Даниэль Жовар, или Обращение классика

Готье Теофиль

Даниэль Жовар, или Обращение классика

Я знал раньше и сейчас знаю достойного молодого человека по имени Даниэль Жовар. Его звали так и никак иначе, что его очень огорчало: ибо, если произнести по — гасконски «в» как «б», эти два несчастных слога дадут не слишком лестный эпитет.

[2]

Отец, наградивший его таким именем, был скобяным торговцем и держал лавочку в одной из узких улочек, выходящих на Сен — Дени. Так как он скопил небольшой капиталец, продавая проволоку для звонков и звонки для проволоки, а сверх того достиг звания сержанта тогдашней Национальной гвардии и угрожал стать избирателем, то он счел, что его человеческое достоинство закреплено и полученным чином сержанта и грядущим положением избирателя, почему он и может дать, как он говорил, самое веллликолепное (через три «л») образование маленькому Даниэлю Жовару, предполагаемому наследнику стольких преимуществ, как уже обретенных, так и ожидаемых в будущем.

Правда, по словам отца и матери, трудно было найти что- нибудь более блистательное, чем юный Даниэль Жовар. Мы, смотрящие на него не через призму отцовского благоволения, скажем, что это был большой толстощекий парень, добродушный в самом широком смысле слова, которого затруднились бы оклеветать враги, а друзьям было бы трудно хвалить. Он не отличался ни красотой, ни безобразием, у него было деэ глаза и брови над ними, нос посреди лица, под ним рот, а еще ниже подбородок; у него было ни больше, ни меньше чем два уха и волосы какого‑то совершенно неопределенного цвета. Сказать, что он обладал приятной внешностью, означало бы солгать, сказать, что — непривлекательной, означало бы тоже солгать. В его внешности не наблюдалось ничего своеобразного; он был такой, как все, представитель толпы, тип человека, не имеющего типических черт, и ничего не было легче, чем принять его за любого другого человека.

В костюме его тоже не было ничего примечательного, ничего, задерживающего взгляд; одежда только закрывала наготу. Об элегантности, изяществе, аристократичности не следует даже упоминать; в этой части еще нецивилизованного мира, который называют улицей Сен — Дени, все это — пустой звук.

Он носил белый муслиновый галстук; торжественно выступающий воротник рубашки из двойного куска накрахмаленной материи врезался ему в уши, словно треугольный нож гильотины; у него был жилет из козьей шерсти канареечно — желтого цвета, скроенный наподобие шали, шляпа, расширявшаяся книзу, костюм василькового цвета, серо — стальные брюки, оставлявшие открытыми щиколотки, ботинки на шнурках и лайковые перчатки. Что касается чулок, то, должен признаться, они были голубые, и если кто‑нибудь удивится такому выбору цвета, я скажу без обиняков, что это были чулки из его школьного запаса, которые он донашивал.