Свобода в изгнании. Автобиография Его Святейшества Далай Ламы Тибета.

Гьяцо Тензин

Для различных людей "Далай Лама" означает разное. Для одних это значит, что я — живой Будда, земное воплощение Авалокитешвары, Бодхисаттвы Сострадания. Для других это значит, что я "Бог-царь". В конце 50-х годов это значило, что я вице-президент Постоянного комитета Китайской Народной Республики. А когда я ушел в изгнание, меня назвали контрреволюционером и паразитом. Но все это не то, что я думаю сам. Для меня "Далай Лама" — это лишь титул, обозначающий занимаемую мной должность. Сам я просто человек и, в частности, тибетец, решивший быть буддийским монахом.

Именно как обычный монах я и предлагаю читателю историю своей жизни, хотя это отнюдь не книга о буддизме. У меня есть две основные причины для этого: во-первых, все большее число людей проявляют интерес к тому, чтобы узнать что-либо о Далай Ламе. Во-вторых, существуют определенные исторические события, о которых я хочу рассказать как их непосредственный свидетель.

Свобода в изгнании

Автобиография Его Святейшества Далай Ламы Тибета

Предисловие

Для различных людей "Далай Лама" означает разное. Для одних это значит, что я — живой Будда, земное воплощение Авалокитешвары, Бодхисаттвы Сострадания. Для других это значит, что я "Бог-царь". В конце 50-х годов это значило, что я вице-президент Постоянного комитета Китайской Народной Республики. А когда я ушел в изгнание, меня назвали контрреволюционером и паразитом. Но все это не то, что я думаю сам. Для меня "Далай Лама" — это лишь титул, обозначающий занимаемую мной должность. Сам я просто человек и, в частности, тибетец, решивший быть буддийским монахом.

Именно как обычный монах я и предлагаю читателю историю своей жизни, хотя это отнюдь не книга о буддизме. У меня есть две основные причины для этого: во-первых, все большее число людей проявляют интерес к тому, чтобы узнать что-либо о Далай Ламе. Во-вторых, существуют определенные исторические события, о которых я хочу рассказать как их непосредственный свидетель.

По недостатку времени я решил вести повествование прямо по-английски. Это не было легким делом, так как мои способности выражать свои мысли на этом языке ограничены. К тому же я сознаю, что некоторые оттенки смысла могут не совсем точно соответствовать тому, что я имел в виду. Но то же самое могло бы случиться и при переводе с тибетского. Должен также добавить, что в моем распоряжении нет источников, которые могут быть доступны другим лицам, а моя память так же подвержена ошибкам, как и память всякого человека. В заключение хочу принести благодарность за помощь членам тибетского правительства в изгнании и г-ну Александру Норману, моему редактору.

Глава первая Держатель Белого Лотоса

Я бежал из Тибета 31 марта 1959 года, и с тех пор живу в изгнании в Индии. В период 1940 — 50 годов Китайская Народная Республика совершила вооруженное вторжение в мою страну. На протяжении почти десятилетия, оставаясь политическим, духовным лидером своего народа, я пытался восстановить мирные отношения между нашими двумя государствами. Но эта задача оказалась невыполнимой, и я пришел к печальному выводу, что извне смогу лучше служить своему народу.

Вспоминая то время, когда Тибет еще был свободной страной, я понимаю, что это были лучшие годы моей жизни. Сейчас я определенно счастлив, но теперешняя моя жизнь, конечно же, весьма отличается от той, к которой меня готовили. И хотя, разумеется, нет смысла предаваться ностальгии, но, думая о прошлом, каждый раз я не могу не испытывать печали. Я вспоминаю об ужасных страданиях моего народа. Старый Тибет не был совершенным, но, тем не менее, можно по праву сказать, что наш образ жизни представлял собой нечто весьма примечательное. Несомненно, существовало многое, что было достойно сохранения и что ныне утрачено навсегда.

Я уже сказал, что слово "Далай Лама" означает разное для разных людей, и что для меня оно всего лишь название должности. "Далай" — это монгольское слово, означающее "океан", а "лама" — тибетский термин, соответствующий индийскому слову "гуру", то есть учитель. Вместе слова "Далай" и "лама" иногда вольно переводят как "Океан Мудрости". Но мне кажется, это следствие недоразумения. Первоначально "Далай" было частичным переводом "Сонам Гьяцо", имени третьего Далай Ламы: "Гьяцо" по-тибетски значит "океан". Далее, досадное недоразумение происходит вследствие перевода на китайский язык слова "лама" как "хо-фо", что подразумевает "живой Будда". Это неверно. Тибетский буддизм не признает таких вещей. В нем только признается, что определенные существа, одним из которых является Далай Лама, могут выбирать способ своего перерождения. Такие люди называются "тулку" (воплощения).

Конечно, пока я жил в Тибете, быть Далай Ламой значило очень и очень многое. Это значило, что я жил жизнью, далекой от тяжелого труда и невзгод огромного большинства своего народа. Куда бы я ни отправлялся, всюду меня сопровождала целая свита слуг. Я был окружен министрами правительства и советниками, разодетыми в роскошные шелковые одеяния, людьми из самых высокопоставленных и аристократических семей страны. Моими постоянными собеседниками были блестящие ученые и достигшие высочайшего духовного уровня религиозные деятели. А каждый раз, когда я покидал Поталу, величественный, тысячекомнатный зимний дворец Далай Лам, за мной следовала процессия из сотен людей.

Во главе колонны шествовал "Нгагпа", человек, несущий символическое "колесо жизни". За ним следовал отряд "татара", всадников, одетых в красочные национальные костюмы, и держащих флаги. За ними носильщики, переносившие моих певчих птиц в клетках и мое личное имущество, завернутое в желтый шелк. Затем шли монахи из Намгьела, личного монастыря Далай Ламы. Каждый из них нес знамя, украшенное священными текстами. За ними следовали конные музыканты. Потом еще две группы чиновников монахов, сначала подчиненные, выполняющие функции носильщиков, следом монахи ордена "Цедрунг", являвшиеся членами правительства. Затем грумы вели коней из собственных конюшен Далай Ламы, красиво убранных и оседланных.

Глава вторая

Львиный трон

Эту первую зиму я помню очень мало. Но одна вещь крепко врезалась в мою память. В конце последнего месяца года монахи монастыря Намгьел по традиции исполняли цам, ритуальный танец, символизирующий изгнание злых сил уходящего года. Однако из-за того, что я еще не был официально возведен на трон, правительство посчитало неудобным для меня приехать в Поталу, чтобы на него посмотреть, Лобсан Самтэна же взяла с собой моя мать. Я страшно ему завидовал. Когда поздно вечером он вернулся, то замучил меня подробнейшими описаниями прыжков и бросков причудливо разодетых танцоров.

Весь следующий, то есть 1940, год я оставался в Норбулингке. В весенние и летние месяцы я часто виделся с родителями. Когда меня провозгласили Далай Ламой, они автоматически получили статус высшей знати, а с этим и значительное состояние. Кроме того, каждый год на этот период в их распоряжение отводился дом на территории дворца. Почти ежедневно вместе с сопровождающим я потихоньку выбирался из дворца, чтобы провести время с ними. В действительности, это не разрешалось, но Регент, который за меня отвечал, предпочитал не замечать таких прогулок. Особенно я любил убегать в обеденное время. Это объяснялось тем, что мальчику, которого определили в монахи, запрещалось есть яйца и свинину, и только в доме своих родителей я мог отведать такой пищи. Помню, однажды Гьоп Кэнпо, один из моих старших чиновников, застиг меня за поеданием яиц. Он был потрясен, и я тоже. "Уходи!" — закричал я во весь голос.

В другой раз, помню, я сидел рядом с отцом и, словно собачка, смотрел, как он ест свинину с поджаристой корочкой, надеясь, что он даст мне немножко — что он и сделал. Было так вкусно! Итак, мой первый год в Лхасе был, в общем, очень счастливым временем. Я еще не являлся монахом, и учеба была еще впереди. Лобсан Самтэн, в свою очередь, радовался тому, что этот год он был свободен от школы, в которую начал ходить в Кумбуме.

Зимой 1940 года меня привезли в Поталу, где я был официально введен в должность духовного главы Тибета. Мне не запомнилось ничего особенного в церемонии, сопровождавшей это событие, за исключением того, что я впервые сидел на Львином троне — огромном, инкрустированном драгоценными камнями и украшенном резьбой деревянном сооружении, которое стояло в зале "Сиши-пунцог" (Зале Всех Благих Деяний Духовного и Земного Мира), главном парадном покое восточного крыла Поталы.

Вскоре меня отвезли в храм Джокханг, в центре города, где я был посвящен в монахи. Состоялась церемония, называемая "тапху", что означает "отрезание волос". Отныне я должен был брить голову и носить темно-бордовую монашескую одежду. И об этой церемонии я почти ничего не помню, только то, что, увидев ослепительно яркие одежды исполнителей ритуальных танцев, я совершенно забылся и возбужденно крикнул Лобсан Самтэну: "Смотри сюда!".

Глава третья

Вторжение: начало бури

В день накануне оперного фестиваля летом 1950 года я как раз выходил из ванной комнаты в Норбулингке, когда почувствовал, что земля под моими ногами заколебалась. Был поздний вечер, и я, болтая с одним из слуг, умывался перед сном. Удобства тогда были расположены в небольшом строении в нескольких ярдах от моего жилища, так что я находился вне здания, когда это произошло. Сначала я подумал, что у нас случилось еще одно землетрясение, так как Тибет подвержен сейсмической активности. И в самом деле, войдя вовнутрь, я заметил, что несколько картин висят криво. Сразу после этого вдали послышался оглушительный грохот. Я выскочил наружу, а за мной несколько уборщиков. Пока мы вглядывались в небо, последовал еще один удар и за ним еще один. Это было похоже на артиллерийский залп — что, как мы предположили, было причиной шума и вибрации: такого рода испытания проводились тибетской армией. Всего последовало тридцать-сорок взрывов.

На следующий день мы узнали, что это были совсем не военные испытания, а на самом деле, природное явление особого характера. Некоторые люди сообщили даже, что видели странное красное зарево в небе в том направлении, откуда исходил шум. Постепенно выяснилось, что его видели по всему Тибету: и в Чамдо, около 400 миль на восток, и в Сакья, 300 миль к юго-западу. Я слышал даже, что это явление наблюдали в Калькутте. Когда масштабы такого странного события стали осознаваться, люди, естественно, начали говорить, что это было больше, чем простое землетрясение: это было предзнаменование.

С самого раннего возраста у меня был большой интерес к науке. Поэтому, естественно, я хотел найти научное объяснение этого необычайного события. Когда несколько дней спустя я увидел Генриха Харрера, я спросил его, каково, по его мнению, объяснение не только толчков, но, главное, странного небесного явления. Он выразил уверенность в том, что эти два явления связаны. Скорее всего, это был разлом земной коры, вызванный движением вверх всего горного массива.

На мой взгляд, это звучало правдоподобно, но маловероятно. Почему разлом земной коры сопровождался заревом в ночном небе и громовыми раскатами и, кроме того, как могло произойти, чтобы это явление наблюдалось на таком большом расстоянии? Тогда я считал, что теория Харрера не объясняет всего произошедшего. И даже теперь я остаюсь при этом же мнении. Возможно, научное объяснение существует, но, как я чувствую, случившееся выходит за пределы науки на настоящее время, это что-то воистину таинственное. В этом случае мне гораздо легче допустить, что я был свидетелем чего-то метафизического. Во всяком случае, было ли это предостережением свыше или просто голосом недр, но после этого ситуация в Тибете стала быстро ухудшаться.

Как я уже сказал, это событие произошло как раз перед оперным фестивалем. Спустя два дня предзнаменование, если это было оно, начало исполняться. Ближе к вечеру, во время представления, я увидел, что по направлению ко мне бежит гонец. Когда он добежал до моей ложи, его сразу же проводили к Татхагу Ринпоче, Регенту, который занимал другую половину. Я сразу понял: что-то произошло. В нормальных обстоятельствах правительственные дела должны были быть отложены до следующей недели. Естественно, я был почти вне себя от любопытства. Что бы это могло значить? Наверное, случилось что-то ужасное. Но так как я был еще совсем молод и не имел никакой политической власти, я должен был ждать, пока Татхаг Ринпоче не найдет нужным рассказать мне о том, что произошло. Однако, я давно уже обнаружил, что можно, встав на ящик, заглянуть в окно, находящееся высоко в стене между его комнатой и моей. Когда гонец вошел, я залез наверх и, затаив дыхание, стал подглядывать за Регентом. Пока он читал письмо, я довольно хорошо мог видеть его лицо. Оно стало очень серьезным. Через несколько минут он вышел, и я слышал, как он отдавал приказ созвать Кашаг.

Глава четвертая

Убежище на юге

Надо было многое организовать, и на это ушло несколько недель перед тем, как мы покинули Лхасу. Кроме того, все приготовления должны были делаться тайно. Мои премьер-министры боялись, что если просочится хоть одно слово о приготовлениях Далай Ламы к отъезду, произойдет всеобщая паника. Но я уверен, многие люди наверняка понимали, что происходит, ведь предварительно уже были отправлены несколько караванов с багажом — среди которого, втайне даже от меня, находилось пятьдесят или шестьдесят сейфов с сокровищами, большей частью золотыми и серебряными слитками из хранилищ Поталы. Это была идея Кенрап Тэнзина, моего бывшего Мастера Одежд, недавно назначенного на должность Чикьяп Кенпо, Начальника персонала. Когда я узнал об этом, то очень рассердился. Не потому, что беспокоился за сокровища — здесь была задета моя юношеская гордость. Я считал, что Кенрап Тэнзин все еще относится ко мне как к ребенку, раз не сказал мне об этом.

День отъезда я ожидал со смешанным чувством тревоги и предвкушения чего-то нового. С одной стороны, для меня было несчастье оставить свой народ. Я осознавал всю свою ответственность перед ним. С другой стороны, я нетерпеливо ожидал путешествия. Мое возбуждение еще более усилил Гофмейстер, который решил, что я должен переодеться в платье мирянина. Он беспокоился, что народ действительно может помешать мне уехать, когда поймет, что происходит, и посоветовал мне оставаться инкогнито. Это привело меня в восторг. Теперь я не только смогу увидеть что-то в своей стране, но получу возможность делать это как обычный наблюдатель, а не как Далай Лама.

Мы покинули Лхасу глухой ночью. Помню, было холодно, но очень светло. Звезды в Тибете светят так ярко, как я не видел нигде в мире. Было очень тихо, и сердце мое замирало каждый раз, когда спотыкался один из пони в то время, как мы тайком пробирались по двору у подножия Поталы мимо Норбулингки и монастыря Дрейпунг. Но настоящего страха я не испытывал.

Конечным пунктом нашего путешествия был Дромо (произносится Тромо), расположенный на расстоянии 200 миль, на границе с Сиккимом. Путешествие должно было занять по крайней мере десять дней, если все будет благополучно. Недолгое время спустя, однако, мы уже попали в беду. Через несколько дней после отъезда из Лхасы мы прибыли в отдаленную деревню под названием Джанг, где на свои зимние диспуты собирались монахи из Гандэна, Дрейпунга и Сера. Как только они увидели размеры нашей процессии, они сразу поняли, что это не обычный караван. Нас было не меньше двухсот человек — и из них пятьдесят высокопоставленных лиц — плюс такое же число вьючных животных, так что монахи догадались, что я где-то здесь.

К счастью, я был в самом начале каравана, и меня не узнали переодетого. Никто не остановил меня. Но, проезжая мимо, я заметил, что монахи очень взволнованы. У многих на глазах были слезы. Через несколько секунд они остановили Линга Ринпоче, который ехал за мной. Я оглянулся и понял, что они упрашивают его вернуться со мной обратно. Момент был крайне напряженный. Переживания достигли апогея. Монахи так верили в меня как в своего Драгоценного Охранителя, что для них была невыносима мысль, что я их покидаю. Линг Ринпоче объяснил им, что я не намереваюсь отсутствовать долго, и монахи неохотно согласились позволить нам продолжить путь. Затем, бросившись на дорогу ничком, они молили, чтобы я вернулся как можно скорее.