Бета-самец

Гуцко Денис

Денис Гуцко — прозаик, автор книг «Русскоговорящий» (премия «РУССКИЙ БУКЕР»), «Покемонов день», «Домик в Армагеддоне». Если первые его романы — о молодых людях, которые учатся жить, не теряя себя, то теперь писателя интересует человек зрелый, многое успевший и многое утративший.

Главный герой романа «Бета-самец» Александр Топилин вполне доволен жизнью. Ему сорок лет, он не женат и живет без обязательств. Он совладелец доходного бизнеса, его друг и партнёр Антон Литвинов — сын министра. Всё схвачено, все двери открыты. Топилин согласен оставаться на вторых ролях, играть по чужим правилам. Он — классический бета-самец.

Однажды Литвинов насмерть сбивает человека, и Топилин «улаживает формальности». Это события не его жизни, но именно сейчас он может всё изменить. Нужно только попытаться сыграть первым номером…

Часть первая. Нелепая смерть

1

Оставшись один, Топилин снял пиджак, бросил его в просторное кожаное кресло и уселся в соседнее. Смачно вздохнул, погладил пухлые подлокотники. Вдоволь налюбовался тлеющими узорами витража. Любил посидеть у Литвиновых тихонько в уголке, по-свойски забытый хозяевами — развалиться, расслабиться.

Снизу донеслись неразборчивые обрывки разговора. Два женских голоса. По лестнице беззвучно взбежала домработница Люда со стаканом холодного чая на блюдце — лишь ложечка, придавившая ломтик лимона, еле слышно звякнула. Толкая дверь, Люда замедлилась, поглядела на притихшую ложечку строго и по-кошачьи плавно ступила внутрь.

— Я вам попить принесла. Как вы любите.

— Поставь.

За приоткрытой дверью — тревожное копошение. Вздохи, всхлипы. Шорох тяжелых штор. Открывались и закрывались дверцы шкафа, переставлялись стулья — быстро и четко, как фигуры в шахматном «блице».

2

Кажется, раннее лето. Грузный шерстяной шмель висит над моей чашкой. Гудит, шурует крыльями, переваливается с боку на бок. Наводит жуткую суету, оставаясь совершенно неподвижным. Окна открыты. Наш сливовый дворик опутан кружевной тенью. Стволы в мелу, будто в гольфах. Если прикрыть глаза и смотреть на них долго, стволы превращаются в девичьи ноги. Школьницы в белых праздничных гольфах. Много раз я пытался нарисовать сливовые деревья так, чтобы вплести в рисунок мои фантазии. Не получается. Либо деревья — либо девочки. Это меня огорчает: я собираюсь стать художником. Знаменитым. Впрочем, других, наверное, и не бывает.

Выходной. Отец в больнице на дежурстве, у меня

книжный день

. Я читаю — мама ходит на цыпочках. Готовит обед, изо всех сил стараясь не греметь посудой. Посуда, как обычно, шарахается от нее во все стороны — и мама охотится за ней, досадливо вздыхая. Чуть позже я попрошу маму принести мне еще чаю. Принесет молча — как папе, когда он сидит вот так же над книгой или над новой пьесой. Оторвавшись от страницы, я с удовольствием ухвачу новый, еще непривычный мамин взгляд — одновременно извиняющийся (я не помешаю, я тихонько) и вопросительный (ну как, правда здорово?). До чего же приятны эти мамины взгляды. Я — работаю. Как папа. Раньше, когда папа

работал

, мне доставался лишь укоризненный шепот:

— Тише! Папа работает.

А папа в этот момент сверлит взглядом стену или месит беспокойными пальцами лоб, нависнув над растрепанными листами, как шмель над медовым чаем. Ерзает, шевелит губами. Только что не гудит по-шмелиному.

3

Выйдя на балкон, Оксана разговаривала по телефону. Судя по всему, с Литвиновым-старшим, главой любореченского Минстроя.

— Нет-нет, срочно вылетать не нужно. Антоша уже занялся. Вины его никакой… Точно… Никакой, Степан Карпович, абсолютно. Да… Плохо. С Еленой Витальевной, говорю, плохо. Переживает. Слегла.

Внизу, в холле, кому-то звонила Люда.

— Допоздна задержусь, — говорила она строго. — Так надо. Ничего. Много вопросов у тебя. Все! И не звони каждый час. Все равно не слышу, звонок выключен. Сама позвоню.

Происходящее выглядело так, словно у Литвиновых кто-то умер. Или покалечился. Заболел неизлечимо. И врачи огласили приговор. Но нет. Все живы-здоровы. Как раз наоборот. Антон, муж Оксаны, убил человека. Случайно. Случайно, нелепо. Тот выскочил в неположенном месте. Антон, кажется, даже скорость не превысил, сразу начал тормозить… Ему бы руль покруче и на газ вместо тормоза — проскочил бы… совсем чуть-чуть не хватило.

4

Из детсадовского тумана сохранился обрывок родительского разговора.

Папа (подходит к маме на кухне):

— Тебе сыночек прочитал свое стихотворение?

Мама (декламирует с гордостью, не отрываясь от чистки картошки):

— В зоопарке есть медведи, лисы и ежи. В зоопарк я прихожу, с удовольствием смотрю. Даже страшный бегемот очень симпатичный.

5

По лестнице со стороны холла поднялся Антон. Проходя мимо, шепнул:

— Сейчас, две секунды.

Вошел в комнату к Елене Витальевне — вздохи и кряхтенье сделались громче.

— Как ты, мама?

— О-ой, да как тут… ужас какой, Тоша…

Часть вторая. Анна нужна

1

— Мужики! Я все царапины на этом столе запротоколировал, учтите, — бросает Антон в каменный мешок подъезда. — Стараемся, несем аккуратно.

Грузчики что-то гудят в ответ. Антон весело оглядывает обшарпанную расселину переулка и, сунув руки в карманы, щурится в октябрьское небо.

Утро субботы. Тишина. Где-то жарят рыбу. По округе разносится и рыбный запах, и звук шипящего масла. Мать ругает ребенка. Мурлычет радио в забравшейся на тротуар «Газели». В лице Антона читается отчетливо: ах, как все славно устроилось.

— Э! — оборачивается он в подъезд. — Что там за стук?! Стол задели? Устали — отдохните.

Антон сказал: «Надо, чтобы ты тоже был. Мало ли что ей понадобится. Чтобы уже на уровне все сделать». Понятно. Надо так надо. Так и ответил. Повторил для верности, будто сам хотел расслышать получше: «Надо так надо, Антон».

2

Черные груди сопок. Гладкие, с приплюснутыми вершинами. Груди со спрятанными сосками. Теперь я знаю, что бывают такие. Старшина Бану завел в военном городке женщину с такой грудью. Тоня — новенькая продавщица в военторге. Каждый день Бану рассказывает о ней в столовой, подкатывая глаза и причмокивая. В ключевых местах подкрепляет рассказ жестами — вроде тех, какими пользуются рыбаки, описывая чемпионскую рыбалку. «И тут она разворачивается. У-у-у-у, как-кой вид. Стоп, говорю, сто-оп. Или экстренная посадка случится». Азартно копает ложкой в гороховой каше. Откусывает половину хлебного ломтя, вталкивает большим пальцем. Приближаясь к кульминации, немного понижает голос. Но говорит еще четче, слышно каждое слово. С ним за столом его компания — прапорщики и дембеля. Слушают, замерев, с напряженными полуулыбками. Перебирают под столом ногами, головы склонили в напряженном внимании. Диверсанты в засаде. Погодите, диверсанты в засаде, Бану еще не кончил. «И тут наши сосочки выползааают. Такие махонькие. Зубами так — хвать, а ну, иди сюда! А второй? Вылазь-ка, давай, давай, иди ко мне, я тебя съе-е-ем».

Я сижу на бордюре за полосой препятствий. Отошел подальше от казарм. Этот ночной пикантный ракурс, этот грудастый ландшафт только и спасает меня от свальной дневной тоски, которой — по уставу и без — на огороженном куске солончаковой степи самозабвенно предаются полторы тысячи молодых мужчин цвета хаки. Днем здесь натоптано. Тяжелые подошвы звонко терзают плац, утюжат тактическое поле. Днем здесь солдатские шумные сапоги, грубые солдатские дела. Ночью весь этот вздор прекращается. Через час после отбоя, когда вместе с фонарями гаснут цвета и ночь застывает мозаикой силуэтов, здешнее пространство раскрывается по-настоящему. Нужно лишь повернуться лицом к сопкам. И сразу видишь, какое это

женское

пространство. Плавное. Текучее. Спелая плоть развалилась в бархатистой духоте. Над женщиной широко развешено парчовое лунное полотнище. Улыбаясь, протягиваю руку, пробегаю пальцем между черным и парчовым. Теперь — спасибо старшине Бану — я знаю, что бывают груди с сосками, которые нужно выманивать. Терпеливо, как глупенького зверька из норки.

— Вылазь давай, вылазь.

3

Реальность изменилась на ощупь, что вызывало у Топилина стойкое тактильное любопытство. Как женщина, с которой не был лет десять. Инвентаризация перемен поначалу занимала его всерьез и всецело. Всюду нужно было пропутешествовать ладонью, запустить любопытные пальцы: как здесь, а здесь теперь как?

Стол на кухне покрыт мягкой клеенкой, которая, если навалиться, прилипает к локтям и, отклеиваясь, издает еле слышный чмокающий звук. Недопитый чай, оставленный слишком близко к щелястому окну, к утру горбатится в кружке ржавым обрубком сосульки — его интересно растапливать кончиком языка и глотать добытую горькую влагу.

В первый день ноября сорвался мокрый снег, полежал немного и растаял. Заметил, что мокнет стена: вода не стекает по забитому водостоку. Полез вычищать. В мятом жестяном желобе — залежи павшей листвы. Выгребал ее пригоршней вместе с льдинками и сбрасывал вниз. Листья падали отвесно, без выкрутасов. Стоя на хлипкой стремянке, переглянулся по-новому с притихшим прозрачным садом, с линялым простором над ветками. Будто, утопив пальцы в прохладной склизкой листве, переступил интимную черту.

Так что же дальше? Ради чего?

4

Армия не была предусмотрена в моей жизни. Из художки не призывали уже третий год, после того как Горбачев отменил службу для студентов вузов.

Но лучшего выхода из лабиринта Зинотавра я не нашел.

К чужой невзрачной тетке, хромой и вроде бы сумасшедшей, которая хоть и не откалывала ничего противоестественного, но, по словам мамы, в любую минуту могла, — я привык быстро. Запах тлена, взбрызнутого фурацилином, то ли выветрился, то ли перестал беспокоить. Сломанная кость плохо срослась, Зинаида отказывалась ложиться на операцию, словно не хотела портить законченный образ. Молчаливый колченогий призрак, оставляющий после себя загадочные следы: стопку разглаженных конфетных фантиков, коробо́к с высушенными косточками от яблока, мандарина и абрикоса, тяжелый фигурный ключ на шнурке (судя по длине шнурка, носившийся на шее), — особых неудобств не доставлял. Ее голос не дотягивался дальше ее руки. Казалось, смысл ее жизни — производить как можно меньше звуков. Однажды я подглядел за тем, как она съела суп, ни разу не зацепив ложкой тарелку. Съела, остатки промокнула хлебом, встала к раковине и принялась мыть посуду под тоненькой струйкой воды — так трубы меньше шумели. Лишь со своей негнущейся ногой не могла она справиться — подволакивала, чиркая по полу тапкой. Но и это делала невыносимо тихо.

Когда нам случалось оставаться с нею вдвоем, Зинаида почти не показывалась из своей комнаты. Выходила в туалет и к телефону — если ей звонила мама с работы, справиться о самочувствии. Уверен, отца Зинаида не вспоминала, ни о каких душевных переживаниях относительно их коротенькой интрижки, окончившейся катастрофой для семьи Топилиных, не могло быть и речи. Не знаю достоверно, как выглядела ее большая трагическая любовь во времена «Двенадцати месяцев», но в наш дом въехала особа простая, как табурет. Ни слова сожаления, ни слезинки, ни единого всхлипа в подушку.

Ей было неудобно (надеюсь, ей было хотя бы неудобно) оказаться в доме своего бывшего любовника на попечении его бывшей жены. Но воспоминания о диспансере в Долгопрудном наверняка помогали Зинаиде справляться с любой неловкостью. А навыки незаметной жизни, освоенные в совершенстве (даже наши рассохшиеся двери она умудрялась открывать и закрывать без единого звука), полагаю, вселяли в нее уверенность, что она здесь никого не обременяет: Мариночка сама позвала, а я же тихонько, я и ем немного, и никуда не лезу.

5

Конюшня расположилась за лесополосой, на краю вертолетного поля. Построена она была из дорогого «итальянского» кирпича — но без единого прямого угла — и казалась заваленной сразу на все четыре стороны: солдаты строили как умели. Напротив конюшни — такой же кривенький домик, за ним какие-то хозяйственные постройки. «Не всё же сиднем сидеть, нужно и в люди иногда выйти», — решил однажды Топилин и отправился знакомиться с конюхом утренней амазонки, прихватив для облегчения коммуникации коньяк «

Remy Martin

» с сигарами «

Ashton Drake

».

— Отметим день лапландских ВВС? — сказал Топилин щуплому солдатику, открывшему дверь. — Больше не с кем. А надо.

Солдатик поначалу задумался.

— Командир вроде в части, — печально рассуждал он, разглядывая бутылку, — лазит… мало ли…

Широко шагнул назад, пропуская Топилина.