«Я почему-то должен рассказать о том...»: Избранное

Гершельман Карл Карлович

Высоко ценимый современниками Карл Карлович Гершельман (1899–1951), русский эмигрант, проживавший в Эстонии и Германии, почти неизвестен читателю дней. Между тем это был разносторонне талантливый человек — литератор и художник, с успехом выступавший как поэт, прозаик, драматург, критик, автор философских эссе, график и акварелист. В книге, которую Вы держите в руках, впервые собраны под одним переплетом стихи, миниатюры, рассказы, пьесы, эссе, литературно-критические и историко-литературные статьи К. К. Гершельмана, как ранее публиковавшиеся на страницах давно ставших раритетами газет и журналов, так и до сих неопубликованные (печатаются по автографам, хранящимся в архиве писателя).

КАРЛ ГЕРШЕЛЬМАН. «Я ПОЧЕМУ-ТО ДОЛЖЕН РАССКАЗАТЬ О ТОМ…». Избранное

Сергей Исаков. Многоликий К.К. Гершельман. Очерк жизни и творчества

Имя Карла Карловича Гершельмана мало что говорит современному русскому читателю. Между тем это был интереснейший человек, оставивший заметный след в литературе и искусстве Русского зарубежья 1920-1940-х годов. Он был одновременно и писателем, и художником, при этом удивительно многоликим и неординарным. К. К. Гершельман выступал и как поэт (пожалуй, именно в этой области он добился наибольшей известности), и как прозаик, и как драматург, и как детский писатель, и как литературный критик, и, наконец, как автор историко-литературных статей и эссе. Столь же многогранен К. К. Гершельман как художник. Он был графиком и акварелистом, занимался иллюстрацией книг и рисовал театральные декорации. В дополнение ко всему этому К. К. Гершельман был интересным мыслителем, и хотя он не считал себя философом, но создал свою философскую систему, которую обобщил в так и не вышедшем в свет труде «Философия 1/4 часа».

Нельзя сказать, что К.К. Гершельман был неизвестен в литературных кругах русской эмиграции. Не случайно В.С. Варшавский в своей книге «Незамеченное поколение» назвал Гершельмана в числе авторов, получивших «общеэмигрантскую известность»

[1]

. В высшей степени показательно, что стихотворения К. К. Гершельмана входили почти во все сводные антологии эмигрантской поэзии, начиная с «Якоря» 1936 года и «На Западе» 1953 года (одна из первых послевоенных антологий) и кончая аналогичными сборниками, вышедшими в России в 1990-е годы («Вернуться в Россию — стихами», четырехтомная «Мы жили тогда на планете другой…»). И это при всем том, что произведения Гершельмана никогда не выходили отдельными изданиями! Более того, можно говорить об использовании опыта Гершельмана другими поэтами Русского зарубежья. Так, Ю.П. Иваск признавался, что идея его известной поэмы «Играющий человек» («Homo ludens») подсказана именно Гершельманом

[2]

.

И все же ныне К.К. Гершельман действительно относится к числу малоизвестных даже в кругах специалистов авторов. Причин этого много. При жизни Гершельман печатался очень мало: в печати появилось немногим более десятка его стихотворений и менее десятка его миниатюр и рассказов. К тому же они были опубликованы, за малым исключением, в изданиях, не имевших широкого распространения. Вообще писателям с периферии Русского зарубежья, особенно молодым, чей творческий путь начинался уже в эмиграции, — а обосновавшийся в Эстонии К. К. Гершельман относился именно к их числу, — очень трудно было пробиться в «большую литературу».

Затем, в течение десяти лет, в период Второй мировой войны и в первые послевоенные годы, К.К. Гершельман, проживавший в Германии, вообще не имел возможности печататься. Публикация его произведений возобновилась усилиями Ю.П. Иваска и Т.А. Пахмусс после смерти Гершельмана в 1951 г. Но опять же эти публикации разбросаны по разным, порою труднодоступным не только широкому читателю, но и исследователям-литературоведам изданиям. Сами эти публикации в ряде случаев неудовлетворительны в текстологическом отношении, в них немало искажений, откровенных ошибок и пропусков в тексте. К тому же многие произведения К.К. Гершельмана до сих пор остаются вообще неопубликованными. В архиве писателя мы насчитали около сорока таких произведений в стихах и прозе.

СТИХОТВОРЕНИЯ

Расстрел. Из гражданской войны [89]

«Мы к этому дому, и к этой постели…» [90]

«Не напрасно загорелось золотое…» [91]

«Я почему-то должен рассказать о том…» [92]

«Этот мир, где Пушкин и Шекспир…» [93]

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПРОЗА

МИНИАТЮРЫ

Аруна и Харидаза. Индийская сказка [126]

Худ и наг сидит у дороги нищий Аруна.

Худ и наг сидит у дороги нищий Харидаза.

Ветер веет по дороге, посыпает пылью Аруну.

Веет, вьется, забивает глаза Харидазе.

В одном из соседних миров [127]

В одном из соседних миров, именно в том, где одиннадцать солнц и поэтому нет теней совершенно, случилось событие: вернулся дядя Петя из путешествия. Дети выпорхнули в переднюю, радостно хлопая крылышками, даже мама прилетела встречать. Дядя имел изумительный вид: в полосатых штанах и под зонтиком. Было ясно с первого взгляда: побывал, действительно, в странах диковинных.

Все уселись в столовой. Вокруг стола, но без лампы: ламп не нужно в мире, где одиннадцать солнц.

— Я побывал в страшной и далекой вселенной, — рассказывал дядя Петя, кушая свой любимый салат из фиалковых лепестков, — в том удивительном мире имеются тени. Даже не тени: можно сказать, весь этот мир — сплошная тень, темнота. Только редко-редко мелькают светлые точки: их называют звездами на варварском языке того мира. Представьте себе: темнота величиной с эту комнату, света же в ней — ну, может быть, на булавочный кончик…

Сестра, не лучше ли увести самых маленьких. Им еще рано слышать подобные вещи…

Самое важное [128]

В поисках самого важного — бродим. Женщины, деньги. Слава, стихи, философия, книги. Ницше и Рильке, Достоевский, Бердяев. Поцелуи, политика, служба. Важно всё это? Важно. Но вот…

Но вот начнем умирать. Оглянемся, вспомним. Что вспомним? Должно быть, самое важное. Что же именно?

Вспомним: в детстве лазил на дерево. Шершавая ветка между ногами, подошва зудит, особое ощущение высоты под подошвой. Река в стороне, баржа плывет по реке…

Или другое: улица, ночь. Пустынно, дома, фонари. И очень отчетливо: стук собственных каблуков в тишине. Раз-раз, раз-раз.

Самоубийца и звезды [129]

Самоубийца сидел у окна. Звезды, балансируя на карнизе, его умоляли:

— Брось глупости, не убивай нас, миленький. Мы бежали, бежали — такая даль! такой холод! — совсем закоченели в пути. Ты представить себе не можешь, до чего скучно и пусто в нашем заброшенном мире: бегаешь, ищешь десятками лет, пока, наконец, набежишь на что-нибудь твердое. А набежишь — видишь: черная земля, глупая, мертвая; мы светим, а она и не смотрит. Ударишься с размаху лбом о мостовую, или, скажем, о железный карниз — что останется? Представить страшно — с такой скоростью и о железный карниз. Целыми сотнями, бедные, гибнем. Это только нам, нескольким, повезло: прибежали и прямо в тебя. Удача на редкость — мягко, уютно, тепло. Отогрелись и засветились во всю. Только ты, только ты! Собственно говоря, для тебя специально и бегаем, иначе какой был бы толк? Единственный шанс на взаимность.

И вот уже стало налаживаться — познакомились с тобой, подружились. Когда вдруг ты надумал такое… А мы-то куда ж? Что с нами будет? нас пожалей!

— Всё это, согласитесь, — ваше частное дело, возразил самоубийца сухо: — светитесь или нет — меня не касается. Я вам не ночлежка и не дом свиданий. Поищите для флирта другого — не мало желающих.

Художник [130]

Толстая дама, девица средних лет и господин в пальто с каракулевым воротником остановились перед группой работ одного из художников выставки. Дама сказала:

— Вот опять. Как скучно. Эти теперешние художники! Во-первых, ничего не понять, а если и поймешь, то как скучно. Ну, вот этот: какие-то бутылки, потом деревянные коробки, потом опять бутылки. Кому нужны эти бутылки, я не понимаю. Или здесь, портрет — выбрал бы по крайней мере хорошенькую, а то совсем желтая и скулы. А вы как находите, дорогая?

— По-моему, это ужасно, — ответила девица. — Именно ужасно, я не могу подобрать другого слова. Этот портрет… Посмотрите, лицо как будто из картона или наклеено. Нет, даже не из картона, а — посмотрите — совсем пустое, как будто только снаружи, а внутри ничего нет. Я не могу как следует этого выразить. И бутылки — прямо-таки жуткое впечатление. Такие бутылки можно увидеть только сидя в сумасшедшем доме или могут присниться, на самом деле разве бывают такие бутылки? Ужасно.

Господин сдержанно заступился:

РАССКАЗЫ

Коробка вторая. Фантастический рассказ [137]

I

Обои — светло-зеленые. Вдоль потолка — кайма: орнамент из цветов. Отдаленно напоминают ромашку. Зеленый или синий? — Штора затянута, не разберешь. За окном, видимо, солнце; весь правый угол шторы матово светится. И тень: ветка качается, листья широкие, пятилопастные; каштан. Один лист бьется, бьется; словно рука — ударилась пальцами обо что-то и машет, боль стряхивает. Ткань шторы — серо-желтая; ниточная сеть немного видна.

— Ну, как? Больно?

— Теперь не больно. Кажется, скоро уже.

Девочка Надя [138]

Автобус задавил таксика Тяпку. Тяпка глупый: надо ему лаять, выбегать на улицу — вот и допрыгался.

А было больно. Сосчитайте: кузов автомобиля, колеса, машина; кроме того: шофер и кондукторша, человек шесть пассажиров. Все большие, тяжелые, взрослые — все на Тяпку, маленького. Два раза подряд: сперва передним колесом, потом — еще тяжелее — задним. Кряк-кряк. Что от Тяпки останется?

Сперва Тяпка думал: пройдет. Метался с боку на бок, кружился по мостовой. Тряхнуть хорошенько — боль отскочит. Но куда уж! Все ребра помешались. Тяпка затих. Следовало бы еще, конечно, пожить, но сил нет как больно. Что оставалось? Поглядел Тяпка, сконфуженно пискнул: «Не могу больше». И умер.

Надина мама вышла: полицейский. На руках — рыженький, зубы оскалены. Тяпка? Ах, глупый!

Встреча [139]

Под ногами — мелкие, гладкие, пестро-серые камешки берега. Слева — море, справа — обрыв. Обрыв невысокий, сажени три, глинистый, промятый тропинками. Сине-коричнев на желтом закате. По мере того, как двигаешься вперед, солнце то вспыхивает в просветах обрыва, то прячется снова.

Тень от обрыва захватывает и воду у берега. Дальше море сиренево. Волны тихи, вечерне-упруго, без пены оплескивают полого сползающий берег. Отбегают струисто по камням, шурша и журча.

В море — из гавани выходящее судно. Большое, двухмачтовое — бриг. Слабый крен на левый борт, полощут паруса. Под итальянским флагом. Видимо, на Константинополь пошло.

— Вот, князь, и наше знаменитое Черное. Хотя, по-моему, море как море, ничего особенного. Не хуже и не лучше Балтийского.

Переход [142]

Почему она привязалась именно ко мне? Я знал ее очень мало: года три тому назад мы жили по соседству на даче, несколько раз играли в волейбол, встречались на пляже — всегда в большой компании. Один вечер, правда, были немного влюблены друг в друга, после пикника, оба навеселе — обыкновенный дачный флирт. Я даже не знаю, отчего она умерла. На ее похоронах я не был.

Явилась она ко мне в первую же ночь после того, как я узнал о ее смерти. Я проснулся среди ночи, она сидела возле меня на кровати — боком ко мне, наклонившись вперед, упершись локтями в колени и подперев кулаками лицо. Вид у нее был рассеянный. Казалось, она забрела сюда совершенно случайно и меня не замечала. Хотя в комнате было почти темно, я сразу узнал ее. Я хорошо помнил, что она мертвая, боялся ее и боялся, что она заметит меня, поэтому лежал, не шевелясь, и молча слушал ее болтовню. Она говорила быстро, невнятно, часто останавливаясь, неопределенно уставившись взглядом в ножку ближайшего стула.

— Надо купить материю на платье, — бормотала она, — и ничего не сделано. Все в последнюю минуту, все в последнюю минуту. И эти полоски тебе, Нина, совсем не к лицу, надо было с узором. Ах, я такие славные видела сегодня у Прокофьева…

Она помолчала, грызя синеватый ноготь и мрачно глядя перед собой. Потом продолжала:

Кристаллы [143]

Лучевой снаряд прямого сообщения Вега-Канопус небывалой электромагнитною бурей был отброшен на север. Вместо привычной Альфы Центавра в телескопе снаряда лежала тусклая звезда грязно-жёлтого цвета, окруженная восемью небольшими планетами. Капитан снаряда вел наблюдение.

Капитан был видный красивый мужчина двух-трех футов ростом, чешуйчатый, с острою мордочкой и шестью волосатыми лапками. На нем был лазурный мундир — светлые пуговицы, капитанские галуны на шести рукавах. Под черною мордочкой пестрел изящным бантиком галстук. Интересны были глаза: красноватые, выпуклые, как у улитки, на длинном и гибком стебле.

Капитан лениво вертел телескоп. Центральное светило не представляло для него интереса. Обыкновенная небольшая звезда в предпоследней стадии затуханья. Капитан обозревал ее спутников. Под ним расстилалась поверхность одной из планет, самой крупной из имеющихся в этой системе.

Как известно, телескопы жителей Веги отличаются небывалой силой. Поверхность казалась лежащей в каких-нибудь двух километрах от глаза. Однообразная пустая равнина, слабо светящаяся, сплошь состоящая из расплавленной лавы. Вздувались пузыри, колебались и лопались. Тяжелой волной расходились круги, как от упавшего камня. С цоканьем закручивались большие воронки. То там, то здесь взлетали огненные фонтаны, расплывались высокою дымною пальмой.

ДРАМАТУРГИЯ

Божественная комедия [156]

Подвал. В глубине, посередине — стол. На нем — лампа. За столом слева — чиновник, справа — доктор. Посередине, en face*, — пастор. Справа на авансцене — группа понурых людей гуськом, человек десять. Слева — круглая дыра в полу, метр в диаметре. Возле нее — палач. До пояса гол, бритая голова, плоское лицо, могучий затылок. В руке — не то булава, не то большой пестик от ступы.

Два помощника волокут к нему человека из группы справа. Человек тупо упирается. Ставят перед дырой.

[* Прямо, напротив (фр.)]

Чиновник. Имя? Фамилия?

Ванька-Встанька. Лубок. Пьеса для кукольного театра [157]

Участвуют:

1. Ванька.

2. Танька.

3. Царь.

ФИЛОСОФСКАЯ ЭССЕИСТИКА

О «Царстве Божием» [158]

I. Царство Божие внутри нас

«Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут:

вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть.

(Св. Евангелие от Луки 17:20,21)

1. Умирая, мы возвращаемся туда, откуда пришли, возвращаемся в вечность. Но где же мы сейчас находимся, как не в той же вечности? Вступая в мир, мы продолжаем оставаться в вечности, так же просто, как перейдя из одной комнаты в другую, продолжаем оставаться в квартире, к которой эти комнаты принадлежат. Земная жизнь нисколько не удаляет нас от вечности, так же, как земная смерть нисколько нас к ней не приближает.

Бог, мир и я [162]

Бог — внутренняя активность, как пружина, распирающая мир и разворачивающая его в бесконечность.

Бог — атом, который, бессчетно повторяя самого себя, создает мир.

Мир — дерево, я — его ветвь, Бог — семя, из которого разрастается и дерево, и все его ветви. Путь к семени из любой точки дерева одинаково короток: сама эта точка уже и есть разросшееся семя.

Мир — растущий Бог, Бог — то, что растет миром.

Об игре [163]

Что хуже, что лучше — сухие, черные губы у самой воды — Тантал, или губы сухие от жажды — в воде — Суламифь? (Из разговора)

[164]

. Но если мой собеседник сомневается, то пусть спросит у Тантала и Суламифи — не хотят ли они поменяться ролями.

Гегель боялся «дурной бесконечности». Но ведь может быть и «хорошая бесконечность». Тантал — «дурная бесконечность», «ад»; Суламифь с ее страстью — «хорошая бесконечность», «рай». Суламифь изнемогает. Отчего? Конечно, не от муки, а от блаженства.

«Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви»

[165]

. Суламифь хочет растянуть мгновение, а не остановить, хочет «хорошей бесконечности», а не смерти.

Суламифь не может не нацеловаться? Так что же, тем лучше!

О бессмертии [167]

Я умираю, но между мною и миром еще не все покончено. Что-то остается между нами недоговоренным. Мы должны еще встретиться для последнего, исчерпывающего объяснения.

Мир так же тоскует, разлучаясь со мной, как я, разлучаясь с ним. Звезды хотят, чтобы ими любовались, а разве они дали мне сделать это вдосталь?

Сколько стихов мог бы еще написать Пушкин, сколько стран завоевать Юлий Цезарь, сколько женщин полюбить Казанова! Неужели все это так и останется навсегда неосуществленным? Такие возможности — и не использовать!

«Почему ты хочешь бессмертия?» — спросил Плутон Орфея. — «Потому что я еще не спел всех песен, какие мог бы спеть».

«Тон» мира [168]

Приступая к работе в любой отрасли искусства (литературе, живописи, музыке), очень важно сразу добиться верного тона, которым и определяется всё дальнейшее звучание задуманного произведения.

Понятие «тона» ближе всего стоит к понятию «идеи» (не в строго философском, а скорее общежитейском значении этого слова), но более неуловимо и вместе с тем более точно. «Тон» совмещает определенность звучания данного произведения с неограниченностью его возможного разворачивания.

Идея в общих чертах предусматривает содержание рождающегося произведения, но еще не входит в детали; она может быть изменена, дополнена. Тон, однажды взятый, абсолютно неизменен; он с полной точностью предусматривает характер, оттенок каждой будущей детали и вместе с тем даже не интересуется ее возможным содержанием.

Первоначально тон определяет произведение, скорее, отрицательно: он определяет не то, что должно войти в произведение, а то, что в него войти не смеет. Разворачивая произведение, художник должен чувствовать, остается ли оно неизменным по тону, не нарушается ли основной тон. Таким образом, разворачивание может быть неопределенно-широким, но его направление строго предопределено.