Признание

Гришэм Джон

Потрясающая книга, только первый тираж которой составил 2 500 000 экземпляров!

Казалось бы, о таком писали не раз.

Признание, выбитое на допросе…

Приговор, состряпанный прокурором вместе с судьей…

Неожиданно всплывшие доказательства невиновности осужденного…

А дальше?

Бумаги задерживаются. Двери кабинетов запираются. Чиновники, от которых зависит — жить или умереть осужденному, беззаботно уезжают на пикники.

Стрелки же неумолимо отмеряют не часы, а минуты до казни!

Кто остановит безжалостную и равнодушную судебную машину, готовую раздавить «маленького» человека?

Часть I. Преступление

Глава 1

Едва дворник церкви Святого Марка успел очистить дорожки от выпавшего снега, как на улице показался мужчина с палкой в руке. Хотя солнце стояло уже высоко, дул сильный ветер, и температура застыла на нулевой отметке. На мужчине были рабочие брюки из грубой хлопковой ткани, застиранная летняя рубашка, стоптанные туристические ботинки и легкая ветровка, явно не спасавшая от холода. Однако его, казалось, это ничуть не смущало, и он двигался не торопясь. Мужчина чуть прихрамывал на левую ногу и опирался на палку. Свернув на дорожку, ведущую к церкви, он остановился у боковой двери, на которой было выведено красными буквами «Канцелярия». Он не стал стучать, а дверь была не заперта. Мужчина шагнул внутрь, и в спину ему ударил очередной порыв ветра.

Он оказался в обычном для таких старых церквей помещении, покрытом пылью и загроможденном хламом. На столе в центре комнаты стояла табличка с надписью «Шарлотт Джангер», возле которой сидела женщина.

— Доброе утро, — улыбнулась она.

— Доброе утро, — поздоровался мужчина и добавил, помолчав: — Сегодня очень холодно.

— Это правда, — согласилась она, окидывая его быстрым взглядом. Неудивительно, что без пальто и головного убора ему было некомфортно.

Глава 2

Отец Робби Флэка приобрел старое здание вокзала в центре Слоуна в 1972 году, когда городская администрация собиралась его снести. Робби в то время только заканчивал школу. Мистер Флэк-старший немного заработал на исках против нефтяных компаний и решил вложить деньги в недвижимость. Они с партнерами привели здание в порядок и разместили в нем офис, где на протяжении следующих двадцати лет довольно успешно занимались юридической практикой. Они не стали богатыми — во всяком случае, по техасским стандартам, но слыли преуспевающими адвокатами, и их небольшая фирма пользовалась в городе заслуженным уважением.

А затем наступило время Робби. Он пришел работать на фирму еще подростком, и вскоре всем адвокатам стало очевидно: он сильно от них отличался. Робби мало интересовался доходами, зато остро реагировал на социальную несправедливость. Он настаивал на том, чтобы отец брался за дела о нарушении гражданских прав, дискриминации по возрасту и полу, улаживал конфликты, связанные с жилищной политикой, жестоким обращением со стороны полицейских — в общем, вел те дела, которые в маленьком южном городке могли запросто превратить правдоискателей в изгоев. После трех лет учебы в колледже на севере штата напористый и умный Робби завершил юридическое образование в Университете штата Техас в Остине. Он никогда не пытался найти работу в другой фирме и не мыслил профессиональной деятельности нигде, кроме как в адвокатской конторе отца в здании старого вокзала в центре Слоуна. Здесь было множество людей, которым он хотел предъявить иски, и много обездоленных, нуждавшихся в его помощи.

С отцом Робби с самого первого дня работы постоянно ссорился. Другие адвокаты вышли в отставку или уехали из города. В 1990 году, когда Робби было тридцать пять лет, он подал иск на город Тайлер, штат Техас, обвинив его власти в дискриминации при проведении жилищной политики. Судебное разбирательство в Тайлере длилось месяц, и Робби даже пришлось нанять телохранителей, когда угроза его жизни стала более чем реальной. Жюри присяжных вынесло решение в его пользу и присудило выплатить 90 миллионов долларов, после чего Робби Флэк стал настоящей легендой и богачом. Теперь, при имеющихся финансовых возможностях, адвокат-радикал мог позволить себе затевать такие процессы, о которых раньше и не мечтал.

Чтобы не стоять у него на пути, отец благополучно отошел от дел и переключился на гольф, а первая жена, получив скромные отступные, вернулась в родной Сент-Пол.

Адвокатская контора Флэка стала прибежищем для всех, кто считал себя хоть чем-то обиженным обществом. За юридической помощью к мистеру Флэку потянулся бесконечный поток униженных, обманутых, оскорбленных и подследственных. Для знакомства с делами Робби привлекал выпускников колледжей и помощников юристов. Он каждый день просматривал поступавшие обращения и выбирал то, что представлялось ему интересным, а от остального отказывался. Фирма сначала быстро разрослась, а потом так же быстро сократила число сотрудников. Затем снова был взлет, за которым последовало падение. Юристы приходили и уходили, не задерживаясь надолго. Против Флэка постоянно выдвигали иски, на что он отвечал той же монетой. Постепенно деньги подошли к концу, но Робби снова удалось выиграть крупное дело. Самым неприятным инцидентом в пестрой карьере Робби стало избиение им портфелем бухгалтера, уличенного в хищении. Тогда адвоката приговорили к тридцати дням заключения за мисдиминор,

Глава 3

Кое-что удалось выяснить без особого труда. Дана неплохо знала прихожан церкви Святого Марка и решила начать поиск информации с них. Она позвонила смотрителю «Дома на полпути» — Анкор-Хауса, и тот подтвердил, что три недели назад Бойетта действительно перевели к ним. Ему предстояло провести там девяносто дней, и если обойдется без нарушений, то он станет свободным человеком, обязанным, конечно, соблюдать довольно жёсткие ограничения, предусмотренные для условно-досрочного освобождения. Сейчас в Анкор-Хаусе, входившем в систему Управления исправительных учреждений, проживало двадцать два бывших заключенных — все мужчины. Бойетт, как и все остальные, должен был покидать «Дом на полпути» в восемь утра и возвращаться на ужин не позже шести. Администрация поощряла занятость, и смотритель находил обитателям заведения какую-нибудь разовую или временную работу, например, уборщиков. Бойетт работал по четыре часа в день, за что получал семь долларов в час, и в его обязанности входило наблюдать за камерами слежения в подвале одного правительственного учреждения. Он был надежным и опрятным, говорил мало и вел себя тихо. Обычно постояльцы Анкор-Хауса вели себя очень хорошо, потому что за любое нарушение правил или какой-нибудь неприятный инцидент могли запросто снова оказаться в тюрьме. Они уже видели и чувствовали свободу и не хотели снова ее лишиться.

Относительно палки ничего конкретного смотритель сказать не мог. Бойетт пользовался ею с самого первого дня. Однако в замкнутой группе заключённых, изнывавших от скуки, трудно что-то утаить, и, по слухам, Бойетта действительно несколько раз жестоко избивали в тюрьме. Да, все знали, за что он сидел и сколько раз, и старались держаться от него подальше. Он был странным, малообщительным и спал отдельно в маленькой каморке за кухней, в то время как кровати остальных стояли в одной большой комнате.

— Контингент у нас очень пестрый, — сообщил смотритель. — От карманников до убийц. Мы стараемся не задавать лишних вопросов.

Немного, а может, и сильно покривив душой, Дана упомянула о том, что Бойетт заполнил анкету посетителя, где сообщил о своей болезни и просил за него помолиться. Поскольку с такой просьбой Бойетт не обращался, и Дана мысленно попросила Всевышнего простить ей эту маленькую и безобидную ложь, ведь речь шла о жизни невиновного человека. Смотритель подтвердил, что Бойетта действительно возили в больницу, потому что он постоянно жаловался на головную боль. «Эти ребята просто обожают лечиться». В больнице Бойетта обследовали, но ничего конкретного смотритель сообщить не мог. Он знал, что Тревису выписали лекарства, но это уже было делом медиков и не касалось исправительного учреждения.

Дана поблагодарила смотрителя и напомнила, что церковь Святого Марка всегда рада любым посетителям, в том числе и постояльцам Анкор-Хауса.

Глава 4

Частный детектив разыскивал Джоуи Гэмбла три дня, пока, наконец, его усилия не увенчались успехом. Гэмбл работал помощником менеджера на огромном складе автомобильных запчастей в пригороде Хьюстона, и это была его третья должность за последние четыре года. За это время он уже успел один раз развестись, и теперь разводился во второй. Они с женой жили раздельно, и сейчас их интересы представляли адвокаты. Делить особенно было нечего, во всяком случае, имуществом обрасти они не успели. Зато у них был общий ребенок — маленький мальчик, страдавший аутизмом, — и, если честно, ни один из родителей не хотел взваливать на себя бремя опекунства. Но тяжбу они все равно вели.

Досье на Гэмбла было составлено в то же время, когда началось следствие, и детектив знал его наизусть. После школы Джоуи, на первом курсе, играл в футбольной команде колледжа, а потом бросил. Несколько лет болтался в Слоуне, перебиваясь случайными заработками и часами качаясь в спортзале, где с помощью стероидов превратил свое тело в груду мышц. Он хвастался, что станет профессиональным бодибилдером, но постепенно потерял интерес и к этому. Женился на местной девушке, потом развелся и переехал в Хьюстон. В книге выпускников школы 1999 года Джоуи написал, что если не получится с Национальной футбольной лигой, то он станет фермером и займется разведением скота.

С Национальной футбольной лигой ничего так и не вышло, как, впрочем, и с фермой, и детектив нашел Джоуи в тот момент, когда с папкой в руке он хмуро разглядывал витрину со стеклоочистителями. В огромном отсеке никого не было. Понедельник, почти полдень, а в магазине ни души.

— Это вы — Джоуи? — спросил детектив с натянутой улыбкой, почти скрытой пышными усами.

Джоуи посмотрел на пластиковый бейджик со своим именем, прикрепленный к нагрудному карману рубашки.

Глава 5

На третьем этаже больницы Святого Франциска миссис Аурелия Линдмар восстанавливалась после операции на желчном пузыре. Кит провел с ней двадцать минут, съел пару кусочков дешевого шоколада, присланного по почте племянницей, и удалился, воспользовавшись удачным появлением медсестры со шприцем в руках. На четвертом этаже он поговорил в холле с женой мистера Чарлза Купера — давнего диакона

[10]

церкви Святого Марка, — чье слабое сердце сделает ее вдовой уже совсем скоро. Киту следовало проведать еще трех своих прихожан в больнице, но их состояние было стабильным, и он решил навестить их завтра, когда будет посвободнее. В маленьком кафетерии на втором этаже он разыскал доктора Герцлика, который жевал холодный сандвич и просматривал какие-то распечатки.

— Вы уже обедали? — вежливо поинтересовался Кайл Герцлик, приглашая священника за столик.

Кит сел и бросил взгляд на невзрачный бутерброд — два ломтика белого хлеба с тонкой прослойкой из какого-то фарша — и ответил:

— Спасибо, я поздно завтракал.

— Отлично. Послушайте, Кит, мне удалось кое-что выяснить, однако, надеюсь, вы все правильно понимаете?

Часть II. Наказание

Глава 16

Торопясь с отъездом, Кит совершенно выпустил из виду вопрос о деньгах. Заплатив шесть долларов за ужин Бойетта в «Голубой луне», он обратил внимание, что наличных осталось совсем мало, а потом это вылетело у него из головы. И вспомнил Кит о деньгах только в пути, когда они остановились заправиться на 335-й автостраде. Это случилось в четверть второго ночи со среды на четверг 8 ноября.

Заливая бензин, Кит вдруг подумал, что примерно через семнадцать часов Донти Драмма привяжут к каталке в Хантсвилле. И еще о том, что человек, который должен был бы страдать в оставшиеся часы, сейчас мирно сидит на пассажирском кресле в нескольких футах от него, уютно устроившись в машине под переливающейся огнями неоновой вывеской. Они двигались на юг от Топеки в сторону Техаса, до которого было еще немыслимо далеко! Пастор расплатился кредитной картой и проверил наличность в левом верхнем кармане: тридцать три доллара. Кит отругал себя, что не залез в неприкосновенный запас, который они с женой держали в коробке из-под сигар в кухонном шкафчике — там обычно хранилось около двухсот долларов.

Через час езды от Топеки разрешенная скорость увеличилась до семидесяти миль в час, и Кит на стареньком «субару» решил, что может себе позволить разогнаться до семидесяти пяти, Бойетт вел себя тихо и, сложив руки на коленях смотрел в темноту в боковое окно. Кит с ним не заговаривал, предпочитая хранить молчание. Даже при обычных обстоятельствах поездка с незнакомым человеком целых двенадцать часов была сама по себе непростым испытанием. Но ощущение, что рядом плечо к плечу с ним сидит преступник совершивший убийство, оказалось настоящим кошмаром.

Понемногу Киту удалось успокоиться, но тут на него навалилась сонливость. Веки слипались, и он с трудом их размыкал, встряхивая головой. Перед глазами все плыло, и машину начало забирать вправо. Пастор выровнял движение и ущипнул себя за щеку, стараясь моргать как можно сильнее. Будь он один, точно бы дал себе несколько пощечин, чтобы сбросить дремоту. Тревис ничего не замечал.

— Как насчет музыки? — спросил Кит. Что угодно, лишь бы не заснуть!

Глава 17

Семья Драмм провела ночь в дешевом мотеле на окраине Ливингстона, в четырех милях от исправительного учреждения Алана Б. Полански, где Донти отсидел больше семи лет. Мотель неплохо зарабатывал, давая приют не только родственникам заключенных, но и иностранкам, выразившим загадочное желание сочетаться браком со смертниками. В тюрьме неизменно содержалось порядка двадцати смертников, женившихся на европейках, к которым они не могли даже прикоснуться. Государство не поощряло подобных браков, но сами пары тем не менее считали себя связанными семейными узами и вели соответствующий образ жизни. Жены переписывались друг с другом, часто вместе приезжали в Техас навестить своих мужей и останавливались в этом же мотеле.

Четыре такие жены ужинали за соседним с Драммами столиком. Обычно эти женщины сразу бросались в глаза из-за сильного акцента и броских нарядов. Им нравилось привлекать к себе внимание, и на родине они даже считались своего рода знаменитостями.

Донти отклонил все предложения вступить в брак. В последние дни жизни он отказался от любых интервью и контрактов с издателями, предложений руки и сердца и от возможности выступить в ток-шоу Фордайса. Он отказался от встречи с тюремным капелланом и своим священником — преподобным Джонни Канти. Донти утратил веру и не хотел иметь ничего общего с Богом, которому истово поклонялись те, кто с одержимостью умалишенных добивался его казни.

Роберта Драмм проснулась и лежала в темноте 109-го номера. В последний месяц она так мало спала, что теперь не могла уснуть от накопившейся усталости. Врачи прописали ей какие-то таблетки, но они оказали обратное действие, только усилив нервозность. Ее дочь Андреа лежала на другой кровати, стоявшей рядом, и, похоже, спала. В соседнем номере расположились сыновья Седрик и Марвин. Согласно правилам, в последний день члены семьи могли общаться с Донти с восьми утра до полудня, а после прощания его должны были перевезти в камеру смертников тюрьмы в Хантсвилле.

До восьми утра оставалось несколько часов.

Глава 18

В какой-то период заключения Донти точно знал, сколько времени провел в камере блока Полански. Такими подсчетами занималось большинство узников. Но потом он перестал считать по той же самой причине, по которой потерял интерес к чтению, письму, физкультуре, пище, чистке зубов, бритью, душу и общению с другими заключенными. Он мог спать, грезить и ходить в туалет, когда вздумается, а во всем остальном не видел никакого смысла.

— Вот и настал большой день, Донти, — сказал охранник, просовывая поднос с завтраком в щель. — Как ты?

— Нормально, — буркнул Донти. Они разговаривали через узкую прорезь в металлической двери.

Охранника звали Маус, он был невысоким и худым чернокожим, одним из самых приличных в тюрьме. Маус двинулся дальше, оставив Донти тупо разглядывать поднос. Когда через час он вернулся, Донти так и не притронулся к еде.

— Ну же, Донти, надо поесть.

Глава 19

Когда взошло солнце и город настороженно просыпался, полиция была приведена в повышенную боевую готовность. Копы патрулировали с расстегнутыми кобурами, рации постоянно работали, машины прочесывали улицы в поисках малейших признаков беспорядков. Ожидались волнения в старшей школе, и шеф полиции на всякий случай с самого утра направил туда с десяток подчиненных. Когда учащиеся пришли на занятия и увидели у главного входа полицейские машины, то сразу поняли, что обстановка накалилась до предела.

В Слоуне все знали: чернокожие игроки не явились на тренировку в среду и поклялись не играть в пятницу. Большего оскорбления жителям, которые обожали футбол, нанести было невозможно. Болельщики, рьяно и преданно поддерживавшие свою команду еще неделю назад, теперь чувствовали себя преданными. В городе витало напряжение, эмоции перехлестывали через край. Белые жители переживали из-за футбола и из-за сгоревшей церкви, а чернокожие не могли смириться с казнью.

Как часто бывает, определить, что конкретно спровоцировало неожиданно вспыхнувший мятеж, не удалось. Многочисленные разбирательства выявили только два момента: чернокожие учащиеся обвиняли во всем белых, а те — наоборот. Вопрос со временем вызвал меньше сомнений. За несколько секунд до первого звонка в 8.15 произошло несколько событий. На первом и втором этажах в раздевалках мальчиков загорелись дымовые шашки, а в коридорах стали взрываться красные петарды. Возле центральной лестницы сработали фейерверки, и школу охватила паника. Большинство чернокожих учащихся выбежали в коридор, и завязалась драка между ними и белыми. Учителя метались по классам, тщетно пытаясь навести порядок. Драка становилась массовой, и вскоре все бросились на улицу с криками: «Пожар!», хотя огня нигде не было. Полицейские вызвали подкрепление и пожарных. Продолжали взрываться петарды. Дым становился все плотнее, паника усиливалась. У входа в спортивный зал несколько чернокожих стали крушить витрины со спортивными трофеями школы. Это заметили белые, и завязалась новая потасовка, выплеснувшаяся на улицу. Директор оставался в кабинете и пытался всех образумить, используя систему громкой связи. Его призывам никто не внял, и охватившее школу безумие продолжало набирать силу. В 8.30 директор объявил, что занятия отменяются на этот и следующий дни. Полицейским вместе с прибывшим подкреплением удалось, наконец, взять ситуацию под контроль и эвакуировать всех учащихся. Пожара не было, хотя все помещения заполнил дым и едкий запах дешевой пиротехники. Материальный ущерб ограничился разбитыми стеклами, засорами туалетов, перевернутыми шкафами и вскрытым торговым автоматом с безалкогольными напитками. Трех учащихся — двух белых и одного черного — отвезли в больницу с резаными ранами. Многие школьники с ушибами и другими травмами за медицинской помощью предпочли не обращаться. В неразберихе массовой драки найти зачинщиков было невозможно, поэтому никаких арестов сразу не последовало.

Многие учащиеся — как белые, так и черные — отправились домой за оружием.

Глава 20

Разговоры о марше протеста начались с понедельника, но подробности не обсуждались. Пока до казни оставалось несколько дней, у чернокожих еще теплилась надежда, что какой-нибудь судья наконец очнется от спячки и выскажется за отсрочку. Но время шло, а власти по-прежнему бездействовали. Теперь, когда до приведения приговора в исполнение осталось всего несколько часов, чернокожие жители Слоуна, особенно молодежь, не собирались сидеть сложа руки. События в школе накалили страсти, а отмена занятий позволила выплеснуть недовольство на улицу. Около 10 утра на углу 10-й стрит и бульвара Мартина Лютера Кинга возле парка Вашингтона начала собираться толпа. Благодаря мобильникам и Интернету, толпа быстро разрасталась, и вскоре тысячи разгневанных чернокожих возбужденно ждали, сами не зная чего. Приехали две полицейские машины и припарковались на безопасном расстоянии.

Трей Гловер — начинающий тейлбек

[19]

школьной команды — приехал на внедорожнике с тонированными стеклами и огромными колесами. Автомобиль сверкал хромом, а звук мощной аудиосистемы был способен выбить стекла. Трей открыл все дверцы и включил полную ярости песню «Справедливость белого» рэпера Т.П. Слика. Песня завела толпу еще больше. Подходили все новые люди — в основном учащиеся старших классов, а также безработные, домохозяйки и пенсионеры. Участники музыкального ансамбля притащили четыре барабана, в том числе два больших. Толпа начала скандировать: «Свободу Донти Драмму!», и рев был слышен по всей округе. Где-то в стороне, за парком, прозвучали разряды хлопушек, и на мгновение всем показалось, что это выстрелы. Зажгли дымовые шашки, и напряжение достигло апогея.

Первый камень вылетел не со стороны парка, а откуда-то из-за полицейских машин. Там находился деревянный забор, упиравшийся в дом мистера Эрни Шайлока, который в это время наблюдал за происходящим со своего крыльца. Позже он утверждал, что не заметил, кто бросил камень. Булыжник попал в заднее стекло полицейской машины, насмерть перепугав двух блюстителей порядка, что вызвало одобрительный рев толпы. Полицейские рассыпались в стороны и выхватили пистолеты, готовясь пристрелить каждого, кто покажется подозрительным, и в первую очередь мистера Шайлока. Тот поднял руки и закричал:

— Не стреляйте! Это не я!

Один полицейский бросился за дом, рассчитывая найти там злоумышленника, но, пробежав ярдов сорок, начал задыхаться и прекратил погоню. Через несколько минут прибыло подкрепление, и это еще больше раззадорило толпу.