание составляет противовес и довершение внутренне (in sich) совершенно счастливого, комического сознания. В последнее уходит обратно вся божественная сущность, или: оно есть совершенное

Таким образом, в правовом состоянии нравственный мир и религия его потонули в комическом сознании, и несчастное сознание есть знание

2. Простое содержание абсолютной религии: действительность вочеловечения бога

У этого понятия две стороны, которые выше представлены как два обращенных положения; одно гласит, что

субстанция

отрешается от себя самой и становится самосознанием, а другое, наоборот, что

самосознание

отрешается от себя самого и делает себя вещностью или всеобщей самостью. Обе стороны таким образом встретились, и благодаря этому возникло их истинное соединение. Отрешение субстанции, ее превращение в самосознание выражает переход в противоположное, бессознательный переход

необходимости

, или выражает то, что она

в себе

есть самосознание. Наоборот, отрешение самосознания выражает то, что оно

в себе

есть всеобщая сущность, или, — так как самость есть чистое для-себя-бытие, которое в своей противоположности остается у себя, — оно выражает то, что как раз

для него

субстанция и есть самосознание и именно в силу этого — дух. Об этом духе, который покинул форму субстанции и вступает в наличное бытие в форме самосознания, можно поэтому сказать, — если пользоваться отношениями из области естественного рождения — что у него есть

действительная мать

, но

в-себе

— сущий отец; ибо

действительность

или самосознание, с одной стороны, а

в-себе

[-бытие] как субстанция — с другой, суть оба момента его, благодаря взаимному отрешению которых, когда каждый из них превращается в другой, он вступает в наличное бытие как это их единство.

(α) Непосредственное наличное бытие божественного самосознания

Поскольку самосознание односторонне постигает только

свое собственное

отрешение, — хотя, следовательно, его предмет есть уже для него и как бытие, и как самость, и хотя оно знает всякое наличное бытие как духовную сущность — постольку для него тем не менее еще не открылся истинный дух, поскольку бытие вообще или субстанция, с своей стороны, точно так же

в себе

не отрешилась от себя самой и не стала самосознанием. Ибо в таком случае всякое наличное бытие только

с точки зрения сознания

есть духовная сущность, а не само в себе. Дух таким образом только внушен наличному бытию; это внушение есть

экзальтированность

, которая приписывает иной внутренний смысл как природе, так и истории, как миру, так и мифическим представлениям прежних религий, — иной смысл, нежели тот, в каком они непосредственно представились сознанию в своем явлении, и, что касается религий, иной смысл, нежели тот, какой видело в них самосознание, религиями которого они были. Но это значение есть заимствованное значение и есть облачение, которое не покрывает наготы явления и не приобретает веры и уважения, а остается ночным мраком и собственным экстазом сознания.

Для того, следовательно, чтобы это значение предметного не было голым воображением, оно должно быть

в себе

, т. е. оно должно,

во-первых

, возникнуть для сознания из

понятия

и раскрыться в своей необходимости. Так в силу своего необходимого движения знающий себя самого

дух

возник для нас через познавание

непосредственного сознания

или сознания

сущего

предмета. Это понятие, которое, будучи непосредственным, для своего сознания имело также форму

непосредственности

, сообщило себе, во-вторых, форму самосознания

в себе

, т. е. согласно именно необходимости понятия, — это понятие в качестве

бытия

или

непосредственности

, которая есть бессодержательный предмет чувственного сознания, отрешается от себя самого и для сознания становится «я». — Но

непосредственное «в себе»

или сама

сущая необходимость

отличается от

мыслящего «в себе»

или

познавания необходимости

Сообщение абсолютным духом себе формы самосознания

(β) Завершение понятия высшей сущности в тождестве абстракции и непосредственности единичной самостью

Это вочеловечение божественной сущности, или то обстоятельство, что она по существу и непосредственно имеет форму самосознания, составляет простое содержание абсолютной религии. В ней сущность знают как дух, или: эта религия есть сознание духа о том, что он дух. Ибо дух есть знание себя самого в его отрешении от себя, сущность, которая есть движение, направленное на то, чтобы она в своем инобытии сохраняла равенство себе самой. Но это есть субстанция, поскольку последняя в своей акцидентальности рефлектирована точно так же в себя, не равнодушна к инобытию как к чему-то несущественному и, следовательно, находящемуся в чем-то чуждом, а существует в нем

внутри себя

, т. е. поскольку она есть

субъект

или

самость

. — Вот почему в этой религии божественная сущность дана в

откровении

(ist geoffenbart). Ее откровение (Offenbarsein) состоит явно (offenbar) в том, что знают, что она такое. Но ее знают именно потому, что ее знают как дух, как сущность, которая по существу есть

самосознание

. — Для

сознания

в его предмете тогда есть нечто тайное, когда предмет для него есть нечто

иное

или

чуждое

и когда оно не знает, что он есть

оно само

. Эта тайность исчезает, когда предмет сознания есть абсолютная сущность как дух, ибо при этом условии предмет выступает в своем отношении к сознанию как

самость

; т. е. сознание непосредственно знает в нем себя, или: оно в нем дано себе как откровение. Оно само дано себе как откровение только в собственной достоверности себя; указанный предмет его есть

самость

, но самость не есть что-либо чуждое, а есть нераздельное единство с собою, непосредственно всеобщее. Она есть чистое понятие, чистое мышление или

для-себя-бытие

, которое непосредственно есть

бытие

и тем самым

бытие для другого

, и в качестве этого

бытия для другого

оно непосредственно возвращается в себя и есть у себя самого; оно, следовательно, есть то, что подлинно и единственно дано как откровение. Благое, справедливое, святое, творец неба и земли и т. д. суть

предикаты

некоторого субъекта, всеобщие моменты, которые в этом пункте имеют свою опору и суть только в возвращении сознания в мышление. — Когда

Таким образом, здесь в самом деле сознание или способ, каким сущность есть для самой себя, ее формообразование, равно самосознанию ее; это формообразование само есть некоторое самосознание; оно, следовательно, есть в то же время

(γ) Спекулятивное знание как представление общины в абсолютной религии

Это непосредственное наличное бытие в то же время не единственно и только непосредственное сознание, а оно есть религиозное сознание; непосредственность нераздельно имеет значение не только некоторого

сущего самосознания

, но и чисто мысленной или абсолютной

сущности

. То, что мы сознаем в нашем понятии, т. е. что

бытие

есть

сущность

, сознается религиозным сознанием. Это

единство

бытия и сущности,

мышления

, которое непосредственно

есть наличное бытие

, в такой же мере есть

непосредственное

знание

этого религиозного сознания

, как оно есть и его

мысль

или

опосредствованное

знание; ибо это единство бытия и мышления есть самосознание и само обладает

наличным

бытием, или

мысленное

единство имеет в то же время и эту форму того, что есть оно. Бог, стало быть,

дан

здесь в

откровении

таким, как

он есть; он наличен

так, как он есть в себе; он наличен в качестве духа. Бог достижим единственно в чистом спекулятивном знании и есть только в нем и есть только оно само, ибо он есть дух; и это спекулятивное знание есть знание религии откровения. Спекулятивное знание знает его как

мышление

или как чистую сущность, а это мышление — как бытие и как наличное бытие, и наличное бытие — как негативность себя самого, следовательно, как самость, «эту» и всеобщую самость; именно это знает религия откровения. — Надежды и чаяния предшествующего мира стремились единственно к этому откровению: к тому, чтобы созерцать, что такое абсолютная сущность, и к тому, чтобы найти в ней себя, — эта радость созерцания себя в абсолютной сущности возникает для самосознания и охватывает весь мир; ибо самость есть как раз дух, простое движение указанных чистых моментов, выражающее то, что сущность знают как дух благодаря тому лишь, что она созерцается как

непосредственное

самосознание.

Это понятие духа, который сам знает себя как дух, само есть непосредственное понятие и еще не развито. Сущность есть дух, или она явилась, она предмет откровения; это первое откровение само

непосредственно

; но непосредственность есть точно так же чистое опосредствование или мышление; поэтому она в самой себе как таковой должна это выразить. — При более точном рассмотрении этого дух в непосредственности самосознания есть

Итак, этот единичный человек, в качестве которого абсолютная сущность есть предмет откровения, в себе как единичный совершает движение

Но

Эта

3. Развитие понятия абсолютной религии

Дух есть содержание своего сознания прежде всего в форме

чистой субстанции

, или: он есть содержание своего чистого сознания. Эта стихия мышления есть нисходящее движение к наличному бытию или к единичности. Средний термин между ними — это их синтетическая связь, сознание иностановления или процесс представления как таковой. Третий момент есть возвращение из представления и инобытия или стихия самого самосознания. — Эти три момента составляют дух; его расщепление в представлении состоит в том, чтобы быть

определенным

образом; но эта определенность есть не что иное, как один из его моментов. Его обстоятельное движение, стало быть, в том, что он простирает свою природу в каждом из своих моментов как в некоей стихии; так как каждый из этих кругов завершается внутри себя, то эта его рефлексия в себя есть в то же время переход в другой круг.

Представление

составляет средний термин между чистым мышлением и самосознанием как таковым и есть лишь

одна

из определенностей; но в то же время, как оказывается, характерная черта представления — быть синтетической связью — распространяется на все эти стихии и есть их общая (gemeinschaftliche) определенность.

Само содержание, подлежащее нашему рассмотрению, отчасти уже встречалось нам в виде представления

несчастного

и

верующего

сознания, но и в первом оно встречалось в определении содержания,

порождаемого

из сознания и

страстно желаемого

, в каковом содержании дух не может найти ни удовлетворения, ни покоя, потому что он еще не есть

в себе

или потому что он еще не составляет своего содержания в качестве своей

субстанции

; во втором, напротив, содержание рассматривалось как лишенная самости

сущность

мира или как по существу

предметное

содержание процесса представления, — процесса представления, ускользающего от действительности вообще и потому не обладающего

достоверностью самосознания

, которая отделяется