Избранная проза и переписка

Головина Алла Сергеевна

В данный сборник вошли избранные рассказы Аллы Сергеевны Головиной (1909-1987) – поэтессы и прозаика «первой волны» эмиграции. А так же ее избранные письма к участникам Пражского литературного объединения «Скит» Альфреду Бему и Вадиму Морковину.

Проза Аллы Головиной - лирические новеллы и рассказы из жизни эмиграции. Для нее характерны сюжетная фрагментарность, внимание к психологической детали, драматизация эпизода, тяготение к сказовой форме изложения.

В основе данного собрания тексты из двух книг:

1. Алла Головина. Вилла «Надежда». Стихи. Рассказы. «Современник». 1992. С. 152-363.

2. Поэты пражского «Скита». Росток. М., 2007. С. 293-299, 362-393, 431-448.

АЛЛА ГОЛОВИНА. ИЗБРАННАЯ ПРОЗА И ПЕРЕПИСКА

ПРОЗА

ЧУЖИЕ ДЕТИ

Девочку довели до двери, или, быть может, даже донесли, а мальчик долго карабкался сам на седьмой этаж по винтовой лестнице, и весь лестничный колодец был полон его вздохами, пыхтением и неясным бормотаньем. Очевидно, он сам себя успокаивал и подбадривал после паденья, но не особенно удачно, потому что где-то на третьей или четвертой площадке раздались всхлипывания и короткий вопль.

Маруся, в папильотках, в халате нараспашку крикнула ему по-французски:

— Если упал, вставай и иди поосторожнее.

Мальчик ответил густым голосом по-русски, что он не понимает. Маруся махнула рукой и вернулась в комнату. Терять что-либо из происходящего там было обидно. На низком, широком диване с грязными простынями и лиловым одеялом сидела сестра Маруси, Нина, только что приехавшая из Марселя, и Нинина подруга Сонька, получившая телеграмму. Обе плакали и в третий раз объясняли Марусе, что Нину нужно спрятать, что Нинин муж — подлец и что потом всё как-нибудь устроится, но нельзя же врываться к Павлу Петровичу с двумя чужими детьми.

ВИЛЛА «НАДЕЖДА»

Когда инвалид Евгеньев возвращался вечером с работы из Парижа в свое загородное жилище, он проходил каждый раз мимо русской виллы «надежда» и останавливался у забора поговорить с ребенком.

Это был ребенок пяти с половиной лет. Он ходил босиком и смотрел строго. Он был требовательный и настойчивый, и хотя у него, по-видимому, вначале не было никаких игрушек, он мог вдруг захотеть, вот именно, луну. Это был одинокий ребенок, и потому Евгеньев с ним разговаривал по четверти часика по вечерам или даже иногда днем, когда бывал свободен. Он думал, что делает это из жалости или от собственного одиночества, но потом оказалось, что он этого ребенка, неизвестно за что, очень любил. Первый их разговор был такой:

— Ты русский мальчик? — спросил Евгеньев.

Ребенок подошел к забору и медленно влез на приступочку, держась за угловой столбик. Он осмотрел левый пустой рукав Евгеньева и сказал дерзко:

ПЕРВЫЙ СОН

— Это тебе кажется, — сказал сон мальчику. — Это совсем не телега проехала, это гремят пушки, это начинается Полтавский бой.

— Я тоже не думаю, чтобы это была телега, — ответил мальчик, засыпая. — Тут на колесах делают синие ободки из ваты, что ли, и телеги не тарахтят. Это только в книгах пишут: затарахтела телега, но я никогда не слыхал ни одной телеги. Конечно, бывают мотоциклеты, но они воют, как дикие волки. Я их даже часто путаю с волками, когда сплю.

— Спи, спи, не тарахти, — зашептал сон, глядя недоверчиво: дескать, можно ли уже начинать, и, увидя, что рука мальчика вздрогнула, сжимая носовой платок, а потом вдруг стала слабой и прозрачной, засуетился, прячась за портьерой, потому что не хотел терять времени.

Он переоделся учителем из школы, переоделся очень плохо, но главное было в желтеньких усах и в прыщиках на лбу, и он это хорошо понимал. Он налепил себе на лоб слишком много прыщиков, штук на пять больше, и усы сделал слишком яркие, но мальчик обманулся легко и быстро забормотал наизусть какое-то стихотворение про Пьеретту, которая несла на плече кувшин с молоком.

БЕЛЫЕ ГОРЫ

Швейцарцы взяли в тот год на каникулы, кроме русских эмигрантских детей, еще детей еврейских и испанских. Они прибывали партиями на вокзал столицы благословенной страны. Кудрявые черные, голубоглазые русые, они все несли на груди плакатик на веревочке с их именем и фамилией. Один мальчик рыдал и объяснял, что он не Иванов, а Бояринов, что они в поезде играли в какую-то сложную игру, приз за которую был плакатик, а потом перед приездом все перепуталось. Его никто не понимал. На вокзале стояли солидные белокурые женщины и улыбающиеся румяные мужчины и, жалостливо бормоча, вылавливали из толпы своих избранников.

Трехлетнего Васильева Петра взяла за руку широкоплечая дама в хорошем сером костюме и голубой шелковой блузочке. Васильева Андрея — высокий мужчина в толстой куртке и больших башмаках.

В городе не было подземной железной дороги. Ходили чистенькие трамваи и разбрасывали искры. Полицейский в белых перчатках разрешил перейти улицу. Сбоку, в переулке стоял прекрасный автомобиль, и шофер с нерусским лицом открыл дверцу и засунул Петра на плюшевое сиденье. Вещей было мало: картонный пакет из универсального магазина с розовой тесемкой, наполненный до половины, и крохотный чемоданчик с кубиками. Петр тихонько хихикал про себя, так как была, очевидно, ночь, а он еще не спит. В деревянном доме с полированной лестницей ему подарили перед сном рубашку с длинными рукавами и подушку в прозрачной наволочке. Оказалось, что он не говорит ни на одном языке. Очевидно, он был недоразвит.

— Как дитя соседей, — сказала Милла, ставя под кровать новенький горшок с переводной картинкой: гном смотрит на гриб, на грибе сидит гусеница.

МЕЛОЧЬ

Предместье подобралось нищее в русской части населения. Французы, впрочем, здесь жили тоже небогатые, мэрия была грязная, скверик — без деревьев. В Париж можно было поехать, пройдя гору и две-три бесконечные улицы. У станции подземной железной дороги, в кофейне, пили у стойки люди в картузиках, пузатые и красные. Было много коммунистов.

У русских была своя церковь в бывшем гаражике. Там служил высокий молодой священник, сбитый с толку церковными распрями и не знавший, кого из бывших высоких лиц можно было без опаски поминать на панихидах и молебнах. Прихожане были не коммунисты и уже не монархисты. Парижа они боялись, работали на заводе чернорабочими, хвалили маленькие страны: Бельгию, Эстонию, Люксембург. В прошлом разбирались неверно, будущего опасались смертельно.

Детишек было десятка два, и для них решили учредить воскресную русскую школу. В первый же раз, в каменном, ледяном, гулком здании, где рискнул поселиться в угловой комнатушке священник, а рядом — хамоватый его служака, набилось много народу. В комнатушке священника натопили печь, почистили пол, поставили самовар. Родители стояли у стен, дети, помытые и взволнованные, сидели на стульях и постели. Две учительницы-доброволицы весело и развязно говорили с детьми, хлопая их по плечам и коленям. Одна из них была молода, детей своих не имела, а в эмиграции хотела созидать и поддерживать.

Священник уныло косился на славянские лица детей и слушал их французскую речь, полную картавых междометий. Один ребенок пяти или шести лет, в клетчатом платье, но с мальчишеской ухмылкой на лице, завладел общим вниманием, так как очень хорошо говорил по-русски.

ИЗ ПЕРЕПИСКИ АЛЛЫ ГОЛОВИНОЙ

Алла Головина — Вадиму Морковину

1.

Рождество

Из писем к А.Л. Бему

1.

Дорогой Альфред Людвигович, получила сегодня Ваше письмо и отвечаю сразу же. Конечно, я соглашаюсь со всеми условиями, хотя новое правописание для сборника (а не для себя лично) мне не особенно по душе — но раз ничего не поделаешь, то Бог с ним. Деньги — 100 крон — Мы наверняка сможем Вам выслать до половины августа, возможно, и раньше. Остальные 50 крон я бы смогла вернуть Вам не раньше начала сентября… Вы пишите, что сборник выйдет в августе, думаю, что для отзывов его все же будут рассылать не раньше сентября? Сделает ли это «Петрополис»

[3]

или «Скит»? Мне кажется, что нужно послать в «Меч», чтобы они напечатали мои стихи там до половины августа или не печатали совсем, так как оба посланные мною стихотворения входят в сборник. Как быть с отсылкой денег в случае Вашего отъезда в Карлсбад

[4]

? На чей адрес их выслать? Вот, кажется, все деловые пункты и вопросы. Менять я ничего больше не хочу. Дорогой Альфред Людвигович, я очень Вам благодарна за все Ваши хлопоты и содействие по выходу в свет «Лебединой карусели» — мне кажется, что все складывается в смысле издания самым удачным образом. Мы здесь устроились очень хорошо, последние дни только испортилась погода. Саша много работает.

Очень желаю Вам с Антониной Иосифовной тоже вырваться из Праги, хотя бы в августе. Еще раз благодарю Вас, Альфред Людвигович. Александр Сергеевич кланяется.

Алла Головина — Эмилии Чегринцевой

1.

Дорогая Миля, я ужасная свинья по отношению к вам Верьте, что всех пражан люблю и помню, каждому бы хотела писать и все, что касается Праги, меня интересуют по— прежнему. Полтора месяца я очень сильно болела отравлением крови туберкулезными> бациллами, не считая процесса в обоих легких, к тому же ослабело сердце, и я не только не могу никуда выехать, но не встаю из постели, и меня морально (и не только морально) поддерживают здешние братья — писатели — коллеги. Если станет мне лучше, через пару месяцев устроят меня в какую-нибудь санаторию во Франции. Все это свалилось на меня сравнительно неожиданно и многое мне объяснило в себе за последние времена: как-то полное равнодушие к печатному слову, если оно должно быть написано мной, нежелание думать, вспомнить, говорить. Творить и поступать (так или иначе). Спасибо, дорогая Миленка, за Ваш сборник

[133]

, во-первых, и, во-вторых, за внимание «Скита» ко мне в смысле юбилейного сборника

[134]

. Отвечу сначала по второму пункту. Стихов никаких я сейчас печатать не хочу; если можно прозу, я переделала бы, скажем, «Лес» и прислала Вам — он довольно короткий. Что касается Алешки Эйснера, то он воюет в Испании с Пассионарией

[135]

и Ларго-Кабальеро

[136]

против Франко

[137]

(см. «Рудин»)

[138]

. В Париже я его никогда часто не видала, раза 3–4 за все время, хотя адрес у меня был, и, конечно, ваше письмо я ему могла бы передать. С отъезда о нем никаких вестей, кроме предположительной, что их партию всю расстреляли, может быть, значит, и его

[139]

. Париж живет активной литературной жизнью. Рахманинов дает деньги на журнал с гонорарами с привлечением провинции. Зуров

[140]

должен был писать А. Лифарю, выходит «Круг», вечера намечаются один за другим. Пишут же все мало и довольно плохо, исключая 5–6 человек. Спасибо Вам, дорогая Миля, за Ваш сборник, который мне доставил очень много приятного и напомнил каждым отдельным стихотворением собрания и вечера «Скита». Мне хочется о нем написать Вам отдельное письмо — мне он очень нравится (кроме заглавия). Напишите мне, пожалуйста, поскорее обо всех, в частности о Женечке, Володе. Маше, Ваулине, Саше, Тане

Приложение. Фантастические стихи об исчезновении города N (шуточное)

Вступление

1

ПОСЛЕСЛОВИЕ. ПИСЬМА ИЗ БРЮССЕЛЯ

Письмо первое

Осенью 1961 года я, случайно, узнала, что в нашем «богоспасаемом граде» Брюсселе открылся Русский книжный магазин. В тот же день, после работы, поехала посмотреть на такое чудо! Захожу и вижу молодого человека, укладывающего книги в ящики.

«Здравствуйте — вы переезжаете?» «Нет — мы закрываемся». «Как?! Почему?!» Оказалось, что магазин открывался несколько месяцев тому назад, что открыла его русская дама, что он заведует магазином, что покупателей почти нет и вот — «мы закрываемся». Я прошла вдоль полок, на которых еще остались книги, — и отобрала несколько. Все унести я не могла и вернулась за оставшимися на другой день.