Вблизи Толстого. (Записки за пятнадцать лет)

Гольденвейзер Александр Борисович

Александр Борисович Гольденвейзер (1875–1961), народный артист СССР, доктор искусствоведения, пианист и композитор, более 50 лет (с 1906) профессор Московской консерватории.

В 1896 году счастливый случай привел еще студента А. Б. Гольденвейзера в дом Л. H.Толстого. Толстой относился к даровитому пианисту с большим доверием и нередко открывал душу, делился своими мыслями, чувствами, переживаниями, подчас интимного свойства. Он знал, что Гольденвейзер любит его искренней, горячей любовью, что на него можно положиться как на преданного друга.

Уникальная по продолжительности создания книга поражает — как и сам Толстой — своим разнообразием и даже пестротой: значительные суждения Толстого по острейшим социальным, литературным и философским вопросам соседствуют со смешными мелочами быта, яркими характеристиками самых разных посетителей Ясной Поляны и дикими перепалками жены Софьи Андреевны с дочерью Александрой Львовной.

«Записывал я главным образом слова Льва Николаевича, а частью и события его личной жизни, стараясь избежать отбора только того, что казалось мне с той или иной точки зрения значительным или интересным, и не заботясь о ка- ком‑либо плане или даже связности отдельных записей между собою».

Текст печатается полностью по первому изданию в двух томах Комитета имени Л. Н. Толстого по оказанию помощи голодающим:

Москва, «Кооперативное издательство» и издательство «Голос Толстого», 1922, с включением прямо в текст (в скобках) пояснений автора из его замечаний к этому изданию; часть купюр издания 1922 года восстановлена по однотомному изданию «Худлита» 1959 года (кроме записей за 1910 год, так как они не были тогда переизданы)

От автора

Выпуская в свет дневник, посвященный моему почти пятнадцатилетнему общению со Львом Николаевичем Толстым, я считаю необходимым прежде всего сказать, какую цель преследовал я, ведя свои записи, и как я записывал.

Записывал я главным образом слова Л.H., а частью и события его личной жизни, стараясь избежать подбора того, что казалось бы мне с той или иной точки зрения значительным или интересным, и не заботясь о каком‑либо плане или даже о связности отдельных записей между собою. От этого мой дневник, разумеется, ни в какой мере не является «литературой». Его цель — быть документом.

К сожалению, я далеко не всегда и не все записывал. Сравнительно больше я стал записывать только с 1908 года. В 1909 году записей уже довольно много, и только последний год жизни Л.H., 1910–й, записан мною почти со всею доступной мне полнотою.

(Благодаря этому получилась чрезвычайная неравномерность: выпускаемый в настоящее время

первый

том дневника обнимает собою длинный период с января 1896 года по 1 января 1910 года;

второй же

том заключает в себе записи и материалы только за один 1910 год. Тем не менее второй том значительно больше первого.)

Записывал я обычно так: я всегда имел при себе карандаш и небольшие листки бумаги, на которых сейчас же, отойдя к сторонке или незаметно под столом, иногда даже в кармане, сокращенно записывал слова Л. Н. и реплики других. Думаю, что Л. Н. ни разу не заметил, что я записываю. Раза два, впрочем, когда мне хотелось проверить точность своей записи, мне случалось прочитывать Л. Н. записанную мною мысль, и я счастлив, что в этих случаях не встретил со стороны Л. Н. никаких замечаний или поправок. Л. Н. вполне мог думать, что это были случайные записи заинтересовавших меня отвлеченных мыслей и, по — видимому, никогда не знал, что я записываю более или менее систематически. Со временем у меня выработалась своеобразная техника сокращенных записей, благодаря которой мне удавалось иногда записывать более или менее продолжительные и сложные беседы.

1896

В первый раз я был в доме у Льва Николаевича (в Москве в Хамовническом переулке)

20 января 1896 года.

Мне тогда еще не минуло 21 года. Я был почти мальчик. Привезла меня к Толстым одна известная в то время московская певица, М. Н.Климентова — Муромцева, бывавшая у Толстых. Привезла, разумеется, в качестве пианиста…

Когда человек имеет несчастье играть на каком‑нибудь инструменте, петь, декламировать и т. п., то это является постоянным препятствием для непосредственного общения его с людьми. С ним не говорят, им не интересуются как человеком: его просят сыграть, спеть, прочесть… От этого чувствуешь себя среди людей трудно, неловко.

Неловко было мне тогда и мучительно страшно. Меня представили. Я пробрался в гостиную, где по счастью оказалось два — три знакомых лица. Льва Николаевича я еще не видал. Немного погодя он вышел. В блузе, руки за поясом… Поздоровался со всеми. Я не помню, говорил ли он тут со мной. Потом я играл. Играл плохо. Разумеется, из учтивости меня благодарили и хвалили, отчего мне стало невыразимо стыдно.

И вот тут, когда я стоял посреди большой комнаты, такой растерянный, не зная, куда деваться, не решаясь глаз поднять, Л. Н. подошел ко мне и просто, как только он умеет говорить, заговорил со мной.