Лес мертвецов

Гранже Жан-Кристоф

Серия кровавых ритуальных убийств заставляет содрогнуться от ужаса даже видавших виды парижских полицейских. В городе орудует маньяк-каннибал, пожирающий плоть своих жертв. Кто он — психопат-аутист, садист-извращенец, поклонник первобытных культов? Множатся версии, но ни одна не ведет к разгадке зловещей тайны. У Жанны Крулевска — опытного следственного судьи и красивой женщины — есть личные причины принять брошенный убийцей вызов. Поиски истины перенесут ее через океан, вынудят пересечь Никарагуа и Гватемалу, заведут в глубь аргентинских болот. Здесь, в самом сердце Леса мертвецов, ей откроется подлинный источник Зла…

I

Жертвы

1

Вот оно. То, что нужно.

Туфельки «Прада», которые она видела в «Вог» за прошлый месяц. Незаметный штрих, завершающий ансамбль. С маленьким черным платьем, купленным за бесценок на улице Драгон, выйдет потрясающе. Просто отпад. С улыбкой Жанна Крулевска потянулась в кресле. Наконец-то она придумала, что наденет сегодня вечером. И не просто придумала, а представила себе.

Она вновь проверила мобильный. Ни одного нового сообщения. Сердце екнуло от беспокойства. Еще сильнее и болезненнее, чем в прошлый раз. Почему он не звонит? Уже пятый час. Поздновато, чтобы подтвердить приглашение на ужин.

Отбросив сомнения, она позвонила в бутик «Прада» на проспекте Монтеня. Есть у них такие туфли? Тридцать девятый размер? Она заберет их сегодня до семи. Недолгое облегчение тут же сменилось тревогой. У нее на счету и без того перерасход в 800 евро… А с этой покупкой получится больше 1300.

Впрочем, уже 29 мая. Зарплату перечислят через два дня. 4000 евро. И ни центом больше, включая премиальные. Месяц снова начнется с доходом, урезанным на целую треть. Хотя ей не привыкать. Она давным-давно приноровилась выкручиваться.

2

С Тома она познакомилась на вернисаже. Она даже помнила точную дату. 12 мая 2006 года. И место. Просторная квартира на Левом берегу, где была устроена фотовыставка. Ее наряд. Индийская туника, серые переливчатые джинсы, сапожки в байкерском стиле. На фотографии Жанна не смотрела, она сосредоточилась на своей цели: самом фотографе.

Чтобы окончательно подавить внутреннее сопротивление, она бокал за бокалом глушила шампанское. Когда она намечала жертву, то любила перебрать, чтобы самой превратиться в добычу. «Он нежно убивал меня своей песней». «Нежное убийство» в исполнении группы «Фуджис» перекрывало гул толпы. Самая подходящая музыка для мысленного стриптиза, которому она предавалась, отбрасывая один за другим свои страхи, сомнения, стыдливость… Она размахивала ими над головой, словно бюстгальтером или стрингами, стремясь достичь истинной свободы, свободы желания. Всякий проходил через это.

В ушах Жанны звучали предостережения подруг: «Тома? Бабник. Трахает все, что шевелится. Козел». Она улыбнулась. Слишком поздно. Шампанское притупило инстинкт самосохранения. Он подошел к ней. Разыграл перед ней свою роль обольстителя. Даже не слишком убедительно. Но в его шутках сквозило желание, а в ее улыбках — призыв.

С первой же встречи все пошло не так. Она слишком быстро позволила себя поцеловать. В тот же вечер в машине. А как говаривала ей мать, когда еще не впала в маразм: «Для женщины первый поцелуй — начало любви. Для мужчины — начало расставания». Жанна упрекала себя за то, что уступила так легко. Вместо того чтобы потихоньку разжигать пламя…

Пытаясь исправить свою ошибку, она несколько недель отказывала ему в близости, создавая между ними ненужное напряжение. Так они утвердились в своих ролях: он призывает, она отказывает. Возможно, уже тогда она пыталась защищаться… Знала, что вместе с телом отдаст ему и сердце. Как всегда. И тогда наступит настоящая зависимость.

3

— Фамилия. Имя. Возраст. Профессия.

— Перрейя. Жан-Ив. Пятьдесят три года. Управляю профсоюзом владельцев недвижимости «COFEC».

— По адресу?

— Дом четырнадцать по улице Катр-Септамбр, во Втором округе.

— Проживаете?

4

— Ну что, прочитала?

Жанна оглянулась на зов. Половина первого. Она направлялась к выходу, мечтая о прохладном душе и кляня скупердяйство судебного ведомства: кондиционеры вечно работали с перебоями.

За ней шел Стефан Рейнхар. Тот самый, который вчера вечером всучил ей какое-то темное дело. В льняной рубашке он выглядел помятым, как обычно. И как обычно, сексуальным.

— Так ты прочитала?

— Я ничего не поняла, — призналась она, продолжив путь.

5

— Сам не знаю, что со мной происходит. Так и тянет трахнуть все, что шевелится.

— Какая прелесть.

Жанна постаралась не выглядеть шокированной. Франсуа Тэн пялился на зад удаляющейся официантки. Наконец он оторвал взгляд от ее попки и с улыбкой уставился на собеседницу. Улыбка красноречиво говорила о том, что его аппетиты простираются и на Жанну. Она и не подумала обижаться. Их дружба зародилась еще в Национальной школе судебных работников в Бордо десять лет назад. Тогда Тэн как-то попытался подкатиться к ней. Следующую попытку он предпринял спустя несколько лет, после своего развода. Но безуспешно.

— Что ты будешь? — спросил он.

— Посмотрим.

II

Дитя

37

Лик Христа, глядящий с автобусного зада.

Это было первое, что бросилось в глаза в Манагуа. Точнее, в его предместьях. Хаотичное смешение хрома, клаксонов, солнца и рекламных щитов. Жанну охватило ощущение, что она пробирается через огромный торговый центр. Фирмы. Магазины. Снова фирмы. Логотипы. И автобусы. Завывающие. Разноцветные. Сверкающие. Такси. Джипы. Пикапы… И повсюду — бело-голубой никарагуанский флаг, легко и ласково плещущий по ветру, словно споря с окружающим гвалтом.

Жанна сидела в такси, превозмогая дурноту. Часы в Манагуа показывали 14.00, но по ее собственным биологическим часам было девять вечера. Организм каждой своей жилкой все еще существовал по парижскому времени. До боли яркий свет лишал последних сил.

В центре оказалось немного потише. Манагуа — вытянутый в длину город, прожаренный на солнце и плоский, как ладонь. Здесь нет ни одного двухэтажного здания — люди живут в постоянном страхе перед циклонами и землетрясениями. Широкие, утопающие в зелени улицы производят впечатление, что не город потеснил лес, а наоборот. Синее небо кажется близким и составляющим единое целое с ветром, воздухом и постройками.

И на фоне этой мягкой голубизны — улыбчивые лица прохожих, невысоких меднокожих людей, словно выкрашенных темно-золотой краской. Неужели эта страна была театром самых чудовищных жестокостей, потрясших мир в конце XX века? Диктатура, революция, контрреволюция — все спуталось в диком клубке смерти и зверств.

38

Здание суда, известное как «Los Juzgados»,

[50]

располагалось на юго-востоке города, неподалеку от квартала Ла-Эсперанса, втиснутое между овощным рынком и автобусной стоянкой. В воздухе здесь вечно витали смешанные запахи гниющих фруктов, жареного мяса и солярки. Жанна расплатилась с таксистом и нырнула в хитросплетение крытых проходов — тенистый лабиринт, в котором громоздились груды арбузов и бананов, сновали грузчики и чистильщики обуви, мелкие торговцы предлагали спички и телефонные карты…

В глубине, словно драгоценная жемчужина внутри раковины, таился дворец правосудия. Впрочем, при ближайшем рассмотрении сокровище оказалось очень так себе: невыразительное блочное строение, окруженное ветхим решетчатым забором, возле которого торчали сонные охранники. На деревьях болтались гамаки. Здесь же, поджариваясь на солнце, приткнулось несколько полицейских фургонов. Вокруг царила странная атмосфера, характерная для Центральной Америки, — некая смесь пофигизма и скрытой военной угрозы. Вдоль решетки тянулась бесконечная очередь, составленная из крестьян — неподвижных, безразличных к пеклу, прижимающих к себе папки, пакеты с бутербродами, детей…

Жанна ринулась напролом, обойдя очередь и потрясая перед лицом охранников своим трехцветным удостоверением. Блеф отлично сработал. Во всяком случае, первый заслон она миновала. Огромным ее преимуществом было то, что она знала испанский, не просто бегло говорила, но удачно воспроизводила местный акцент. На солдат она произвела впечатление — высокая рыжеволосая женщина, приехала из Франции, а на их языке болтает так, словно живет в соседнем барио. Вместо пропуска ей шлепнули прямо на ладонь синюю печать.

Внутри царила та же суета, только в замедленном темпе. Проходили funcionarios

[51]

с бумажками в руках, бродили посетители, в поисках нужного кабинета тыркаясь во все двери подряд. У стен застыли солдаты, словно приклеившись к ним потными спинами. Само здание, наскоро сляпанное из бросовых материалов, казалось, пошатывается и ждет первого же землетрясения, чтобы окончательно рухнуть. Может, тогда его перестроят как следует.

Жанна разыскала кабинет судьи. Она тоже обливалась потом — несколько жалких вентиляторов и не пытались справиться с чудовищной жарой. Возле двери стоял охранник. Она предъявила свой паспорт, показала секретарю французское судебное удостоверение и попросила, чтобы Эва Ариас, чье имя она прочитала на дверной табличке, приняла ее немедленно.

39

16 часов.

Еще один звонок в «Плазма Инк.».

По-прежнему — никаких следов Эдуардо Мансарены. Жанна решила отправиться в «Ла-Пренса». Она с наслаждением окунулась в кондиционированную прохладу такси. Редакция газеты располагалась на другом конце города, так что по пути Жанне представилась отличная возможность рассмотреть никарагуанскую столицу.

Движение было оживленным. Но еще более оживленной оказалась торговля между машинами, кипевшая на каждом светофоре. Продавали все: сладкую вату, собак, гамаки, сигареты, прокладки… Еще она заметила девушек, прогуливающихся вдоль шоссе. Забранные в пучок волосы. Овальные лица. Расклешенные джинсы. Единственная отличительная деталь — цвет бюстье, у кого бирюзовый, у кого розовый, зеленый или ярко-желтый. Неожиданно для себя Жанна ощутила зависть. Она завидовала их юности и красоте, одновременно строгой и лучистой, их естественному единству с землей, воздухом и небом. Даже тому, что они так походили друг на друга, словно все как одна владели секретом вечной молодости, а потому могли позволить себе дружелюбие и взаимную симпатию.

Вместе с тем в атмосфере веяло и некоторой мрачностью. Это бремя прошлых лет, поняла Жанна. За вежливыми улыбками прохожих еще таились следы подавленности, вызванной жестокостями ушедшего века. В сердце у каждого еще жили кровавые картины минувшего. Душа все никак не могла освободиться от слишком долгого траура. Три века американской эксплуатации. Сорок лет кровавой диктатуры. Революция. Контрреволюция. И все это ради того, чтобы страна погрязла в коррупции — загнанной вглубь, скрытой, а потому не поддающейся лечению. Есть от чего прийти в уныние.

40

Банк крови. Первый в стране.

Здание «Плазма Инк.», расположенное в барио Батаола-Сур, представляло собой настоящий бункер — куда более надежный и охраняемый лучше, чем Дворец правосудия. Поверх монолитного забора щетинилась колючками, острыми, как лезвие бритвы, проволока; охранники, занимавшие каптерку, отнюдь не выглядели сонными.

Чтобы проникнуть в эту крепость, Жанна предъявила свой паспорт. Никаких проблем. Может, она донор-доброволец? Ее пропустили, и она прошла в просторный холл, обустроенный как принято во всех странах с жарким климатом. Плиточный пол. Жалюзи на окнах. Под потолком — вентиляторы. Перед несколькими окошками стояли в очереди доноры. Другие вяло лежали на скамьях, расставленных рядами, как в церкви, и вполглаза смотрели телевизор. Никаких медсестер, никаких белых халатов. Зато запах эфира, шибавший в нос так, что кружилась голова. В глубине слышалось стрекотание компьютерных клавиатур, задававшее зловещий ритм пляске смерти.

Жанна почувствовала дурноту. Духота. Вонь. Разница во времени. От всего этого ее замутило. Она заметила невысокую женщину, которая показалась ей симпатичной. Лет пятидесяти, в клетчатом халате. Плоское, как у китаянки, лицо, раскосые глаза за очками с толстыми стеклами. Под мышкой — папка с бумагами, придававшая ей начальственный вид. Во всяком случае, она явно старалась производить такое впечатление.

— Роr favor, señiora…

41

В квартал, где жил Мансарена, Жанна добралась, когда начало темнеть. Шофер растолковал ей, как дойти до виллы пешком. Фонари еще не зажигали. Она торопливо зашагала вперед. Почему-то ей хотелось успеть позвонить в дверь до того, как включится электрическое освещение, — почему именно, она не смогла бы объяснить.

Вокруг стояла полная тишина. В сумерках едва угадывались силуэты строений, спрятанных за толстыми каменными или решетчатыми оградами. Ни малейшего признака жизни ни на улице, ни в окнах домов. Она шла, минуя огромные деревья — в путеводителе, купленном все в том же аэропорту Мадрида, она прочла, что они называются чиламате, — и слышала только звонкий звук собственных шагов. Наконец нужный дом. Хорошо, что водитель дал ей подробное описание. Она позвонила в дверь. Подняв голову, обнаружила глазок камеры наблюдения.

Она немного подождала, поглядывая через прутья решетки. На вид вилла казалась довольно-таки скромной. По серым стенам вились розовые бугенвиллеи и лиловатые орхидеи; за коренастыми пальмами угадывались красная крыша, открытые веранды и террасы, типичные для никарагуанской застройки. Воздух, жара и обилие зелени словно зазывали зайти внутрь дома: ограда имелась, но как будто поставленная на всякий случай, почти наобум — так посреди шумной вечеринки гости сбрасывают пиджаки.

Ей до сих пор никто не открыл. Так… А где же охранники? Где слуги? Она еще раз позвонила. Свет в доме не горел, только с одной из веранд пробивалось, прорезая темноту, слабенькое мерцание. Наверное, ловушка для комаров. Значит, Эдуардо Мансарены нет дома. А у персонала выходной. Жанна почувствовала, как у нее опускаются руки. Все усилия, предпринятые до сих пор, вели ее к этому порогу — а за ним оказалась пустота. Зачем она торчит здесь, возле дверей незнакомого дома, в пустынном и скудно освещенном квартале, за десять тысяч километров от родного дома?..

Она уже собиралась повернуть назад, как вдруг ее осенила идея. Что, если провести небольшой несанкционированный обыск? Идея, конечно, самая что ни на есть идиотская. Отличный шанс попасть прямиком в застенки Манагуа… Но рассуждать было слишком поздно — она уже держалась за ручку калитки. Две резные железные створки, изукрашенные причудливыми арабесками, поддались без всякого сопротивления. Жанна справа налево обвела взглядом сад и сделала шаг вперед. Собаки нет. И ни малейшего шума. Во рту у нее пересохло, дыхание было жарким, словно вырывалось из доменной печи, а по телу струился пот. Она на месте. Совершенно незаконно. Но отступать некуда.