Землетрясение в отдельно взятом дворе (сборник)

Гончарова Марианна Борисовна

Изящная проза Гончаровой создает атмосферу уюта и душевного тепла, в ней каждая строчка — словно согревающий глоток на холодном ветру, словно доброе дружеское рукопожатие в толпе равнодушных. «Землетрясение в отдельно взятом дворе» — книга, которая вопреки названию успокаивает и ликвидирует последствия любых житейских встрясок, словно совет настоящего друга. Особое место в ней занимают рассказы о домашней любимице семейства Гончаровых — кошке Скрябин, которая умеет быть не просто милым и в то же время вредным зверем, но — тонким психологом и знатоком человеческих душ!

Кто я?

Вместо предисловия

В этой жизни столько поводов быть счастливым — просто завались. И мне непонятны люди, которые при всем своем благополучии говорят: мне скучно, потому что нечем заняться…

Вари бумагу! — советую я тогда ему. Да-да, вари бумагу. По специальному рецепту, как варили ее в древности, потом раскатай скалкой на доске, высуши ее хорошенько. И потом напиши на ней письмо кому-то очень тебе дорогому. Напиши самое главное письмо в своей жизни. Когда ты очень хочешь, чтобы тебя поняли, — делай это — вари бумагу, добавляй в нее ингредиенты, утрамбовывай в нее красивые сухие листья или цветочные лепестки, веточки тонкие, как жилки, проклеивай, потом суши ее. И пока все это делаешь, как средневековый ремесленник, придумывай. Придумывай,

что

ты напишешь. Потому что потом нельзя это стереть или смять, как обычный лист… Это будет уникальное, единственное в мире письмо. Где будут самые главные ТВОИ слова. И уже проблема того, кому они адресованы, поймет он их или нет. Ты свое дело сделал честно.

Говорят, некрасиво начинать со слова «я», ну а если я не умею писать о себе «она»? Потому что получается неискренно. Фальшиво получается, и, как говорит мой редактор, экзерсис…

Что с того, если я буду писать о себе «мы», как какой-нибудь представитель королевской династии. Все равно рано или поздно это «мы» предстает в одиночестве перед такими проблемами, о которых рассказывают разнообразные учебники истории и написанные по реальным событиями пьесы, а то и огромные романы.

Этюды для левой руки

Имя ангела

Пришла во двор живописная компания: два дяденьки в шляпах на потылицах, в рубахах, застегнутых под кадыками, один — молодой, тощий и длинный, другой — маленький и важный, видимо, начальник группы, две праздничные тетеньки: одна — дивная, с ползающей по лицу бессмысленной улыбкой и безнадежно косоглазая, вторая — насупленная, строгая, подозрительная, обе в платочках. Довольно носатые. Глаза у всех долу, но шныряют подозрительно взглядами туда-сюда, какая-то групповая договоренность и шельмоватость чувствуется. Сговор, можно сказать.

Младший в их компании, который длинный, курносый и страшно обаятельный, важно навис надо мной, растерянной, в пижаме, с загипсованной правой рукой, висящей на платке, и бойко:

— Здравствуй, — говорит, — сестра!

Другие оживились и c готовностью закивали головами. Родственнички, не дай мне боже, подумала и поздоровалась довольно мрачно:

— Ну? Че?

В городе Е

У нас был вечер литературный в одном прекрасном доме.

Это рай. Этот Дом творческих деятелей. Это такой чудесный мир. Идеальный для меня мир. Мир абсолютно тронутых и окончательно сумасшедших. Эти восхитительные женщины без возраста с их одинаковыми челками над плавающими взглядами… Они бесшумно носятся по всем этим комнатам, гостиным, шастают туда-сюда, приветливо, но жеманно здороваются по тысячу раз (а может, это были разные женщины и каждая здоровалась по разу?), такие навечно подростки, одинаково одетые, говорят тихими пастельными голосами…

Меня дважды теряли за те несколько часов, что мы там все находились. Сначала я попросилась в дамскую комнату, и одна такая, в печальной шали на плечах, меня повела. У нее была ровная непреклонная узкая спина, строгий взгляд. И тогда я подумала, что все эти женщины очень похожи на синявок — преподавательниц женских институтов и гимназий в конце XIX — начале XX века. Так и кажется, что где-то в рукаве у этой мадам пенсне и она заставит что-нибудь спрягать по-французски. Она кивнула головой и сказала: «Конечно, следуйте за мной», и как дунет стремительно, как побежит бесшумно, даже ее юбка за ней не успевала и билась из-за каждого угла, куда дама заворачивала, и мне хотелось за этот вот завихривающийся конец юбки ухватиться. Она на меня все время тревожно оглядывалась, но с каждым разом все быстрей и быстрей бежала. Вот честное слово, я за ней мчалась на своих шпильках и в какой-то момент решила, что вот бы догнать, поймать ее и навалять ей по шее. Ну потому что мне надо, чтоб позитивно и радостно сейчас, потому что вот сейчас надо народ веселить, тексты читать, а я тут ношусь, как бобик потный. И воротник сбился уже в комок, и шарфик мой, талисман ручной росписи, скомкался в жгутик, и спина мокрая, и физиономия уже блестит вся, тушь на ресницах расплылась, дыхание хриплое, прическа осела уже вокруг лица, глаза дурные… И что? Бежим. И наконец-то мы с мадам прибежали в какой-то зал, где стояли манекены, одетые в исторические костюмы. И мадам, глядя поверх меня (они, синявки, все очень высокие там, с длинными шеями), молча развернулась в обратном направлении и — фьють! — умчалась. Унеслась. А я осталась стоять как идиот. Стою между кринолином и сюртуком, отдуваюсь, жду терпеливо… Правда, переминаюсь, мне же надо в реструм, а в том зале ни намека, ни следа. Постояла я, потом села. И ведь понимала, что назад из этого лабиринта комнат и комнаток, коридорчиков, лестниц я ни за что сама не выберусь. Хогвардс ни в какое сравнение, Хогвардс — скромная хрущевка по сравнению с этим Домом.

Сижу. И никого. А в кабинете директора уже чай накрыт с шарлоткой… И шарлотка такая нарядная, ванилью и яблоками пахнет, еще теплая, пухлая, легкая и припудренная, как молодая купчиха. И там уже собираются друзья. Их специально всех заранее позвали, пока публика собирается. И они ждут. А я еще никого не видела. И там моя курточка висит, и шляпка, и сумка… И они думают, куда Маруська затерялась. А я сижу на диване с витыми ножками. На коричневом. И тихо-тихо… И тыщу лет уже прошло, и я уже начала поскуливать. И вдруг, на мое счастье, влетела Натали, главная синявка и чемпионка мира по всему. По любви к искусству, к творческим работникам, к этому старинному дому, к своим не-от-мира-сего сотрудницам. Я вдруг услышала, как хрустит паркет, и вскочила, как собака в ожидании хозяина… И она влетела, причем в сопровождении той моей Синявки. И, не глядя на меня, хвостом бьющую от радости, Натали тыцнула в меня пальцем — и Синявке: мол, ее давно уже ждут там, кто и зачем ее сюда завел? А Синявка вдруг отвечает:

— А я-то чувствую, что кто-то за мной кра-де-о-о-о-тся… — И добавляет: —

Кофточка в полосочку

В Москве я жила в очень респектабельном отеле. И, заботясь о безопасности клиентов, администрация ввела систему электронных карточек. То есть вот ты поднимаешься к себе в номер в лифте, вставляешь свою карточку в специальное гнездо, нажимаешь кнопку этажа, лифт останавливается, вынимаешь карточку, подходишь к номеру, вставляешь карточку, открываешь двери, вынимаешь карточку, вставляешь карточку, зажигается свет… О-о-о-о, я вам скажу, для меня, провинциальной, неторопливой, рассеянной — то ключи забуду, то телефон, то паспорт, — это пытка была. В следующий раз я попрошу принимающую сторону поселить меня в отеле, где надо морду куда-нибудь совать, там радужку глаза просвечивать или, на худой конец, отпечаток руки… Потому что тягать за собой все мелочи и не забыть что-нибудь просто невозможно. Словом, намозолила там глаза охране — мотаюсь туда-сюда, вверх-вниз, примелькалась, стала вызывать подозрение: не пью, не курю, мужчины ко мне не ходят. И вообще, почти не ночую в номере. (У меня сестра живет в сосновом лесу практически, так что мне там, в Москве, было делать одной в номере?) А тут звонят как-то. Мол, к вам придет группа из женского журнала в отель. Как придут, позвонят с ресепшн. «Ага, — думаю, — женский журнал, глянец, надо себя в порядок привести». Возилась я часа два, перья чистила. Звонят снизу. К вам гости. Спуститесь за ними, пожалуйста. Я кофточку новенькую, в полоску, карточку свою в руку — и в лифт. Карточку в гнездо, спускаюсь, волнуюсь немного, последний взгляд в зеркало, а там я — полоумная курица в кофточке шиворот-навыворот. А лифт уже остановился на первом, двери во всю ширь гостеприимно: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш». И там рядком, с приветливыми улыбками и пакетами подарочными от фирм всяких косметических (Восьмое марта было на носу), трое, и хором:

— Здра-а-авствуйте! Это вы? А это мы!

А я с выпученными глазами, дикая совсем: карточку стремительно — тыц! Ну обратно в щель — тыц-тыц! Двери лифта: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш», постепенно скрывая линяющие улыбки моих гостей, и я автоматически жму кнопку своего пятого этажа. А пока лифт поднимается, кофточку быстро снимаю, чтобы перевернуть… Лифт неожиданно останавливается на третьем. Двери: «Ш-ш-ш-ш-ш». Две китаянки: «Ай!» Я в лифте полуголая, кофточка в руке, физиономия красная, глаза выпучены. Они с испугом на меня, войти как-то не торопятся и шеи тянут, лифт оглядывают, может, есть кто, ради кого я — кофточку. А нету. Я опять кнопку первого этажа нажимаю, кофту быстро на себя натягиваю, лифт уже внизу: «Ш-ш-ш-ш-ш». Та же троица, но уже растерянные:

— Здрасьте, это вы или не вы? А это мы…

Словом, мы с ними в лифте ко мне в номер поднялись. И как-то неловко всем. И первый вопрос, который мне задали:

ТЮЗ. Прапорщик и пацанюрочка Тая

Ширится планета наша прапорщиками, откуда только сыплются они нам на голову и почему не идут в коммунхозы — мусор с улиц убирать или в подсобные рабочие на стройку… Что их в культуру-то всех тянет, понятия не имею. Словом, так. Новый директор одного провинциального припортового ТЮЗа (там у них порт спонсором выступает) — отставник, прапорщик. К своим актерам относится презрительно, к зрителям — как к потенциальным преступникам (все порежут, оборвут, пускать только с учителями по пятнадцать голов на одного учителя, строем, колонной по два ученика, по росту, в ногу). С ремонтом тянет, деньги разбазаривает, орет на уважаемых актеров в присутствии зрителей, доводя многих до истерик и сердечных приступов. На зрителей тоже страшно орет. Часто в туалете. Зритель уходит и не возвращается. Актеров, вне зависимости от пола и возраста, называет «пацанюрочччкы» и щиплет за разные места. Всех. Новая молодая режиссер Ольга пьесу нашла, изумительную. Пьесу-игру, пьесу-праздник. Нашла продюсера Таю, порт подключился, денег дал, костюмы там, постановочная часть, разные лесенки, кубы яркие, шары, велосипедики фантастические, сказочные шапочки для зрителей, музыка — чудо — давайте играть и праздновать.

Директор насторожился, что такое происходит, что такое не по плану, что такие пацанюрочки ходят радые. Сфокусировал хмельной взгляд — ага, новая пацанюрочка, ходит тут, командывает… Хто такая, откуда взялася… Цапнул Таю, продюсера, в коридоре, поволок горлицу юную к себе в кабинет, пропахший казармой.

— Слышь, пацанюроччка, ты шо, б…, тут вытвораешь там усе мне?! Ты шо сюды ото бегаешь? Ты шо тут э… самая, б…, умная мине тут… б…? А ну кыш из маева театра на… мине тут, б…, а ну кыш мине к…! А то я управу найду на тебе, б…!

Тая вежливо старается: мол, стоп-стоп, Феодорий Иваныч, видите ли… Худсовет, то да се.

— Ну шо?! Ну шо?! — и наступает на Таю, и дышит на нее, как третья голова Горыныча, доевшая богатыря за двумя другими головами. На четвертый день. В жару.

Хеппи бёрздей меня

Конечно, сомнительный это праздник… Это приближение к статусу «дамы», как говорит моя мама. И теперь впереди два самых солидных, пышных и ответственных праздника — выход на пенсию и похороны.

Но пышных проводов на пенсию не будет, поскольку меня неоткуда провожать… По крайней мере, пока, поскольку я птиц свободный.

А других проводов я — увы! — не увижу… Хотя моя питерская подруга Лена говорит, что вполне увижу и даже очень смогу.

Но все-таки мне уже не двадцать семь. И не двадцать вооосемь… Дааа. Сомнительный праздник.

Был бы сомнительный. Если бы не я.