Из сборника "Демон движения"

Грабиньский Стефан

КОЧЕГАР

Старший кондуктор Блажек Боронь, закончив обход отданных ему в попечительство вагонов, вернулся в ему одному принадлежащий закуток, на так называемое "место, предназначенное для проводника".

Вымотанный постоянным в течение дня хождением взад-вперёд по вагонам, охрипший от выкрикивания станций в осеннюю, туманом набрякшую пору, он намеревался немного отдохнуть на узкой обитой клеёнкой скамейке; его ожидала подобающим образом заслуженная сиеста. Сегодняшний тур был, собственно, окончен; поезд уже миновал зону густо, почти вплотную один к другому расположенных полустанков, и теперь на рысях летел к конечной станции. До самого конца маршрута Бороню уже не придётся срываться с лавочки и сбегать на пару минут по ступенькам, чтобы сорванным голосом оповестить мир, что станция это такая-то и такая, что поезд будет стоять минут пять, десять, иногда - долгую четверть часа, или что пора уже делать пересадку.

Он погасил пристёгнутый на груди фонарь и поставил его высоко на полку над головой, снял шинель и повесил её на крючок.

Служба так плотно заполняла все двадцать четыре часа, что проводник почти ничего не ел. Организм напоминал о своих правах. Боронь извлёк из торбы съестные припасы и приступил к еде. Бледные выцветшие глаза кондуктора неподвижно уставились в вагонное окно и глядели в мир за стеклом. На стыках рельсов это стекло дрожало, по-прежнему неизменно гладкое и чёрное - за ним ничего видно не было.

Боронь оторвался от монотонной картины в раме и посмотрел в перспективу коридора. Взгляд скользнул по ряду дверей, ведущих в купе, перенёсся на окна противоположной стены и угас на скучной дорожке на полу.

СИГНАЛЫ

На грузовом вокзале в давно снятом с маршрута почтовом вагоне собрались как обычно поболтать несколько свободных от службы железнодорожников. Здесь были трое начальников составов, старший контролер Тшпень и заместитель начальника станции Хащиц.

Октябрьская ночь выдалась довольно холодной, так что они развели огонь в железной печурке, труба которой выходила наружу через дыру в крыше. Лавры автора того изобретения неоспоримо принадлежали начальнику Свите, который собственноручно приволок проеденный уже ржавчиной обогреватель, выброшенный из какого-то зала ожидания, и отменно приспособил его к новым условиям службы. Четыре деревянных, обтянутых драной клеенкой лавки и трёхногий садовый стол с широкой как щит столешницей дополняли собой обстановку помещения. Повешенный на крюк над головами сидящих, фонарь рассеивал по их лицам тусклый полусумрачный свет.

Так выглядело изнутри "железнодорожное казино" служащих станции Пшеленч - уютное пристанище бездомных холостяков, тихая, укромная гавань для сменяющих друг друга кондукторов.

Сюда в свободные минуты сходились проверенные дорогой старые поседевшие на службе "железнодорожные волки", чтобы передохнуть после отбытого маршрута и покалякать с собратьями по профессии. Здесь, в дыму кондукторских трубок, в чаду табака, сигарет, блуждали отголоски былей, тысяч историй и анекдотов, прялась нить путейской судьбы.

Вот и сегодня заседание получилось шумное и живое, общество подобралось исключительно удачно - одни "сливки" станции. Тшпень только что закончил пересказ любопытного эпизода из собственной жизни, и сумел настолько завладеть вниманием слушателей, что те забыли досыпать табаку в догорающие трубки и теперь держали их в зубах уже потухшие и холодные как жерла остывших вулканов.

УЛЬТИМА ТУЛЕ

Лет с тех пор утекло около десяти. Случившееся успело обрести размытые как в сновидениях очертания, окуталось голубой дымкой дней минувших. Сегодня оно напоминает скорее видение или безумный сон; но я знаю, что всё, до самых мельчайших подробностей было именно так, как запомнилось мне. С той поры я стал свидетелем многих событий, я немало испытал, и не один удар обрушивался на мою седую голову. Но память о тогдашнем происшествии осталась неизменной, образ удивительной минуты глубоко и навсегда врезался мне в душу; патина времени не сгладила глубоких линий гравюры и, право, мне кажется, что с течением лет она таинственным образом подчеркивает тени...

Я служил тогда начальником службы движения в Кремпаче, на маленькой станции посреди гор, недалеко от границы. С моего перрона как на ладони виднелась вытянутая, иззубренная цепь горного хребта.

Кремпач был предпоследней остановкой на линии, уходящей к пограничью; за ним на расстоянии пятидесяти километров находились только Щитниски, последняя станция на нашей земле, которую стерёг непреклонный как пограничный шлагбаум Казимеж Йошт, мой друг и коллега по профессии.

Йошт любил сравнивать себя с Хароном, а отданную под его попечительство станцию переименовал на античный манер в Ультима Туле - Дальний предел. В этой причуде я видел не просто воспоминание из пройденной классики, поскольку смысл обоих имен был куда глубже, чем могло показаться на первый взгляд.

Окрестности Щитниск были удивительно красивы. Хотя наши станции разделяли всего три четверти часа езды пассажирским поездом, Щитниски отличала совершенно иная, своеобразная атмосфера, какая в тех местах больше нигде не встречалась.