Мизерере

Гранже Жан-Кристоф

В парижском соборе Святого Иоанна Крестителя убит Вильгельм Гетц, регент хора мальчиков и органист.

Прихожанин собора офицер полиции в отставке Касдан, не дожидаясь официального, начинает собственное расследование убийства.

По ходу дела выясняется странное обстоятельство: в тех хорах, которыми руководил Гетц в прошлые годы, исчезло несколько молодых хористов.

И еще одно обстоятельство, не менее странное, всплывает на свет: все эти события так или иначе связаны со старинным хоралом «Мизерере»...

I

Убийца

1

Крик был узником органа.

Он свистел в его трубах. Разносился по церкви. Приглушенный. Отрешенный. Бесплотный. Сделав три шага, Лионель Касдан остановился у зажженных свечей. Окинул взглядом пустые хоры, мраморные колонны, стулья, обитые темно-малиновой искусственной кожей.

Саркис сказал: «Наверху, возле органа». Касдан развернулся и скользнул вверх по винтовой каменной лестнице, ведущей на галерею. У органа церкви Иоанна Крестителя есть одна особенность: трубы, похожие на батарею ракетных установок, расположены по центру, а клавиатура пристроена сбоку — справа, под прямым углом к корпусу.

Касдан двинулся по красному ковру вдоль синих каменных перил.

Труп был втиснут между органными трубами и клавиатурой.

2

Первая картина изображала полководцев в битве при Аварайре: тогда, в 451 году, армяне восстали против персов. На второй был святой Месроп Маштоц, создатель армянского алфавита. Третья посвящалась знаменитым мыслителям, депортированным или погибшим во время геноцида 1915 года. Эрик Верну разглядывал бородатых людей, нарисованных на опоясавшей двор стене, а вокруг него гонялись друг за дружкой десятка два мальчишек. Он казался сбитым с толку, растерянным, словно приземлился на Марсе.

— Сегодня среда, — объяснил Саркис. — Только что закончился урок катехизиса. Обычно после него дети идут на хор. Сейчас бы уже вовсю пели. Скоро их родители заберут. Им позвонили. А пока пусть поиграют здесь, ладно?

Легавый из первого подразделения кивнул в ответ. Не слишком уверенно. Он поднял глаза к большому кресту из туфа, украшавшему стену рядом с фреской:

— А вы… Вы католики?

Касдан ответил не без издевки:

3

— Как тебя зовут?

— Бенжамен. Бенжамен Зирекян.

— Сколько тебе лет?

— Двенадцать.

— Где ты живешь?

4

В холле возвышались мраморные бюсты бывших директоров Института судебной медицины: Орфила (1819–1822), Тардье (1861–1879), Бруарделя (1879–1906), Туано (1906–1918)…

— Честно говоря, ты раздался.

Касдан обернулся: показался Рикардо Мендес в зеленом халате, на шее бейдж «ИСМ». В этом одеянии он из испанской оперетты перескочил в серию «Скорой помощи». Но смуглая кожа осталась при нем, а вместе с ней солнечное, золотистое очарование островов Карибского моря.

Касдан подмигнул ему и показал на статуи:

— Может, однажды и ты здесь окажешься?

5

Вильгельм Гетц жил на улице Газан, в доме номер 15–17, напротив парка Монсури.

Касдан пересек Сену по Аустерлицкому мосту и по бульвару Опиталь добрался до площади Италии. Следуя линии надземного метро, доехал до бульвара Огюст-Бланки, затем до площади Данфер-Рошро и отсюда двинулся по проспекту Рене-Коти, где уже ощущался простор и покой парка Монсури, расположенного в самом конце.

Возле парка он свернул налево и припарковался на проспекте Рей, в трехстах метрах от цели поездки. Просто по привычке соблюдать осторожность.

Всю дорогу он переживал из-за неудачи с мальчишками. Он поспешил воспользоваться удобным случаем — и просчитался. А уж если допрос не задался, этого не исправить. Из ребят больше ничего не вытянуть. Тут он облажался по полной.

Ты уже слишком стар, сказал Мендес. Возможно, он прав. Но выпустить из рук это убийство — выше сил Касдана. То, что насилие добралось до него в самой его норе, — знак свыше. Он обязан раскрыть тайну. И остановиться на этом. Потом будет великое путешествие. Исконные церкви. Каменные кресты. Древние стелы.

II

Палачи

33

— Надеюсь, вы на меня не в обиде, но меня очень насмешило ваше предположение, что Вильгельм Гетц был жертвой чилийской диктатуры.

Касдан и Волокин переглянулись. Им было не до смеха.

— Мы не специалисты, — возразил армянин.

— Достаточно посмотреть на даты, — сказал Веласко. — Гетц покинул Чили в восемьдесят седьмом. Политические беженцы, я имею в виду тех, у кого были причины опасаться Пиночета, уехали в семьдесят третьем, сразу после переворота.

— Нам сообщили, что, когда Гетц уезжал, у него были проблемы с чилийским правосудием. Как это возможно, если он был на стороне властей?

34

Спустя полчаса Касдан маневрировал в тесном квартале Восемнадцатого округа, обливаясь потом от страха поцарапать свою тачку. Улица Рике.

Улица Пажоль. И наконец, слева улица Гваделупы. Под проливным дождем эта узкая, как кишка, улица смахивала на барабан стиральной машины, в котором полоскались припаркованные машины. Петер Хансен жил в доме четырнадцать. Строение неопределенного возраста, зажатое между другими домами, словно пыльная коробка.

Универсальный ключ. Несколько слов консьержу, и вот они уже поднимаются на шестой этаж. Без лифта.

Лестница провоняла мастикой, лампы не горели. Они ступали по ступенькам при уличном свете, пробивавшемся в окна на каждом этаже.

На шестом этаже они нашли дверь Хансена — его фамилия была написана на карточке фломастером. Касдан подтянул штаны, поправил куртку и постарался выглядеть дружелюбным. Большой старый плюшевый дядя-полицейский. Он позвонил в дверь. Тишина. Позвонил снова. Опять ничего. Переглянулся с Волокиным: из-под двери пробивался свет.

35

— Арно? Касдан.

— Хочешь поздравить меня с Рождеством?

— Нет. Надо кое-что выяснить.

— Мы оба уже не у дел, старина. Ты разве не в курсе?

— Ты что-нибудь слышал о французских инструкторах, которые в семидесятых годах давали уроки пыток в Чили?

36

Касдан сварил себе крепкий кофе и выпил его с пахлавой, которую вдова из Альфорвилля днем оставила для него на коврике перед дверью. Читать записку он не стал. Не было настроения для телячьих нежностей. Радости жизни на пенсии шли своим чередом, но он выбился из колеи. Снова оказался в шкуре легавого. В своей коже бойца.

Он растянулся на кровати у себя в спальне, с кофе и пахлавой на серебряном блюде, которое выиграл на турнире по тавле — армянской разновидности нардов. Можно было бы потушить свет и сразу же отключиться, но вспомнил о Волокине, и эта мысль придала ему сил. Он тоже хотел наверстать потраченное у Хансена время. Завороженные его рассказом, они так и не расспросили его ни о других палачах, живущих во Франции, ни об адвокатах, которые специализируются по делам о преступлениях против человечности.

Он дотянулся до книг по современной истории Чили, лежащих в ногах кровати. Открыл одну, чувствуя, как от кофе проясняются мысли.

Сначала обзор событий. Социалистическое правительство, продержавшееся три года, с семидесятого по семьдесят третий. Затем диктатура, длившаяся семнадцать лет. Говоря о путче, Симон Веласко заметил: «В экономическом отношении страна уже оказалась на краю пропасти». Он был прав. Забастовки рабочих, крестьянский бунт, продовольственный дефицит… Социализм Альенде породил в Чили разруху. На самом деле США исподтишка способствовали этому краху, саботируя все, что пытался предпринимать президент-социалист, накручивая профсоюзы, воздействуя на общественное мнение. Хорошенько намылив веревку, Вашингтон вышиб табуретку из-под ног режима. В семьдесят первом году североамериканцы заморозили кредиты для Чили. Им осталось только финансировать армию, чтобы совершить государственный переворот.

Откуда такая ненависть? По мере чтения Касдан находил ответы. По мнению правительства США, Сальвадор Альенде был виноват вдвойне. Его идеологическая вина заключалась в том, что он был социалистом. А экономическая — в том, что он собирался национализировать предприятия по добыче меди, главного природного ресурса Чили. Большая часть этих предприятий принадлежала американским компаниям. Дядя Сэм не любит, когда у него отбирают наворованное. Вся история Соединенных Штатов — сплошное вооруженное ограбление.

37

Ночь на проводе.

Сначала Воло вернулся в дом 15–17 по улице Газана и перерыл музыкальный салон Гетца. Пока не отыскал профессиональный архив чилийца. Довольно любопытный архив: это оказался не список хоров, которыми Гетц руководил, а перечень произведений, исполнявшихся под его управлением. Рядом указана дата концерта, число хористов и название церкви.

Мотет Дюрюфле исполнялся в Нотр-Дам-де-Шан в 1997 году. «Ave Verum» Пуленко в церкви Святой Терезы в 2000-м. Адажио Барбера в Нотр-Дам-дю-Розер в 1995-м… Список оказался длинным. Кроме того, Гетц записал несколько дисков. «Мизерере» в 1989-м, «Детство Христа» в 1992 году…

Вот дерьмо. Ему были знакомы эти произведения, и при одной мысли о них его уже выворачивало. Он сосредоточился на именах и датах, чтобы отвлечься от звучавшей в голове навязчивой музыки. В течение почти двадцати лет Гетц дирижировал восемью разными хорами, по шесть-семь лет каждым.

Волокин переписал в блокнот названия приходов, из которых четыре были ему уже известны, и обзвонил одного за другим всех священников.