Полдень, XXI век. Журнал Бориса Стругацкого. 2010. № 7

Голубев Александр

Лурье Самуил

Стругацкий Борис Натанович

Алферова Марианна Владимировна

Романецкий Николай Михайлович

Гелприн Майк

Сафин Эльдар

Акуленко Евгений

Познякова Мария

«Полдень, XXI век» Журнал

Тихонов Дмитрий

Мун Алексей

СОДЕРЖАНИЕ

Колонка дежурного по номеру.

Самуил Лурье.

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Евгений Акуленко «Соль земли».

Повесть

Александр Голубев «Пока звучат в голове барабаны».

Рассказ

Майк Гелприн «Валенок».

Рассказ

Мария Познякова «Избранница богов».

Рассказ

Дмитрий Тихонов «Сквозь занавес».

Рассказ

Эльдар Сафин «Раритетный человек Тэнгри».

Рассказ

Алексей Мун «Узник».

Рассказ

ЛИЧНОСТИ, ИДЕИ, МЫСЛИ

Марианна Алферова, Борис Стругацкий

«Невеселые разговоры о невозможном»

ИНФОРМАТОРИЙ

«Интерпресскон» – 2010

«Аэлита» – 2010

Наши авторы

Колонка дежурного по номеру

Поздравляю себя! — написал Иосиф Бродский. — Сколько лет проживу, ничего мне не надо. Сколько лет проживу, столько дам за стакан лимонада.

Получилось — 56. И счетчик сразу раскрутился обратно: вот уже натикал 14 сдачи. Так дешев лимонад. Все литераторы в подлунной завидуют Иосифу Бродскому. Особенно — поэты. Некоторые — до потери лица. Не из-за Нобелевской, конечно, куда она денется — и не нужна на фиг. А — как свалил. По-быстрому. По-американски. Успев сказать, что нельзя его больше любить, — и не дав ответить. А также никому не доставив долгожданного праздника носоглотки — с улыбкой искреннего прискорбия вздохнуть: увы! у нас непобедимых нет! Ушел, как пришел, — последним гением. Что бы ни значило это слово, больше не нужное.

Самое главное — прежде, чем позабыл код доступа к тому участку мозга, где мысль иногда вдруг идет, как игроку — карта, и требует от внутреннего голоса неиспользованных частот. И теперь ему даже юбилей не страшен. Пускай изучают, на здоровье, — с кем спал и какие применял средства стиля.

Кстати о средствах: он был наш, он писал фантастику. (Между прочим — самую настоящую: «Post aetatem nostram», «Мрамор», «Демократия!») Вот только догмат о множественности миров не был для него лит. приемом: Бродский чувствовал единственность мира как его роковой изъян. И как залог неизбежно горестной участи человека.

ИСТОРИИ

ОБРАЗЫ

ФАНТАЗИИ

Евгений Акулeнко

Соль земли

Вот он, дубок, под самым носом рос. Вон еще один. И еще… Зараза! Синица присел на колени, рукавицей разгреб снег у комля, придирчиво осмотрел узловатый ствол. Столько кругов отмерил… На гору даже лазал, по ту сторону реки ходил — дудки! А тут выскочил за дровишками, сухостоиной разжиться — нате, пожалуйста.

Синица что-то повертел в уме, прищурился, обухом постучал, раздумывая. Не любил он деревья ронять просто так. Не то чтобы жалко, нет. Вон их вокруг — море. Стена. Тьма-тьмущая. А бывает, свалит сгоряча, не подумав, — кошки на душе скребут. Ладно бы какую дебелую палку в обхват, так ведь и поросль в руку, что по меркам местным так, сорняк. Стоит, смотрит на пенек и понимает, обратно не приставишь уже. Почему выходило так, не мог сказать. Зато если суждено в дело дереву пойти — ничего. Даже наоборот, легкость по телу разливалась, бодрячок. Мол, какой-то нужде оно послужить готово и вроде как согласно расстаться с корневищем в обмен на ту, новую жизнь. В столешнице ли, в стене ли сруба, в стропильном брусе.

Синица высморкался, пошмыгал носом и мотнул головой: годится! Размахнулся топором и крякнул. После мягкой сосны дубок каменным показался. Пока рубил, семь потов сошло, кости заныли. Синица стащил шапку, отер лицо снегом. Добрая выйдет ложа, если здесь отнять и здесь. Ровный кусок, без наростов, без гнили. Синица пожевал веточку, прислушиваясь к ощущениям. И улыбнулся: будет прок!

Александр Голубев

Пока звучат в голове барабаны

Когда Кольку шарахнуло током, его тело будто сжали невидимые гигантские челюсти, встряхнули из стороны в сторону так, что он потерял сознание, и выплюнули на бетонный пол.

Колька долго лежал не шевелясь, а когда начал приходить в себя, вокруг был только багровый туман, в котором слышались гулкие частые удары.

Постепенно туман начал рассеиваться, сначала появился закопченный потолок цеха металлоконструкций, потом выбеленные известью стены, полки с арматурой и стальным профилем, станок для резки металла.

Колька повернул голову и увидел большой красный трансформатор, который и шибанул его током, когда он перебрасывал клеммы, не обесточив его, а натянув на руку диэлектрическую перчатку, оказавшуюся дырявой.

Майк Гелприн

Валенок

Центр реабилитации — за городом, в двух километрах от Комарова. Пилить минут сорок, если без пробок. В пути молчим. Я курю в окно, Андрюхин сосредоточенно крутит баранку и недовольно сопит, когда сигаретный дым ветром заносит обратно в салон. Андрюхин не курит, единственный из нашей группы, остальные дымят вовсю. Что поделаешь, издержки профессии, выпивать на работе мы не имеем права — от алкоголя теряется адекватность. А от никотина — нет, так что нервы приходится осаживать именно им. Андрюхин, впрочем, ещё и не пьёт. Тоже единственный из нас.

На территорию центра въезжаем ровно в девять. Похвальная точность, как раз к официальному началу рабочего дня. На самом деле это, конечно, фикция. Наш рабочий день ненормированный и начала не имеет. Так же, как и конца. Ещё у нас нет выходных и отпусков. То есть официально опять-таки есть, а на самом деле в такие дни мы попросту работаем меньше, чем обычно.

Виктор, дежурный врач, пожимает нам руки. Вопросов он не задаёт, мы знакомы не первый год, и цель нашего визита известна.

— Четверо новеньких, — говорит Виктор.

Мария Познякова

Избранница богов

Танка шла домой медленно, торопиться было некуда, все равно уже стемнело, уже полвосьмого, как говорят старики, уже сидит в зале разгневанный отец, смотрит на эту круглую штуку, которую он называет часы, уже ждет, когда откроется дверь, — чтобы обрушиться на Танку с гневной тирадой. Танка понимает отца, у него еще трое девчонок таких, как Танка, один растит нас четверых, без матери, да еще и читает проповеди в церкви. И все-таки… И все-таки не понимает Танка, почему надо приходить засветло, обязательно засветло, ведь тут так хорошо ночью на улицах городка, дома из щитов стоят тесно-тесно друг к другу, и где-то трещат душные июльские костры…

И Марк… они опять ходили допоздна, и Марк рассказывал, что такое звезды: это гвоздики, на которые пришпилено небо, — и еще Марк рассказывал про богов, совсем как отец, и оттого нравился Танке еще больше. И как всегда на перекрестке, где жили две семьи в груде железных контейнеров, он остановился, улыбнулся своей теплой улыбкой, сказал:

— Ну все, дальше ты меня не провожай, а то отец мой увидит…

Танка понимает — у Марка отец магнат, а у Танки священник, Танка ему не чета, и все боится Марк, что скажут люди, как будто не все равно, что они там скажут. Еще отец говорил, что слушать надобно богов, а не людей. Жалко, что люди это не всегда понимают, а то бы и грешили куда меньше…

Дмитрий Тихонов

Сквозь занавес

На последней неделе августа Серегу Хвощева, среди сверстников известного как Хвощ, привезли обратно в детдом.

Стояли теплые, полные ласкового солнца дни, и большинство воспитанников, вернувшихся из загородных лагерей и предоставленных самим себе, проводили все свободное время на улице.

Горб, Рыжик и Муха играли в футбол во дворе и прекрасно видели, как у ворот остановилась машина и из нее вышел Хвощ с какой-то незнакомой женщиной.

— Хрена… — пробормотал Рыжик, беря мяч в руки. — По ходу, его назад прислали.