Проигравший выручает все

Грин Грэм

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Думаю, что небольшая зеленоватая статуя человека в парике верхом на лошади — одна из самых знаменитых статуй в мире. Я сказал Кэри:

— Видишь, как блестит правое колено? Его так же часто терли на счастье, как ногу Святого Петра в Риме.

Она старательно, ласково потерла колено, словно его полировала.

— Ты веришь в приметы? — спросил я.

— Да.

2

В ту ночь я думал, что нам начало везти еще в Лондоне, две недели назад. Мы собирались обвенчаться в церкви Святого Луки на Мейда-хилл и поехать в свадебное путешествие в Борнмут. Нельзя сказать, чтобы эта поездка была очень соблазнительной, но мне было в высшей степени наплевать, куда мы поедем, раз там будет Кэри. Мы могли бы себе позволить и Ле-Туке, но решили, что в Борнмуте будем больше предоставлены себе, потому что Ремеджи и Труфиты тоже собирались в Ле-Туке.

— К тому же ты просадишь там все наши деньги в казино, — сказала Кэри, — и нам придется тут же вернуться домой.

— Я слишком хорошо умею считать. Весь день имею дело с цифрами.

— А тебе не будет скучно в Борнмуте?

— Нет. Скучно мне не будет.

3

Гома зовут Гомом те, кто его не любит, и все те, кто находятся от него так далеко, что вообще к нему никак не относятся. Он так же непредсказуем, как погода. Когда устанавливали новый телетайп или заменяли старые, надежные, счетные машины новыми, здесь ворчали: «Наверное, опять этот Гом» — и принимались изучать новомодную игрушку. На рождество каждый служащий получал записочку, напечатанную на машинке, но адресованную лично ему (все машбюро, вероятно, трудилось над этим целый день, но подпись под поздравлением с праздником — Герберт Дрютер — была факсимильной). Меня всегда немножко удивляло, что записка не подписана «Гом». В это время года, когда давали наградные и одаривали сигарами, суммы и количество были тоже непредсказуемы — его иногда называли полным титулом: Великий Старик.

В Гоме и в самом деле было какое-то величие благодаря пышной седой гриве и голове музыканта. В то время как другие собирали картины, чтобы уклониться от налога на наследство, он собирал развлечения. Иногда он на месяц исчезал на своей яхте, нагрузив ее писателями, актрисами и разными примечательностями: гипнотизером, человеком, который вывел новую розу или что-то открыл в области эндокринологии. Мы-то, сидевшие на первом этаже, не замечали его отсутствия и даже не знали бы о нем, если бы не прочли в газете, — дешевые воскресные газеты следили за передвижениями его яхты от порта к порту; для них яхты всегда были связаны с каким-нибудь скандалом, но на судне Дрютера никаких скандалов быть не могло. Он не выносил неприятностей за стенами конторы.

Моя должность позволила мне знать несколько больше других: в статью «Представительские расходы» входила стоимость дизельного топлива и вин. Однажды это даже вызвало нарекание со стороны сэра Уолтера Бликсона. Мне об этом рассказал мой начальник. Бликсон был вторым владельцем дома № 45. Он имел почти такое же количество акций, как Дрютер. Но отнюдь не поровну разделял с ним власть. Это был маленький, прыщавый, ничем не примечательный господин, которого пожирала зависть. Он мог бы и сам заиметь яхту, да с ним бы никто не поплыл. Когда он запротестовал против расходов на дизельное топливо, Дрютер великодушно ему уступил, но сразу же исключил из баланса расходы на бензин для личных машин. Сам он жил в Лондоне и пользовался автомобилем фирмы, а у Бликсона дом был в Хэмпшире. Тогда было достигнуто то, что Дрютер вежливо назвал компромиссом: все вернулось на свои места. Когда Бликсону каким-то образом удалось заполучить дворянское звание, он ненадолго приобрел преимущество над Дрютером, однако вскоре до него дошел слух, что Дрютер сам отказался от такой чести, предложенной ему в том же наградном списке. Точно известно одно: на званом обеде, где присутствовали как Бликсон, так и мой хозяин, Дрютер громогласно возражал против присуждения дворянского звания одному из артистов: «Невозможно. Он не захочет этого принять. Теперь прилично получать только орден за заслуги (или хотя бы звание почетного кавалера этого ордена)». Дело усугублялось тем, что Бликсон даже не слышал, что звание почетного кавалера вообще существует.

Но Бликсон ждал своего часа. Еще один пакет акций — и он получит право распоряжаться делами фирмы. Мы были уверены, что каждую ночь перед сном он молится (Бликсон был церковным старостой у себя в Хэмпшире), чтобы эти акции поступили в продажу в тот день, когда Дрютер плавает в море на своей яхте.

4

С душевным трепетом я постучал в дверь комнаты номер десять и вошел туда. Однако, несмотря на мрачные предчувствия, я все же постарался запомнить подробности, — ведь меня непременно будут расспрашивать о них на нижнем этаже.

Комната совсем не была похожа на конторский кабинет. В книжном шкафу стояли собрания сочинений английских классиков, и хитрость Дрютера сказывалась в том, что тут был Троллоп, а не Диккенс, Стивенсон, а не Вальтер Скотт, — это создавало впечатление, будто у владельца есть свой вкус. На дальней стене висел и непервосортный Ренуар, и небольшой, но прелестный Будэн, а в глаза бросалось, что стоит тут диван и нет никакого письменного стола. Правда, несколько папок лежали на виду, но они лежали на столе в стиле эпохи Регентства; а Бликсон, мой шеф и какой-то незнакомец чинно восседали на краешках кресел. Дрютера почти не было видно — он полулежал, вытянувшись в самом большом и глубоком кресле, держа над головой какие-то бумаги, и хмуро, сердито на них поглядывал сквозь самые выпуклые очки, какие я когда-либо видел.

— Невероятно и не может быть! — произнес он своим низким гортанным голосом.

— Не понимаю, какое это имеет значение... — сказал Бликсон.

Дрютер снял очки и посмотрел через комнату на меня.

5

На следующий день была суббота. Я встретился с Кэри в «Волонтере» и проделал с ней всю дорогу до дома пешком: стоял один из тех весенних дней, когда улицы Лондона пахнут загородом; из Гайд-парка, Грин-парка, Сент-Джеймса и Кенсингтонских садов на Оксфорд-стрит доносятся запахи цветов, запахи деревьев.

— Ах, — сказала она, — как бы я хотела, чтобы мы могли уехать далеко-далеко, где очень жарко, очень весело и очень...

Мне пришлось дернуть ее за руку, а то она попала бы под автобус. Я вечно спасал ее от автобусов и такси, меня поражало, как она остается в живых, когда меня нет рядом.

— Что ж, это мы можем, — сказал я, и, пока мы дожидались зеленого света, я ей все рассказал.

Не знаю, почему я ждал от нее возражений; может, потому, что ей так хотелось венчаться в церкви, с хором, свадебным пирогом и всей этой ерундой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

К деньгам куда легче привыкнуть, чем к нищете: Руссо мог бы написать, что человек рожден богатым, а между тем он всюду нищий. Мне было очень приятно вернуть долг управляющему и оставлять ключи у портье. Я часто звонил, вызывая слуг, ради удовольствия взглянуть на ливрею, не испытывая робости. Я заставил Кэри сходить в косметический салон Элизабет Арден и заказал Gruand Larose 1934 года (и даже отослал обратно вино, потому что оно показалось мне теплым). Я распорядился перенести наши вещи в апартамент и нанял машину, чтобы ездить на пляж. На пляже я снял одну из частных кабинок, где мы могли загорать, скрытые кустами от взоров простого народа. Там я целыми днями работал (я еще не совсем был уверен в безошибочности моей системы), а Кэри читала (я ей даже купил новую книгу).

Выяснилось, что тут, как и на бирже, деньги идут к деньгам. Теперь я пользовался фишками в десять тысяч франков вместо двухсотенных и к концу дня неизменно богател на несколько миллионов. О моем везении скоро узнали; случайные игроки ставили на те же номера, на которые я делал свои самые большие ставки, но они не знали, как себя подстраховать, что делал я при помощи других ставок, и поэтому редко выигрывали. Я заметил у людей странную черту характера: несмотря на то что моя система срабатывала, а их — нет, ветераны все равно не переставали верить в свои выкладки; ни один из них так и не отказался от своей сложной системы, хотя она приводила только к проигрышу, и не копировал моей, приносившей победу за победой. На второй день, когда я увеличил свои пять миллионов до девяти, я услышал, как одна старая дама сказала с горечью: «Какое обидное везенье!» — словно только моя удача мешала колесу рулетки вертеться по ее указке.

На третий день я стал дольше засиживаться в казино, — я проводил три часа утром в «кухне», столько же — после полудня, а по вечерам начиналась серьезная работа в Salle Privée. На второй день со мной пришла Кэри, я дал ей несколько тысяч франков, чтобы и она могла проиграть (хотя она неизменно проигрывала), но на третий день мне показалось, что лучше играть без нее. Меня отвлекало ее беспокойное присутствие рядом, и я дважды ошибся в расчетах из-за того, что она со мной заговорила. «Я тебя очень люблю, дорогая, — сказал я ей, — но работа есть работа. Иди позагорай, мы увидимся во время обеда».

— Почему рулетку называют азартной игрой? — спросила она.

— Что ты хочешь этим сказать?

2

За первым и вторым завтраком мы были друг с другом необычайно вежливы, и Кэри даже пошла со мной под вечер в казино; однако, думаю, единственно для того, чтобы поглядеть, что у меня за дама. Случайно за одним из игорных столов сидела молодая и очень красивая женщина, и Кэри, как видно, сделала неверный вывод. Она пыталась подсмотреть, не обмениваемся ли мы взглядами, и в конце концов больше не могла скрыть своего любопытства.

— Ты с ней не заговоришь? — спросила она.

— С кем?

— С той девушкой.

— Не понимаю, о ком ты, — сказал я, давая понять, что по-прежнему оберегаю чужую честь. Кэри сказала с яростью:

3

Я пошел, взял деньги, и мы тут же оформили сделку на листке из блокнота, а сиделка, — она к тому времени вернулась, — и бармен ее засвидетельствовали. Сделка должна была осуществиться завтра, ровно в 9 часов вечера на этом же самом месте; Д. Р. Угой не желал, чтобы его игру в рулетку нарушали до обеда и приятными, и дурными известиями. Потом я заставил его заплатить за выпитое мной виски, хотя Моисею было легче исторгнуть в Синае воду, и проводил взглядом его кресло на колесиках, покатившее назад в Salle Privée. По всей вероятности, я в ближайшие сутки становился владельцем «Ситры». Ни Дрютер, ни Бликсон в своей нескончаемой войне не смогут сделать ни шагу без согласия своего помощника бухгалтера. Смешно было подумать, что ни тот, ни другой даже не подозревают, что контроль над операциями фирмы перешел в другие руки, — от друга Дрютера к его врагу. Бликсон сидит у себя в Хэмпшире, повторяет завтрашние псалмы, совершенствует произношение имен из Книги Судей, — он не предчувствует нежданного блаженства. А Дрютер — Дрютер в море, недостижим, наверное, играет в бридж со своими светскими львами и не ощущает, что почва заколебалась у него под ногами. Я заказал еще виски: никаких сомнений в своей системе я уже не испытывал и ни о чем не жалел. Первым узнает новость Бликсон: в понедельник утром я позвоню в контору. Тактичнее известить его о новом положении дел через моего начальника, Арнольда. Нельзя, чтобы Дрютер и Бликсон хотя бы временно объединились против захватчика, надо, чтобы Арнольд объяснил Бликсону, что какое-то время он может рассчитывать на меня. Дрютер ни о чем даже не услышит, разве что позвонит по телефону в контору из какого-нибудь порта. Но я могу помешать и этому, сказать Арнольду, чтобы он хранил все в тайне до возвращения Дрютера, тогда я буду иметь удовольствие сам ему обо всем доложить.

Я пошел рассказать Кэри о том, что произошло, совсем забыв про назначенные нами свидания; мне хотелось увидеть, какое у нее будет лицо, когда я ей скажу, что теперь она жена человека, распоряжающегося делами фирмы. Я хотел ей сказать: вот ты ненавидела мою систему и часы, которые я проводил в казино, но цель всего этого была отнюдь не пошлой, я гнался не за деньгами, — совершенно забыв, что до сегодняшнего вечера у меня не было другого побудительного мотива, кроме денег. Я уже начинал верить, что задумал эту сделку с самого начала, с тех первых двухсот франков, проигранных в «кухне».

Но Кэри я, конечно, не нашел. «Мадам ушла с каким-то господином», — сказал мне швейцар, хотя мог этого и не говорить: я вспомнил о ее обеде в дешевом студенческом кафе. Что ж, было время и в моей жизни, когда мне не составляло труда подобрать себе даму, и я вернулся в казино, чтобы выполнить то, что пообещал Кэри. Но моя красавица уже была с каким-то мужчиной; их руки соприкасались над общими фишками, и я очень скоро понял, что одинокие женщины, играющие в казино, редко бывают красивыми и не интересуются мужчинами. Средоточием их интересов был шарик, а не кровать. Я вспомнил, о чем спрашивала Кэри и как я лгал, зная, что нет на свете такой лжи, которую она не обнаружит.

Я смотрел, как Ласточкино Гнездо крутится между столами, хапая то тут то там фишки, когда ее не видит крупье. У нее отработанная техника: когда горки фишек достаточно велики, она дотрагивается пальцем до одной из них и нежно пялит глаза на владельца, словно говоря: «Вы такой щедрый, а я вся ваша, только захотите». И она так уверена в своем обаянии, что ни у кого не хватает мужества разоблачить ее иллюзию. Сегодня на ней были длинные янтарные серьги и фиолетовое платье, обнажавшее ее наиболее привлекательную часть — плечи. Плечи у нее были роскошные — широкие, звериные. Однако, словно лампа на шарнире, над ними неумолимо возникало лицо: трепаные крашеные светлые волосы, путавшиеся в серьгах (уверен, что она зовет эти свои жалкие пряди «шаловливыми локонами»), и улыбка, застывшая как на ископаемом. Следя за тем, как она кружит, я и сам стал кружить по залу: я попал в ее орбиту и понял, что это мой единственный выход. Я должен был пообедать с дамой, а во всем казино это была единственная дама, которая пойдет со мной обедать. Когда она резко уклонилась от встречи со служителем, мотнув подолом и чем-то звякнув — звякнули, как видно, у нее в сумочке скопленные стофранковые фишки, — я тронул ее за руку.

— Милая леди, — сказал я и сам поразился этой своей фразе, — казалось, она самовольно соскочила у меня с языка и явно принадлежала той же эпохе, что и вечернее фиолетовое платье и роскошные плечи. — Милая дама, — повторил я с еще большим удивлением (мне так и казалось, что на верхней губе у меня пробиваются седые усики), — надеюсь, вы извините незнакомого вам человека...

4

Я не увидел ее ни во время завтрака, ни во время обеда. После обеда я пошел в казино и впервые не захотел выигрывать. Но в мою систему явно вселился бес, и я все равно стал выигрывать. У меня теперь хватило денег, чтобы расплатиться с Боулзом. Акции уже фактически принадлежали мне, и я очень старался проиграть мои последние двести франков в «кухне». Избавившись от них, я пошел прогуляться по террасе — иногда на ходу возникают хорошие идеи, — но у меня в голове было пусто. И тут, взглянув вниз на пристань, я увидел белую яхту, которой раньше там не было. На ее мачте развевался английский флаг, и я узнал ее по газетным фотографиям. Это была «Чайка». В конце концов Гом все же приехал, да и опоздал ведь он всего на какую-то неделю. Я подумал: ах ты, мерзавец, если бы ты дал себе труд выполнить свое обещание, я не потерял бы Кэри. Я, конечно, для тебя не настолько важная персона, чтобы о ней помнить, а вот для Кэри — чересчур богатая, чтобы ее любить. Что ж, если я ее потерял, то и ты потеряешь все, что имеешь, — Бликсон, вероятно, купит твою яхту.

Я пошел в бар, а там был Гом. Он только что заказал для себя «перно» и приветливо беседовал с барменом на отличном французском языке. Да он, верно, на любом языке говорил бы отлично, — вроде как апостолам на Троицын день, ему дано владеть всеми земными языками.

Однако он уже не выглядел Дрютером с восьмого этажа: он положил на стойку бара старенькую фуражку яхтсмена; щеки его заросли седой щетиной, а надеты на нем были старые, мешковатые синие штаны и свитер. Когда я вошел, он не перестал разговаривать, но я увидел, что он внимательно вглядывается в меня в зеркале над баром. Он то и дело кидал на меня взгляды, словно я ему что-то напоминал. Я понял, что он забыл не только свое приглашение, но и меня самого.

— Мистер Дрютер, — окликнул его я.

Он стал поворачиваться ко мне очень медленно: как видно, старался что-то припомнить.