Сара Дейн

Гэскин Кэтрин

Героиня романа — молодая, красивая, умная девушка, дочь образованного, но опустившегося человека, потеряв отца, остается совсем одна, без средств к существованию. Не в силах вынести унижений в доме, где ей пришлось служить прислугой, обманутая любимым, она решает бежать в Лондон, но ее арестовывают и обвиняют в воровстве. И вот она в толпе ссыльных плывет в Новый Южный Уэльс, где ей предстоит провести семь долгих лет. И тут внезапно ей представляется возможность вырваться из кошмара, в который она попала, и начать новую жизнь…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава ПЕРВАЯ

I

«Я воскресение и жизнь, возгласил Господь, верующий в меня и после смерти своей…»

В толпе, заполнившей палубу «Джоржетты», почти никто не двигался. Все слушали слова погребальной службы; людей, казалось, заворожило бесстрастное спокойствие голоса капитана. Лишь наиболее любопытные проталкивались вперед, чтобы лучше рассмотреть сверток из парусины, зашитый суровыми нитками и слегка прикрытый британским флагом.

Дело происходило июньским днем 1792 года. «Джоржетта» — двухпалубное судно с шестьюдесятью четырьмя пушками на борту, принадлежавшее Ост-Индской компании, — десять дней назад покинуло Рио и направлялось в Кейптаун. После Кейптауна, согласно приказу, должно было повернуть на юг, в Антарктический океан, а затем, взяв восточнее, следовать курсом, которым до него шли лишь несколько кораблей. Пунктом назначения было поселение, основанное четыре года назад на берегу Порт-Джексона, в новой колонии Южного Уэльса. В то время оно почти не было известно под своим нынешним именем Сидней; а названием, которое гремело во всех судебных залах и тюрьмах Англии, было Ботани-Бей. Это поселение было страшным местом, предназначенным для размещения лиц, которых не могли вместить тюрьмы метрополии: оно являло собой тюрьму, бегство из которой было невозможно, а надежда хоть когда-нибудь вернуться в Англию — напрасной. «Джоржетта» предназначалась для перевозки узников, и мысль о Ботани-Бей сверлила мозг почти всех, кто молча слушал речь капитана.

«Человек, рожденный женщиной, недолго пребывает на земле…»

Эти люди, окружавшие прикрытую флагом парусину, представляли странное зрелище. По всему судну — на верхней палубе, на юте и на полуюте — были расставлены в четком порядке босоногие и грязные члены команды; лица их, как и полагалось, отражали торжественность момента, хотя этот парусиновый сверток совершенно ничего для них не значил. Один или два, ради торжественности момента, заплели свои жирные волосы в косички, что придало им гораздо более благообразный вид по сравнению с их товарищами. Все они были немыты, что мог уловить не только глаз, но и нос.

II

С той же готовностью, что и остальные члены компании, Эндрю принял приглашение капитана Маршалла отобедать с ним по окончании похоронной церемонии. Это внесло приятное разнообразие в их монотонный распорядок, и они были благодарны капитану: подобные совместные трапезы за капитанским столом, продолжительные и довольно шумные, были хорошей компенсацией за однообразие застолий в кают-компании. Он откинулся на стуле, слегка осоловевший, довольный, и наблюдал за сидевшим напротив человеком, пассажиром Джеймсом Райдером. Райдер был до этого преуспевающим фермером в Восточной Англии, а теперь по совершенно необъяснимой причине решил вдруг поселиться в Новом Южном Уэльсе и вести там фермерское хозяйство. Эндрю про себя подумал, что это характеризует его как человека невероятно эксцентричного, хотя внешне он выглядел вполне нормальным. Он был типичным представителем своего класса: носил прекрасно скроенную одежду и безупречное белье. Хорошенькую хрупкую жену Райдера также пытались уговорить присоединиться к трапезе, но испытание, которому она подверглась во время церемонии на палубе в то утро, слишком утомило ее, и она отправилась прямо в каюту. За столом также отсутствовали интендант Хьюлет и юный лейтенант Робертс, четвертый помощник.

Была середина дня, и застолье еще продолжалось. Они сытно поели, мадера была хороша и недостатка в ней не было. Настроение у них было приподнятое, хотя разговор уже второй раз обратился к той сцене, которую они наблюдали в полдень.

Судовой врач Брукс обратился к Райдеру:

— Боюсь, сэр, что ваша супруга будет испытывать большое неудобство в связи с утратой прислуги. Крайне неудачно…

Райдер кивнул в знак согласия:

Глава ВТОРАЯ

I

Эндрю не удавалось преодолеть чувства брезгливости каждый раз, когда он был вынужден посещать помещения, где содержались ссыльные. Он вызвал морского сержанта для сопровождения и быстро спустился по трапу, пытаясь взять себя в руки перед предстоящим тяжелым испытанием. Служба в морском флоте приучила его не раскисать ни при каких обстоятельствах, но здесь было нечто иное. Здесь речь шла о человеческом грузе, транспортировавшемся в условиях, худших, чем для скота, — больше того, о скоте заботились как о чем-то, представляющем ценность, а смерть ссыльного ни для кого не имела ни малейшего значения. Когда он достиг орудийной палубы, где содержались заключенные, до него долетел сумбурный гул голосов, среди которых выделялись над более низкими мужскими голосами пронзительные женские. Он почувствовал, как все его тело щекочет выступивший пот, и его отчаянно потянуло повернуть назад и взобраться по трапу наверх.

Он ни с кем не делился своими мыслями о ссыльных, разве только в редких случаях, как сегодня за обедом, когда он так неосмотрительно высказался насчет беспорядочного английского законодательства, которое обрекает мелких воришек на ту же участь, что и убийц, ссылая их вместе в Ботани-Бей. Представителям его класса не подобало проявлять жалость к такой публике — ни разу среди офицеров в кают-компании не слышал он в их адрес ни слова сочувствия. Прислушиваясь к тому, как они обсуждали ссыльных, он понимал, что одинок в своем сочувствии к ним, в том, что принимает их страдания близко к сердцу, хоть и далек от их мира. Несмотря на это, у них было все же право посягать на его внимание и занимать его мысли. От британских судовладельцев и от людей, которые выступали против рабства, он слышал рассказы о судах, доставлявших рабов из Африки в Вест-Индию. Ему казалось, что положение ссыльных на борту «Джоржетты» мало чем от них отличается.

Ему была отвратительна давка и борьба за существование, которая происходила там среди них. Он уже наблюдал подобное в развалюхах беднейших кварталов Лондона и Эдинбурга. Его отец был шотландцем, имевшим доходную юридическую практику, прожившим достаточно долго, чтобы успеть привить сыну отвращение к юридической профессии, а также наградить его той отчаянной безрассудной отвагой, которая позволяла ему ставить жизнь на карту или рисковать ею при игре в кости. Эндрю смутно помнил своего азартного папашу: его растил брат матери — владелец небольшого поместья под Эдинбургом. Дисциплине он научился на флоте, а потом ему пришлось подчиняться более мягким требованиям на судах Ост-Индской компании. Он вырос в неприятии суетной толкотни больших городов и вообще всего, что грозило надеть узду на его свободу. На него находила давящая дурнота при одной мысли о тюремных отсеках «Джоржетты», о кандалах, которые все еще не были сняты с ног некоторых узников.

Внизу, при закрытых орудийных отверстиях, было темно и душно. Из этой полутьмы прежде всего ударяло в нос зловоние: непреодолимая вонь немытых тел, запах кислой пищи и воды, зеленой и кишащей живыми организмами. Зловоние тюрем пришло на борт вместе со ссыльными, и Эндрю казалось, что судну долго еще не удастся от него избавиться.

Тюремные отсеки были созданы за счет переборки, построенной по всей ширине судна. В ней были квадратные отверстия для ружей стражников. Эндрю неохотно пробирался в полутьме. Оба стражника стояли, склонившись к отверстиям. Заслышав его шаги, они быстро встали по стойке смирно, и один из них достал ключи.

II

Сара Дейн родилась в Лондоне восемнадцать лет назад в мансарде доходного дома на Вильерской улице, недалеко от Стрэнда. По крайней мере, так ей рассказывал отец; но он так часто переезжал из одного доходного дома в другой, спасаясь от гнева хозяек, которым он задолжал, что она не была уверена, помнит ли он, в котором из них она родилась.

Она обожала своего отца Себастьяна Дейна слепо и страстно. Он был очень высок и поэтому сутулился. Прямые черные волосы падали ему на лоб. Ей всегда казалось, что его худое смуглое лицо, носившее фатальную печать безнадежной слабохарактерности и неизлечимой страсти к разгульной жизни, было намного красивее любого другого, когда-либо ею виденного. Когда он был трезв или пьян лишь слегка, он бывал заразительно весел, полон юмора, который привлекал к нему людей, а хозяек снимаемых комнат заставлял забыть о неуплаченной ренте. Отец и дочь были неразлучными друзьями за исключением тех случаев, когда он бывал сильно пьян. Тогда Сара боялась его. Он сидел над своим ромом целыми днями, даже не делая попыток подняться с кресла. Но такое случалось не часто — обычно он был просто веселым выпивохой. Однако эта коварная привычка постепенно истощила его силы и стерла грани его таланта.

Он был сыном пастора из Западной Англии. Но его рассказ о жизни в доме священника в этой приятной лесистой местности в долине Сомерсета ничего не говорил его дочери, которая там никогда не бывала. Себастьян, довольно цинично, ни минуты не колеблясь, использовал в своих меркантильных целях тот факт, что его отец был сыном баронета, пусть и четвертым. Иногда оказывалось, что его имя дает ему возможность брать взаймы деньги, хотя он-то прекрасно знал, что за этим именем ничего не стоит. Не было даже отдаленной надежды, что его отец или дед когда-нибудь расплатятся с его долгами. Он лишь раз видел отца с того момента, как закончил Оксфорд и оказался при блестящем дипломе без гроша в кармане. Так как было вполне очевидно, что он не готовит себя к священническому сану, его пристроили секретарем к выдающемуся политику-консерватору. Но он не отличался трудолюбием и уже в то время слишком много пил, вечно попадая в руки шулеров и ростовщиков. Его наниматель продержал его у себя целый год, но, взвесив на разных чашах его определенную одаренность и многочисленные пороки, в конце концов попросил его покинуть службу, не без некоторого сожаления, как позднее Себастьян признался Саре. Потом он пристроился секретарем к престарелому аристократу, который взял его с собой на континент, собираясь объехать его за три года. Старик был очарован его светскостью и культурой, за что прощал ему частые промахи. Но Себастьян как-то раз сыграл слишком уж на большую сумму, позаимствованную из хозяйских денег, и в один прекрасный день оказался на пути в Лондон всего лишь с месячным окладом в кармане и с отличным знанием французского и итальянского языков.

Через несколько месяцев он написал отцу, что женился на актрисе, что явилось для его семьи еще одним доказательством того, как низко он пал, ибо, по их мнению, она принадлежит к тому разряду женщин, с которыми он никогда бы не связался, если бы был в здравом уме. Его отец в мрачном настроении прибыл в Лондон, где застал их в наемных комнатах. Он отчитал Себастьяна своим языком профессионального проповедника, не оставив несказанным ничего, что могло бы в мельчайших подробностях передать его ужас и отвращение к тому, что он назвал «этим трагическим и катастрофическим шагом». Новобрачная не избежала уничтожающей характеристики.

— Это позор, Себастьян! — взревел он, разгневанный перспективой числить подобную невестку среди родни. — Она нечистоплотна! Она женщина… лишенная… лишенная какого бы то ни было воспитания!

III

Когда Эндрю Маклей появился в их отсеке и назвал ее имя, Сара сразу поняла, что должно произойти. После похорон служанки миссис Райдер в то утро орудийная палуба жужжала, как пчелиный рой, обсуждая, кого выберут ей на замену. Они все знали миссис Райдер в лицо, и до них доходили слухи, что она часто болеет. Они видели и двух подвижных ребятишек и понимали, что болезненной женщине с ними не справиться. Болтливые пленницы решили, что одна из них вскоре понадобится, и с часу на час ожидали вызова.

«Жалко, — думала Сара, — что офицер пришел именно в этот момент». Она знала, что произвела на Маклея неблагоприятное впечатление — она прекрасно понимала, как должны были выглядеть в его глазах дерущиеся, царапающиеся женщины, а она, с ее грязным узелком еды, очевидно показалась ему вульгарной и грубой. Она сбоку заглянула ему в лицо, когда они шли почти рядом к каютам. Он ведь может плохо отозваться о ней миссис Райдер, но не это главное. Должна быть какая-то особая причина, по которой выбрали именно ее, и эта причина пока остается в силе. И если уж ей дается шанс работать для миссис Райдер, она не собирается упустить его из-за того, что не выкажет должного почтения и скромности. Если миссис Райдер ожидает увидеть девушку робкую и покорную, она именно такую и увидит. Руки Сары взметнулись к волосам и поправили прическу, аккуратно заправив выбившиеся пряди. Она с неприязнью посмотрела на свое засаленное платье, с его непристойными дырами и понадеялась, что миссис Райдер не будет слишком взыскательна в отношении ее внешности.

Как бы то ни было, она сделает все, чтобы не упустить этот шанс.

Они ступили на трап, и она крепко сжала кулаки, поддавшись первому настоящему волнению, которое испытала с момента получения письма Ричарда.

Эндрю Маклей остановился перед одной из кают.

Глава ТРЕТЬЯ

I

Двое в кают-компании подняли головы от бумаг, когда Эндрю вернулся к ним. Брукс проверял список медикаментов, что его мало занимало, и обрадовался возможности отвлечься. Гардинг, листая судовой журнал, удивленно поднял брови при неожиданно шумном вторжении Эндрю.

— В чем дело?

Стоя на пороге, Эндрю перевел взгляд с одного на другого.

— Вы ее видели? — спросил он.

— Ее?

II

Крошечная каюта наполнялась шелестом шелков, запахом теплой плоти и надушенной одежды, когда Сара помогала Джулии Райдер готовиться ко сну. Джулия была утомлена, и ей не хотелось разговаривать. Сара поддалась ее настроению, складывая одежду и наводя порядок в каюте молча. Бледно-голубое шелковое платье, в котором Джулия ужинала в капитанской каюте в тот день, лежало на койке, и Сара подняла его. Она с восторгом погладила тонкий материал, внимательно прислушиваясь к его шелесту. Звук и прикосновение к этому материалу всколыхнули в ее памяти лондонские дни, когда она каждый день видела платья, гораздо более дорогие, чем это. Сквозь шелест этого шелка она снова слышала легкую болтовню модного салона; видела модно-скучающие лица под шляпками, украшенными перьями, унизанные кольцами руки, скользящие в мягкие перчатки. На какое-то мгновение этот смятый шелк в ее объятиях вернул ей тот мир.

Потом она взглянула на миссис Райдер, сидящую перед маленьким, уставленным безделушками туалетным столиком. Ее темные волосы были распущены и рассыпались по плечам, сверкая под качающимся фонарем. Зрелище, которое она являла собой в этом мягком свете, удовлетворяло Сарину потребность в красоте: пока Джулия Райдер здесь, эта тесная каюта не так далека от лондонского салона. Сейчас на ней был свободный пеньюар из бледно-желтой парчи, а ночная рубашка была отделана кружевами, белизна которых могла соперничать с белизной кожи хозяйки.

Когда Сара взглянула на нее, Джулия наклонилась вперед, разглядывая свое отражение и одновременно поднимая со столика щетку для волос.

— Позвольте мне, мэм! — сказала Сара. Она отложила платье и протянула руку за щеткой.

Она заняла свое привычное место позади Джулии, равномерно проводя щеткой по ее длинным волосам, наблюдая, как они натягиваются, затем натяжение ослабевает, и они снова свиваются локонами. Она молча проводила щеткой по волосам, и веки Джулии опустились. Через несколько мгновений глаза Сары обратились к туалетному столику. Такая же щетка с серебряным верхом лежала там. Зеркало, прислоненное к перегородке, когда море не было бурным, давало мягкое отражение этой сцены. Зеркало было заключено в витую серебряную раму; рядом, на кружевной салфетке стоял флакон духов. Сара медленно переводила взгляд с одного предмета на другой, в то время как руки ее двигались механически.

III

В крохотной кормовой каюте, пропахшей кухонными запахами из-за близости камбуза, Сара пыталась справиться с тяжеленным кованым сундуком, который принадлежал Марте Баррат. Засунутый в тесное пространство под койкой, он поддавался ее усилиям очень медленно, дюйм за дюймом; она часто останавливалась, чтобы распрямиться и передохнуть. В каюте не было иллюминатора и было страшно душно, она была настолько тесной, что в ней было не повернуться. Сара поселилась здесь с того самого момента, когда Эндрю Маклей привел ее из тюремного отсека. Здесь была койка, в конце которой одна на другой стояли три плетеные корзины с вещами Джулии Райдер и детей. Еще здесь был умывальный столик с металлическим кувшином и тазом, а также с немногими туалетными принадлежностями Марты Баррат, которыми теперь пользовалась Сара. На крючках за дверью висели плащ и другое полосатое платье, подобное тому, в котором она была.

Попытки вытащить сундук в пространство между койкой и умывальным столом вызвали первые капли пота на лбу и на шее. Она провела тыльной стороной руки по лбу и потянулась, чтобы полностью открыть дверь и впустить хоть какой-нибудь воздух из коридора. Около сундучка была еще одна плетеная корзина, в которую Марта складывала все, накопленное за время службы у Райдеров. К этой корзине у Сары был уже полный доступ: простая аккуратная одежда оставляла ее почти равнодушной — просто приятно было избавиться от лохмотьев. Но в сундучке, предусмотрительно запертом, находились немногие сокровища Марты, которые она редко носила и которые представляли ценность просто как собственность. Миссис Райдер в то утро дала ей ключ и сказала, что она может взять все, что захочет. И вот сейчас, когда все обедали, у нее было время вытащить сундучок и познакомиться с его содержимым.

Она упорно тащила его за ручку, пока он наконец не показался целиком из-под койки. Замок Марта заботливо смазывала, и ключ повернулся легко. Сара осторожно убрала бумагу, которая лежала сверху, вознеся, когда она это делала, бессловесную мольбу к мертвой о прощении, чьи бережно хранимые сокровища трогали сейчас чужие руки.

Она подняла крышку белого ящичка и перебрала кусочки аккуратно свернутых ленточек, несколько кусочков хороших кружев и, под конец — пару мягких вышитых перчаток. Она отложила их и перевела внимание на темно-синий плащ. Узенькая меховая отделка по вороту придавала ему оттенок роскоши, неслыханной для одежды служанки. Сара прижала его к лицу. Потом взгляд ее упал на сверток синего муслина. Она бросила плащ и жадно вытащила другое одеяние. Это было широкое платье, отделанное лентами, — немодное и поношенное. Очевидно это было парадное платье Марты, которое она надевала только по торжественным дням. Для Сары было неважно, что его фасон устарел — оно все же было изящно и нарядно. Она еще раз взглянула на мягкие складки, которые образовывала юбка, и решила примерить его.

Но когда она попыталась закрыть дверь, прежде чем снять свое платье, она обнаружила, что мешает сундук. Если не запихнуть сундук обратно под койку, то дверь придется оставить открытой. Она вспыхнула от раздражения и обиды, когда обдумывала, что же делать с этой неуклюжей вещью.

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

I

Глухие часы ночной вахты вызвали в Эндрю ощущение тупой усталости. Он с благодарностью передал дежурство Робертсу, и теперь, почти сразу после восьми склянок, стал спускаться вниз. Ночь была ясной, но темной. Дул легкий бриз, и «Джоржетта» четко следовала курсу в спокойном море. Тишина была полной, так как судно было погружено в сон.

Два кормовых огня бросали слабый свет на палубу и освещали рулевого, когда лучи их сходились на штурвале. Отведя от них взгляд, спускаясь по трапу, Эндрю увидел огонек сигары в темноте и рассмотрел очертания человека, который прислонился к борту. Он помедлил, потом двинулся вперед.

— Брукс? Это вы?

— Да, вышел глотнуть свежего воздуха. — Эндрю не мог рассмотреть его лица, но голос его был усталым и мрачным. — Там, внизу, сущий ад, — сказал он. — Я принимал там роды у ссыльной, провозился всю ночь.

— Она в порядке? — Эндрю сочувствовал врачу в его трудном деле — возиться с этой непокорной толпой заключенных женщин.

II

Глядя на солнце, Джеймс Райдер глубоко вдыхал свежий воздух, благодарный, что это казавшееся вечным путешествие от Рио-де-Жанейро до Кейпа было почти окончено. Больше двух часов назад прозвучал взволнованный крик дозорного: «Земля!» Эхо этого крика разнеслось по всему кораблю, как рябь на воде, и переходило из уст в уста. Дул попутный ветер, и с каждой минутой африканский берег становился виден все отчетливее. Они так точно подходили к земле, что Райдер удивился этому, вспоминая необозримые просторы Атлантического океана, который катил свои волны позади них.

Он вцепился руками в борт, вглядываясь в неясные очертания земли перед собой. «Джулия тоже будет рада этому, — подумал он. — Она устала от тесноты, от неприятной качки и мечтает оказаться в гавани». Подумав об этом и о том терпении, которое она выказала во время этого долгого пути, он снова поразился ее стойкости и отваге. «Она чертовски замечательная женщина, — подумал он. — Проехать полмира с мужем и двумя детьми, зная, что в конце пути так мало может ее за это вознаградить». После многих лет совместной жизни Райдер все еще глубоко любил свою жену. Она была драгоценностью, которая доставляла ему больше забот, чем он хотел признать.

Уже три года прошло с тех пор, как их сыновья-близнецы утонули, когда рыбацкая лодка перевернулась в море недалеко от фермерских полей Эссекса. Джулия безмолвно и постоянно скорбела по ним, и потрясение от их смерти не оставляло ее. Она стала похожа на призрак, живя в мире, где ничто уже ее не интересовало. Муж видел ее апатию, отчаяние, но безрезультатно пытался возродить в ней интерес к жизни. В конце концов он попросил ее согласия на то, чтобы продать ферму и переселиться в западную или центральную часть страны. Но она отказалась. Она не соглашалась жить нигде в Англии, где не был бы слышен шум Северного моря.

Тогда, наконец совершенно впав в отчаяние, он осторожно подошел к ней с предложением переселиться в колонию Нового Южного Уэльса, и, как ни странно, она ухватилась за это. Идея эта в общем-то была совершенно бредовой: так мало было известно об этом поселении — это была тюрьма под открытым небом, а ее обитатели — преступники. Тем не менее, после первого серьезного обсуждения такой возможности, она не испугалась трудностей, которые их ожидали: ни одиночества, ни местоположения на краю света. Она вдруг загорелась, и у него не оставалось иного выхода, кроме осуществления плана, к которому сам он до того еще не относился серьезно. Она даже настояла на том, чтобы сопровождать его в Лондон для собеседования с государственным секретарем Дандасом. От Дандаса они направились к сэру Джозефу Бэнксу, который плавал с Куком и высадился когда-то в Ботани-Бей. Здесь они рассчитывали получить надежную информацию из первых рук. Бэнкс описал эту новую землю как обетованную, созданную специально для фермерского хозяйства. По пути назад в Эссекс они молчали, каждый был занят обдумыванием услышанного.

Они знали, что, осев в Новом Южном Уэльсе, они будут иметь бесплатные наделы земли и ссыльных в качестве работников, но были у всего этого и значительные недостатки. Появлялись сообщения о наводнениях, голоде, которые не слишком вдохновляли новую эмиграцию, поэтому до сего времени лишь немногие семьи решились отправиться туда. Итоги поступающих в Англию сведений были таковы: перед собой они видели дикую природу и постоянную угрозу голода. Энтузиазм Райдера при мысли обо всем этом мог бы поубавиться, но он был наделен воображением и духом авантюриста, которого легко увлечь новыми перспективами.

III

Несмотря на яркое солнце, Столовая Гора как-то мрачно нависала над аккуратным голландским поселением и сгрудившимися в заливе судами. Но Сара и Эндрю, стоя рядом у борта, не обращали внимания на вид, который надоел им за три недели, в течение которых «Джоржетта» стояла здесь на якоре: их мало интересовал этот строго спланированный, но странно нецивилизованный городок. Внимание их было сосредоточено на беспорядочной суете внизу, где стояла баржа с шумным и неуправляемым грузом свиней, овец и крупного рогатого скота, которых грузили на судно. Теплый воздух наполняли протестующие крики животных, а в сопровождающей баржу лодке, которая держалась на безопасном расстоянии от отчаянной борьбы людей с упирающимся скотом, голландец, который подрядился поставить их на «Джоржетту», добавлял свои крики и проклятия к общему гвалту. Гам и вонь усиливались, но бурное оживление, которое они наблюдали внизу, удерживало их. Глаза Сары встретились с глазами Эндрю, когда обоим показалось забавным, как лодочник, безуспешно борясь с чрезвычайно подвижным поросенком, потерял равновесие и упал за борт, все еще прижимая его к себе. Голландец — владелец живого груза — вскочил на ноги с громкими проклятиями. Все взгляды устремились на воду, где творилось что-то невообразимое: после первого всплеска началось бурное хлопанье по воде и возня. Владелец, несколько секунд наблюдавший сцену, исполненный ярости и презрения, начал действовать. Подобно молнии он метнулся к той части баржи, которая была ближе всего к борющейся паре — в стремительности его порыва было видно опасение потерять ценную собственность. Он наклонился и ухватил поросенка за шкирку. Сильно размахнувшись, он швырнул его в лодку, где тот стал выкашливать соленую воду и жалобно визжать. Скупым жестом владелец дал понять, что его работнику следует протянуть весло. Беднягу в конце концов подняли на баржу, ухватив за пояс.

Погрузка возобновилась.

— Вы думаете, они закончат до сумерек? — спросила Сара.

— Полагаю, они продолжат работу и при свете фонарей, если нужно, — сказал Эндрю. — Если ветер не переменится, капитан воспользуется им при отплытии завтра утром.

Эти слова обратили мысли Сары к завтрашнему отплытию. Весь день на судне царило беспокойство. Офицеры совершали последние вылазки за покупками, а также занимались торговлей и обменом с моряками других судов, стоявших в заливе; выполнялись последние поручения капитана. Большая часть купленной живности была распределена по загонам, приготовленным на борту, бочки для пресной воды были вычищены и наполнены. «Джоржетта» была охвачена прощальной суетой. «Никому не жаль покидать это место, — подумала Сара, — а особенно ссыльным, которых так тщательно стерегли во время всей этой стоянки, опасаясь побегов».

Глава ПЯТАЯ

I

Обогнув мыс Земли Ван Дьемана, горы которой сурово поднялись из южного океана, «Джоржетта» следовала курсом вдоль восточного побережья нового континента на протяжении шестисот или семисот миль. Это была та самая Терра Аустралис, изображенная на ранних морских картах, берег которой был нанесен на карту Куком, — скалы и заливы, обрамлявшие край неизведанного мира. На закате первого октября тысяча семьсот девяносто второго года впередсмотрящий заметил огромные горы, отстоящие друг от друга на милю, у входа в Порт-Джексон. «Джоржетта» остановилась в ожидании утреннего света, прежде чем попытаться войти в глубоководный пролив между ними.

Все, бывшие на борту — экипаж, ссыльные, четверо пассажиров, — оставили позади период полной изоляции и теперь стремились забыть его. С самого момента отплытия из Кейпа бушевала непогода. Они направлялись прямо к югу, приближаясь к Антарктическому кругу, а затем меняли курс резко на восток, чтобы обогнуть мыс Земли Ван Дьемана. Немногим из них удалось избежать морской болезни, они все мерзли, страдая от последних укусов зимних холодов Южного полюса. Запасы свежей пищи растаяли очень быстро, и им грозило убийственное однообразие блюд из солонины. Скот плохо переносил путешествие, многие животные погибли. Им встретились киты, а гигантский альбатрос сопровождал их неотступно, то скрываясь, то снова появляясь, когда «Джоржетта» взлетала и ныряла в бушующем море. Все пожитки на борту промокли, потому что вода заливала судно, а когда заливало отсеки для ссыльных, не было возможности остановить поток сквернословия и проклятий. Среди офицеров возникло пристрастие к вину, и они часто ссорились по пустякам, отчаянно играли и жаловались друг на друга. Чем дольше тянулось путешествие, тем больше росло напряжение, а порции еды и свежей воды все уменьшались. Но каким-то образом, несмотря на все это, им удавалось сохранять четкий распорядок на корабле и держать его по курсу, который вел их все дальше на юго-восток. «Джоржетта» бороздила незнакомые моря, постоянно ощущая свою изолированность и страшась ее. Страх, такой же реальный и ощутимый, как и непогода вокруг, нависал над ними; никто об этом не говорил — страх давал о себе знать пристрастием к выпивке, и глупыми, бессмысленными ссорами.

В этом путешествии произошел случай, который им было не забыть. «Джоржетта» была в пути всего две недели после выхода из залива, когда пронесся слух о волнениях среди ссыльных, подобный тихому жутковатому разбойничьему посвисту. Ирландец Патрик Райли, пожизненно осужденный, был осведомителем: под угрозой наказания за неподчинение он выдал эту информацию Робертсу, когда предстал перед ним. Предупреждение Райли было зловещим: никто не знал и не мог предсказать, на что может толкнуть отчаявшихся и готовых на все людей их жалкое и безнадежное положение. Был проведен тщательный обыск на предмет обнаружения оружия, но были найдены лишь несколько ножей. Однако напряжение не спадало. Здравый смысл подсказывал офицерам, что эти люди, ослабевшие от плохого питания и постоянного заточения, находящиеся под угрозой цинги и других болезней, вряд ли были способны на серьезный бунт, но страх не рассеивался. Про себя каждый из них опасался, что беспорядки могут начаться именно во время его вахты, что именно он может вдруг почувствовать удар ножа или услышать предостерегающий крик рулевого. Всем было совершенно ясно, что восстание на борту не может продлиться долго, но даже это понимание не помогало. Каждый из них чувствовал, что именно ему придется умереть, что именно его смерть послужит сигналом к началу.

Ощущение неминуемого кризиса нагнетало обстановку на судне в течение всей недели. Она разразилась тогда, когда нервы каждого человека на судне были натянуты ожиданием до предела, и малейшее движение, выходившее за рамки обычного, вызывало безумную оголтелую панику. Все произошло потому, что одного из заключенных, мрачно боровшегося с дизентерийной коликой, охватил во сне ужасающий кошмар. Он завопил и продолжал вопить не переставая — пронзительные звуки потрясли тишину на напрягшемся, погруженном во тьму судне. Взвинченные предчувствиями стражники приняли эти вопли за сигнал к бунту: они начали без разбора стрелять в темноту отсеков для ссыльных. Начались крики и суматоха, замелькали вспышки выстрелов. Четверо были сражены пулями, прежде чем разум повелел стражникам остановиться.

Трое умерли под утро, четвертый продержался еще день. Их сбросили за борт в парусиновых саванах, без обычной в подобных случаях церемонии. Если бунтарский дух и зарождался на «Джоржетте», он умер с ними. Стражники понесли наказание, хотя у всех было такое чувство, что на их месте мог оказаться любой.

II

В кают-компании Эндрю сложил карты и откинулся на стуле. Он бегло оглядел других мужчин: Гардинга, Брукса и Уайлдера, сидевших с ним.

— Ну, джентльмены, — сказал он, — боюсь, мне придется удалиться. Я заступаю на вахту через пятнадцать минут.

Они ничего не ответили. Уайлдер поерзал на стуле и подавил зевок, Гардинг возился со своей сигарой. Когда Эндрю смотрел на них, подобие улыбки тронуло его губы.

— Веселенькая компания, господа! — заметил он, не обращаясь ни к кому в особенности. — Никто из вас не хочет пожелать мне удачи? Это моя последняя вахта на борту «Джоржетты» в море — кончается моя служба в Ост-Индской компании.

Снова никто не отозвался, молчание стало гнетущим. Когда Эндрю обводил их взглядом, все они опускали глаза.

III

Пока Эндрю сидел в кают-компании, меняя карточные долги на скот, Сара неподвижно лежала на своей койке, не в силах заснуть. Ею владело беспокойство: казалось, оно пронизывает холодом всю кровь в ее жилах. Она слышала корабельные звуки: скрип и трение деревянных конструкций, ветер, постоянной песней звучавший в снастях, топот ног по палубе над ней. Она прислушалась к ветру, сознавая, что он является основной причиной ее беспокойства больше, чем что-либо иное. Сегодня он дул с незнакомого берега, который завтра окажется той самой землей, где она, возможно, будет вынуждена провести всю оставшуюся жизнь. Единственное, в чем она была уверена в отношении своего будущего — это в браке с Эндрю. С того самого дня в Кейптауне, когда он сделал ей предложение, он преспокойно рассеивал все ее сомнения, он не давал ей даже рта раскрыть: все на борту знали, что они собираются пожениться, как только достигнут колонии. Одобряли их немногие, но не было ни одного человека, который бы остался совершенно равнодушным. Она ничего не могла предпринять, чтобы изменить их мнение: ей пришлось смириться со сложившейся ситуацией.

Сара не опасалась, что они с Эндрю не подходят друг другу. Они провели много часов, обсуждая планы на будущее, перспективы ведения фермерского хозяйства на этих огромных пустых просторах. Она поняла, что все его самые смелые планы находят отклик в ней: не было таких дерзаний, которые бы она не была готова разделить с ним.

Она беспокойно завертелась в постели, вдруг исполнившись нетерпения увидеть этот новый день. То возбуждение, которое она в себе пыталась подавить, вырвалось наружу — она крепко стиснула руки по одеялом. Она станет хорошей женой для Эндрю! Она даст ему основание гордиться ею! У них будут дети, которые вырастут в обстановке всеобщего уважения в этой новой колонии. Он обещал ей землю и собственных слуг, чтобы утолить ее жажду уважения. Она знала, что когда-нибудь в ее жизни будут достоинство и благополучие и что сотрутся из памяти годы унижения.

Когда она наконец заснула, сон ее был тяжелым и полным сновидений.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава ПЕРВАЯ

I

На следующее утро «Джоржетта» прошла мимо столпов, стоящих как бы на страже Порт-Джексона, и бросила якорь в Сиднейскую бухту. Солнце было ярким и горячим, блики света ослепительно играли на поверхности бухты. Глаза собравшихся на палубе с удовольствием отдыхали на мягких красках прибрежных деревьев, которые раскинули серовато-зеленый пушок своих крон далеко по всем причудливым очертаниям фьордов и бухточек. Во всем этом была какая-то тихая незнакомая красота.

Но само поселение не отличалось привлекательностью. Ссыльные соорудили поселок на побережье Сиднейской бухты из глиняных хат и мазанок, над ними на холме возвышалось некрасивое правительственное здание. Среди глиняных построек было разбросано несколько кирпичных домов, но их жесткие прямые линии усиливали ощущение их неуместности здесь. Казарма, больница, склад и мост над одной из речушек — вот и все новейшее поселение Его Величества. Тут и там были разбросаны огороды, но большинство из них казались, скорее, просто жестами надежды. Попытки обработать и засеять землю не выглядели серьезными, да и почва была бедна. Засуха иссушала урожай, а потом его смывало дождями. Самой насущной заботой была пища, но опаленная солнцем земля не давала и четверти требуемого. Скот был тощ и пасся на редких клочках чахлой растительности.

Эндрю Маклею поселок Порт-Джексон показался жалким. Первое впечатление было удручающим. Поселок был убог в своей нищете, по нему, как тени, бродили уже знакомые фигуры в грязных лохмотьях. Здесь царила постоянная угроза кандалов и кнута — иного закона, кроме голода и наказания, здесь не знают. Изголодавшиеся ссыльные крали пайки друг у друга и врывались в складские помещения — в голодающей колонии кража еды наказывалась смертной казнью. Они были больны, слабы и быстро умирали. Некоторые из них, окончательно отчаявшись, бросались в коварный недружелюбный лес и пропадали в неподдающемся разгадке зеленом лабиринте или приходили обратно, измученные и умирающие от голода. Все они были уверены, что только голый чернокожий, которому принадлежит эта бесплодная страна, способен выжить среди тощих каучуковых деревьев и жесткой редкой листвы.

Металлический звон кандалов преследовал Эндрю, куда бы он ни шел. Он не мог смотреть без содрогания на женщин — изможденные и жалкие, они провожали его с тоскливой надеждой в глазах. Они продавали себя за еду, и пыльные проулки между хижинами кишели их внебрачным потомством. В этих детях была определенная прелесть: они были более подвижными и здоровыми, несмотря на скудный рацион, чем их сверстники в Англии. В общем, мысль о постоянной жизни в этом убогом мире удручала Эндрю.

Через неделю после прибытия он взял лодку и отправился с Джеймсом Райдером вверх по реке ко второму поселку, Парраматте.

II

Эндрю добрался до предназначенного ему участка на Хоксбери после долгого мучительного пути. Он разбил лагерь на берегу — маленький палаточный поселок для двадцати выделенных ему ссыльных, надзирателей, четверых бывших ссыльных, сроки которых были сняты и которые согласились поехать с ним за жалованье, еду и ежедневную порцию рома. С этого момента началась вырубка леса под поля, где он собирался сеять, и под строительство дома. Топоры застучали, деревья валились беспрерывно, но все же не так быстро, как ему хотелось. Его нетерпение не унималось.

В Парраматте качали головами, глядя на его горячность: ему советовали подождать, пока найдутся другие поселенцы, чтобы поехать вместе с ним на Хоксбери. Но Эндрю не внимал этим голосам: он собрал какие-то доступные припасы, выбрал надсмотрщиков и нанял дополнительных батраков. Он подождал, чтобы помочь Райдерам и Саре в переезде вверх по реке из Сиднейской бухты на новый участок в Парраматте, и проследил, как его скот поместили в загоны рядом со скотом Джеймса поблизости от домишки, в котором им предстояло ютиться до переезда в новый дом. Потом он занялся планами подготовки собственного переезда в Хоксбери. Он работал допоздна: это был медленный, вызывающий раздражение труд, который постоянно наталкивался на, казалось, непреодолимые препятствия. В колонии не хватало элементарнейших вещей из тех, что были ему необходимы: обувь и одежда для ссыльных, кухонные принадлежности, плотницкий инструмент, охотничьи ружья, лопаты и топоры для расчистки участка. Он проводил время в нудных торгах и обменах, злясь на каждую задержку.

Следуя подсказке своего друга Берри, он разыскал бывшего ссыльного с земельным наделом, который обменял ему три топора на два галлона рома, и другого, который отдал ему два — всего за один галлон. Он не знал, откуда берутся эти топоры и не спрашивал об этом.

Берри превосходил самого себя в желании помочь: он отыскал какого-то плохонького плотника, человека, срок которого уже истек и который был готов работать на Хоксбери за ежедневную порцию рома. Эндрю понимал, что плотник, каким бы плохим он ни был, — бесценная находка здесь, где практически нет людей, имеющих какую-нибудь профессию. Он охранял свою находку, уже представляя себе в мечтах тот дом, который этот угрюмый беззубый человек построит для Сары. Страх, что кто-то другой может заявить права на этого освобожденного, заставил его действовать решительно: он взял с плотника клятвенное обещание не раскрывать своей профессии и начал сразу же выдавать ему ромовый рацион.

Он обнаружил, что именно такая напористость и нужна, чтобы получить желаемое. Он должен действовать быстро и беспощадно. Постоянная возможность видеть Сару подстегивала его, заставляя принимать решения, которые еще три месяца назад показались бы ему невероятными. Как будто за одну ночь его инстинкты игрока обратились в способности к торговле — иногда он сам улыбался тому, как быстро превратился в делового человека.

Глава ВТОРАЯ

I

Свадьба состоялась в доме Райдеров, в одно холодное солнечное утро в июне. Накануне вечером все покрылось инеем, и солнцу едва удалось растопить его к тому времени, когда Сара вошла в гостиную, предназначенную для церемонии. В комнате остро пахло листьями эвкалипта, которыми Джулия украсила комнату. Джеймс широко открыл дверь, его рука в перчатке протянулась к ее руке. Она взяла ее, замерла на пороге, осознав, какую реакцию вызвало ее появление: выражение лиц собравшихся доставило ей удовольствие и придало уверенности. На ней было белое шелковое платье, привезенное из Китая и оплаченное ромом, на ногах были вышитые туфли из Калькутты. Она держалась прямо, с виду спокойно, но искала поддержки в глазах Эндрю. Потом, после минутной паузы, она медленно ступила вперед, чтобы сделать реверанс перед вице-губернатором.

Джулия была единственной женщиной среди собравшихся на эту брачную церемонию, которую проводил в своей строгой манере священник Ричард Джонстон. Корпус Нового Южного Уэльса был широко представлен в то утро. Гостями, за исключением Райдеров и Джонстона, были в основном картежные партнеры Эндрю. Среди них был Джон Берри и трое других офицеров из казарм. Джон Макартур, которого Гроуз поставил во главе всех общественных работ в Парраматте, ко всеобщему удивлению тоже принял приглашение; сам Гроуз, прибывший из Сиднея с инспекцией, сопровождал его.

Но три дамы, занимавшие видное положение в колонии, отсутствовали. Жене священника и миссис Макартур были направлены приглашения, но обе отказались, сославшись на незначительные обстоятельства. Миссис Петер-сон, жена заместителя командующего Корпусом, также отклонила приглашение. Сару это не удивило, она ожидала чего-то подобного, заранее зная, как ее воспримут местные дамы. Ее не обескуражили эти щелчки, и она гордо шла мимо красных мундиров, высоко подняв голову.

Церемония была краткой. Джонстон недолюбливал Сару и Эндрю и не тратил лишних эмоций на выполнение той обязанности, ради которой был приглашен. Их поженили как раз перед полуднем, и они уехали: Сара, Эндрю, надсмотрщик Джереми Хоган и второй ссыльный надсмотрщик Тригг, который приехал, чтобы помочь с багажом на обратном пути в Хоксбери. Отъезду предшествовала праздничная трапеза, состоявшая из дикой утки и жареного мяса кенгуру. Вина, привезенного из Кейпа, было достаточно, чтобы развязать языки, и, переодеваясь из свадебного платья в новую амазонку, Сара слышала взрывы смеха, доносившиеся из узкой, просто обставленной гостиной. Она представляла себе с улыбкой, в которой была известная доля горечи, как эти люди будут рассказывать о церемонии, в которой только что участвовали.

Вице-губернатор вышел на веранду, чтобы посмотреть на отъезжающих; остальные гости, разгоряченные вином и хорошим настроением, забыли, что являются свидетелями необычной свадьбы. Сара последний раз сделала реверанс Гроузу, ощущая острый прилив благодарности, что он пришел в это утро; ей было неважно, что его к этому побудило. Его присутствие наложило на этот брак как бы официальную печать одобрения. Ей не по нраву был слабый, неопределенный характер Фрэнсиса Гроуза, но она знала, что всегда будет благодарна ему за то, что он сделал для нее в этот день.

II

С наступлением сумерек они все еще были в семи милях от Хоксбери. Эндрю приказал разбить лагерь у самого тракта, почти непроезжего, который был их единственной дорогой. Он сошел с лошади и повернулся, чтобы помочь Саре. Она прямо свалилась ему на руки: долгие часы в седле, к которому она все еще не привыкла, утомили ее так, что она не могла даже говорить. Джереми Хоган расстелил для нее на земле одеяло, она с трудом добрела до него и села, не говоря ни слова.

Зимняя ночь быстро опустилась на землю после кратких сумерек. На этой широте свет не задерживается на небе. Резкий холодный ветерок гулял по верхушкам деревьев и щипал щеки Сары. Вышли первые звезды — огромные яркие звезды южного полушария. Она вздрогнула и подсела поближе к костру, который разводил Джереми. Она сидела неподвижно, жадно глядя на огонь и слушая приглушенные мужские голоса.

Они поужинали холодной свининой и хлебом при свете костра. Эндрю открыл вино, которое ему передал Джереми. Странным был этот свадебный пир: вино медленно согревалось в их руках, а вокруг было холодное молчание буша. Свет звезд стал ярче, кора деревьев была белой, делая их похожими на привидения. В ночном буше было что-то печальное и потустороннее, древнее и далекое от них. В ночи в нем не ощущалось страсти — он был лишь таинственен и коварен.

Вскоре после ужина Тригг отошел к своей скатке на другой стороне костра: было решено, что Джереми разбудит его в два часа, чтобы он сменил его на дежурстве. Когда надсмотрщик удалился, трое оставшихся почувствовали близость — ту самую, которую разделяли во время ночных бдений у костра Эндрю и Джереми на берегах Хоксбери.

Усталость Сары почти прошла. Вино и холодный ветер обострили ее чувства, так что когда мужчины начали разговор, она смогла ближе наблюдать Джереми, пытаясь найти ключ к их отношениям в дальнейшем. Она была уже почти готова к тому, чего ей следует ожидать, — едва скрытой наглости под гладкими словами человека из хорошей семьи, перед которым жена хозяина, только накануне получившая прощение. Она чувствовала, что он тоже подвел свой итог в отношении нее. Он не дурак, и в данный момент, кажется, готов ей охотно угождать. В этот первый час, когда она сидела, слушая их беседу, Сара почувствовала, что умом и силой он как-то превосходит Эндрю; и у нее возникло ощущение, что она выключена из этих приятельских отношений между ними. Ей стало обидно и досадно, но она уже поняла, какую ценность представляет Джереми для Эндрю; она не хотела разрушать их близость, скорее, она жаждала быть включенной в их отношения.

III

Дом стоял на небольшой возвышенности и был обращен к реке. Сара увидела его впервые в полдень, когда его свежепобеленные стены ослепительно сверкали в ярком зимнем солнце, а незанавешенные окна слепо глядели на горы. Вокруг него было оставлено несколько деревьев, а на расчищенном склоне был заложен фруктовый сад. Строение казалось голым и чересчур новым. Кирпичи для него привозили на повозках с кирпичных заводов Сиднея. Ни одна веточка плюща, ни один кустик не смягчали очертаний дома, и его белизна казалась жесткой на фоне серо-зеленых деревьев.

Этот вид странно тронул сердце Сары. Она долго смотрела на него, не говоря ни слова. В общем, именно этого она и должна была ожидать, судя по рассказам Эндрю: низкий домик в один этаж, некрасивый и неизящный в своем недоделанном виде, вокруг которого шла веранда с простой лестницей в три или четыре ступеньки. Но это был первый дом, построенный на Хоксбери: раньше там иногда стояли только лубяные миа-миа туземцев. Простота этого дома, пожалуй, даже гармонировала с окружающей природой.

Сара смотрела на этот холм со сложным чувством гордого владельца. Как только глаза ее увидели этот дом, он стал ее собственным — чем-то, что следует любить и защищать изо всех сил.

Ничего не говоря и не отводя взгляда от дома, она поманила Эндрю к себе. Он быстро уловил это легкое движение и махнул Джереми, ехавшему позади.

— Ступай вперед, Хоган. Скажи Энни, что мы прибыли. Миссис Маклей понадобится горячая вода для умывания.

Глава ТРЕТЬЯ

I

За два года, прошедших со дня свадьбы, Сара видела, как долина Хоксбери постепенно заполняется поселенцами. Каждое прибывающее в колонию судно привозило на своем борту семью вольных поселенцев, сроки некоторых ссыльных закончились или были сняты, и они тоже переселялись сюда, получая наделы земли. К 1795 году вдоль реки проживало уже четыреста человек, а их фермы простирались на тридцать миль по обоим берегам. Между Хоксбери и Парраматтой была построена хорошая дорога.

За это время Кинтайр превратился в самую процветающую ферму в округе. Основной причиной этого было нынешнее прочное положение, занятое Эндрю в узком торговом кругу спекулянтов, которые пользовались всеми привилегиями военных, но не менее важным было и само место, выбранное им для своих угодий: на нем меньше всего сказывались половодья, которые повреждали или просто смывали урожаи тех, кто занял низинные участки у реки. Труд был дешев: многие из бывших ссыльных поселенцев, неискушенные в фермерском деле и не имеющие денег, бросали после нескольких месяцев свои хозяйства и были рады наняться на работу. По мере расчистки новых участков появлялись новые пастбища, и Эндрю регулярно отправлялся в Парраматту на распродажу скота. Не более чем за год стада коров и овец в Кинтайре уже трудно было охватить взглядом. Богатые низины давали превосходный урожай, если его успевали убрать до того, как уровень воды поднимался от осенних дождей. Процветание это было пока очень относительным: сараи и конюшни пока еще были очень грубо сколочены, изгороди — недоделаны, но так как цены в колонии всегда учитывали интересы членов торгового сообщества, доходы Эндрю постоянно росли. После первых двух лет он достиг того уровня, когда ему не нужно было постоянно бояться провала.

К дому он пристроил три комнаты под прямым углом к основному зданию, так что теперь вся длинная веранда была обращена к изгибу реки, открывая вид на две стороны. Темно-зеленый плющ вился по стене и тянулся вдоль ограды веранды, смягчая жесткие линии дома и создавая ощущение уюта. Перед домом был разбит небольшой сад, а стройные фруктовые деревья покрывали склон сбоку и, ненадолго расцветая, создавали ощущение хрупкой преходящей английской весны, что резко контрастировало с вечнозелеными зарослями вокруг. Сам дом уже утратил свой вид временного и недостроенного жилища: высокое местоположение позволяло видеть его издалека с новой дороги, он как бы провозглашал статус и положение Маклеев в колонии.

Сара за эти два года испытала чувство необычайного умиротворения: это были самые счастливые годы в ее жизни. Ей пришлось привыкать к ощущению свободы и безопасности, к сознанию, что уже не нужно хитрить и выгадывать, чтобы получить то, что требуется. Постепенно ей удалось привыкнуть к тому, что она является хозяйкой фермы, хозяйкой для Энни Стоукс и двух других женщин, которым вменялось в обязанность помогать ей. Работники в Кинтайре, как вольные, так и ссыльные, притрагивались к своим шапкам, когда она проходила мимо, и ей нужно было сдерживаться, чтобы не выказать своего удовольствия при виде этого почтительного жеста. На окнах появились занавеси, на полах — ковры, появились даже недорогие серебряные вещицы, которые Эндрю удалось купить у нового поселенца. Сара пришла от них в восторг и каждый раз, проходя мимо, потихоньку протирала их уголком фартука. Простые деревянные полы сверкали восковой мастикой, а мягкий свет подвесных ламп придавал известную прелесть даже простой мебели.

С первого же месяца по прибытии в Кинтайр Сара углубилась в изучение искусства управления фермой. Она сама вела счета, составляя их по черновым запискам, которые давал ей Эндрю. Сара быстро училась всему: через некоторое время она уже вела дела легко и споро, и Эндрю, подчиняясь ее желанию, оставлял все больше бухгалтерских дел на ее попечение. Но она не собиралась ограничивать свой интерес к фермерскому делу одними бумагами. Каждый день она верхом сопровождала Эндрю в его поездках по ферме с целью посмотреть, как идут работы над изгородями или как роют глубокие канавы, необходимые для отвода воды в сезон ливней; она начала разбираться в состоянии скота и в том, каким болезням он может быть подвержен, то есть усваивала все то, чему уделяла так мало внимания, когда слушала разговоры фермеров в низине Ромни. Постепенно дела фермы стали занимать ее не меньше домашних дел, и она вслушивалась в разговоры Эндрю с Джереми о скоте и урожаях. Вдоль всей Хоксбери вскоре стали говорить о том, что Эндрю Маклей женился на женщине, которая так же хорошо разбирается в делах, как и он сам.

II

Эти годы, лишенные настоящего контроля со стороны правительства, офицеры Корпуса потратили на создание основы для своих поместий — в основном за счет ромового дохода. Сара, наблюдая за этим из Кинтайра, видела, к чему они клонят: они собирались превратить себя в аристократию этой новой страны, и они достигали этого классическими методами захвата всей доступной для них земли, откладывая всякого рода утонченность и изысканность своего уникального положения на потом. Эндрю, хоть он и не носил красного мундира и не получал жалованья от правительства Его Величества, мало чем от них отличался.

С большим опозданием дошла до них новость о казни Людовика XVI, короля Франции. Они также узнали, что англия присоединилась к Пруссии, Австрии, Испании и Пьемонту в объявлении войны Французской республике. Для жителей Нового Южного Уэльса события в мире, который они покинули, были далекими и чуждыми, как доносящаяся издалека неясная мелодия. Они были поглощены собственными делами, и проблемы Европы не трогали их.

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

I

После недели дождей ранней весной 1795 года вода в Хоксбери неожиданно поднялась. Земли нескольких фермеров, поселившихся у самой реки, оказались под водой, один человек утонул. Три дня крутящийся коричневый поток удерживался на двадцать пять футов выше ординара, а потом вода начала медленно спадать. Она оставила после себя щедрый слой ила и десятки трупов животных, вздувшихся и источавших зловоние. Фермеры возвратились к своим разоренным кукурузным полям, к облепленным грязью развалинам своих домишек. Они горестно подсчитывали урон, понимая, что подобное может повторяться каждую весну и осень. Они обсуждали меж собой перспективы, понимая, что как ни смотри, они все равно мрачны. Некоторые не отчаивались, рассчитывая, что хороший урожай в один год восполнит потери за два; другие решали, что лучше продать фермы.

Кинтайра эта катастрофа практически не коснулась: при первых же признаках подъема воды Эндрю перегнал скот повыше, ближе к дому. Когда вода спала, он не понес никакого убытка, кроме одного участка, засеянного кукурузой. Он даже выгадал от этого наводнения: наблюдая панику, охватившую других поселенцев, он смог купить небольшую ферму, примыкавшую к его собственной, когда началась распродажа; кроме того, он приобрел около девяноста акров земли ниже по реке. Пришлось нанять еще батраков из бывших ссыльных и найти надсмотрщика, который бы распоряжался ими. Джереми занялся подъемом урожайности на новых землях до уровня старых полей Кинтайра.

Весна также привела в Сиднейскую бухту «Релайанс», на борту которой был долгожданный губернатор Джон Хантер. Среди офицеров Корпуса Нового Южного Уэльса ходили слухи, что ему поручено, среди прочего, обуздать торговлю ромом. Одиннадцатого сентября Корпус устроил парад со всей полагающейся помпой, но намерения офицеров противостоять любым распоряжениям короля или парламента в отношении их доходной торговли ромом были очевидны.

II

— Джереми, вы полагаете, что эти счета?..

Сара вдруг осеклась и положила перо, потому что послеполуденную тишину разорвал цокот копыт скачущей лошади. Джереми поднял глаза от бухгалтерских книг, разложенных на столе между ними. От подножия холма до них долетел тяжелый топот несущейся во весь опор лошади. Они обменялись недоуменными взглядами. Потом Джереми вскочил.

— Какие-то вести! — выдохнул он, распахивая дверь из комнаты, которая служила Эндрю кабинетом. — Так не скачут для собственного удовольствия.

— Постойте! — Сара тоже вскочила на ноги. — Я с вами!

Она выскочила из комнаты и понеслась по коридору; входная дверь была распахнута навстречу весеннему солнцу. Сарой овладел какой-то непонятный страх. Никогда раньше не подлетала к ее веранде лошадь на такой скорости — даже когда прибывало долгожданное судно из Англии с письмами. Ее мысли моментально обратились к Эндрю, который за два дня до этого отправился в Сидней, чтобы присутствовать на церемонии оглашения полномочий нового губернатора. Она представила, что он заболел или ранен: стук копыт звучал настойчиво и тревожно. Всадник был уже почти на вершине холма. Она подобрала юбки и пробежала последние ярды до двери.

III

Теперь оставалось только ждать. В течение последующего получаса Сара не сдвинулась со своего поста у окна, держа ружье наготове. В беспомощной ярости она наблюдала разграбление запасов и наконец то, чего она страшилась и чего ожидала. Первый бледный язык пламени взметнулся над крышами складов. В сумерках поднялся довольно сильный ветер: он раздул огонь, который перебрасывался со строения на строение со скоростью, вселившей ужас в ее сердце. Вскоре все надворные постройки превратились в пылающий квадрат, ярко полыхающий на фоне вечерних сумерек, делая вечер вокруг еще темнее. Ветер подул в сторону дома и донес дикие голоса вырвавшихся на свободу людей. Ром, который они обнаружили среди запасов, усилил возбуждение, вызванное их успешными действиями. Это придало им отваги, которую пока не охладило сознание того, что перед ними пустынный буш, река и громадные неизведанные горы за ней. Они вопили и орали, опьяненные победой. Саре были видны фигуры бунтовщиков на фоне пылающих строений: она наблюдала их неверное продвижение, решимость, с которой они забрасывали на плечи мешки с награбленным продовольствием.

Они не пытались приблизиться к дому. Сара подумала, что их сбила с толку пустая конюшня: они вообразили, что Маклеи сбежали и бросили Кинтайр на произвол судьбы; к тому же они уже награбили столько продовольствия, сколько могли унести. Какое-то время ее страшила мысль, что они могут польститься на оружие и боеприпасы, хранящиеся в доме. А потом ей пришло в голову, что им некогда возиться с домом, и как только они нагрузят всю еду, которую можно унести, они уйдут. Если, как того опасался Эванс, они видели, что он едет в Кинтайр, они не станут медлить, опасаясь появления солдат в любой момент. Вскоре после того, как надворные постройки заполыхали, бунтовщики направились к реке, где были привязаны две лодки.

Сара крепко сжала кулаки, пытаясь не поддаться приступу ярости: ей стало дурно, и слезы выступили у нее на глазах, когда она увидела, как крыша ближайшего барака рухнула, рассыпав искры во все стороны. Никто не знал лучше нее, почему они тратят драгоценные минуты на поджог: таким образом они выражали свой действенный протест против своих хозяев и тюремщиков. Воспоминания о плавучей тюрьме, о кнуте и одной цепи, сковывавшей их, толкали их на путь разрушения. Они окликали друг друга в пьяной браваде, прежде чем пуститься в нехоженый лес, уверенные, что найдут дорогу в этих загадочных голубых горах и что как-нибудь выживут там, где еще никогда не жил белый человек. Конечно, все они знали, что возможность выжить ничтожна: казалось, сознание этого делало их действия еще более отчаянными. Сара все это знала, знала, какие чувства безраздельно владеют бунтовщиками, передаваясь от одного к другому: злость, горькое негодование, которым нужна лишь одна искра, вспыхнувшая в одной горячей голове, чтобы разжечь их ярость.

Когда показалось, что последний бунтовщик отправился вниз к лодкам, Сара подняла Тригга и Энни. Дэвид спал в корзине под столом, поэтому она не стала его тревожить. Рука Тригга была перевязана рваной простыней, ему все еще было очень больно. Он вышел из кухни за Сарой и проследовал за ней по замершему двору, несколько раз споткнувшись по пути к баракам. Сара отдала фонарь Энни и стала поддерживать его, неся ружье в правой руке. От догорающего пожарища ветер доносил до них обжигающий воздух, сажу и горячий пепел, а также запах жареной солонины.

Они нашли Джереми лежащим навзничь посередине площади. Энни помогла Саре перевернуть его на спину. Он был совершенно неподвижен и не издал ни звука, когда его переворачивали. На плече, в волосах и на лице запеклась кровь. Сара не тратила времени на то, чтобы разглядывать его лицо, в котором не было никаких признаков жизни: она разорвала рубашку и послушала сердце.

IV

Сара последний раз оглядела стоящих вокруг нее в гостиной, прежде чем взять со стола фонарь. Она поднялась почти бесшумно, только юбки ее зашелестели.

Энни сидела на полу, спина ее безвольно опиралась о стену, рот был приоткрыт, иногда дыхание с присвистом вырывалось сквозь щербины во рту. Дэвид спал около нее в корзине, принесенной из кухни. Джереми и Тригг легли у противоположной стены: Тригг спал тихим недвижным сном вконец измученного и ослабевшего человека, Джереми лишь изредка приходил в себя, остальное время он вертелся и метался в какой-то горячке. В течение ночи он несколько раз просыпался, чтобы попросить воды, глаза его пробегали по лицу Сары, потом он снова погружался в забытье. Сара остановилась возле него, держа лампу прямо у него над головой. Он был не так сильно ранен, как ей сначала показалось — одна пуля задела висок, а другая застряла в плече, — но потерял изрядное количество крови.

Он болезненно скривился и отвернулся. Сара опустила лампу. «Джереми не умрет, — сказала она себе твердо, — по крайней мере, если врач приедет вовремя и извлечет пулю». Она нервно облизнулась, пытаясь угадать, будет ли врач среди первого отряда солдат, который прибудет в Хоксбери. Вероятность этого была невелика.

Она осторожно отодвинула щеколду и вышла в коридор. Это будет ее последний обход за ночь. Немного меньше, чем через час, начнется рассвет, и тогда она разбудит Энни и Тригга, чтобы они сменили ее. Усталость туманила ей глаза, когда она взялась проверять ставни на окнах. Сначала столовая… Она остановилась в дверях, лампа отбрасывала перед ней длинные тени. Ей нужно было просто проверить все три окна с одной стороны, но это казалось таким трудным и долгим делом. Потом она прошла на кухню.

За всю долгую ночь ничто не нарушило тишины в доме. Она просидела с ружьем на коленях, слишком напуганная, чтобы даже просто задремать, прислушиваясь, не пытается ли кто-нибудь забраться в дом. Время шло, и она успокаивалась, чувствуя некоторую безопасность. Сон пытался сморить ее тело, но нервы, натянутые как струна, не позволяли ей расслабиться. Было легче, когда Джереми просил у нее воды, или когда Тригг просыпался, потому что сползла повязка, — у нее появлялось какое-то дело.

V

Эндрю добрался до Кинтайра на рассвете следующего дня. Сара, лежа без сна в занавешенной спальне, ясно услышала, как стук копыт разорвал тишину. Она села и прислушалась.

Лошадь взлетела на холм во весь опор; голос Эндрю нетерпеливо ответил на вопрос часового. Его тяжелые сапоги простучали по деревянному настилу. Сара зажгла свечу у постели и ждала.

Он распахнул дверь спальни и несколько секунд стоял, глядя на нее. Потом он ногой захлопнул дверь. Она почувствовала, как руки обвивают ее плечи, а лицо прижимается к ее груди.

— Сара! Сара! — Голос его был приглушен, но она уловила в нем облегчение. Тело его дрожало, от одежды пахло конским потом.

Он поднял к ней лицо.