Такова торпедная жизнь

Гусев Рудольф Александрович

В книге содержится серия жанровых очерков о создателях, участниках производства и внедрения новых образцов торпедного оружия на флотах Советского Союза в период с 1960 по 1990 г.

Книга адресована всем, кто причастен к Военно-Морскому Флоту России.

Рудольф Гусев

Такова торпедная жизнь

От автора

Моя книга — не историческое исследование вопросов создания торпедного оружия и не технический анализ конструкции торпед. Этого будет в меру. В последнее время появилось много литературы, в которой в хронологическом порядке исторически достоверно расписано все о кораблях, их оружии и вооружении. Перечислены фамилии Главных конструкторов, директоров заводов, институтов. Я предлагаю серию сюжетов о моих товарищах по профессии, с которыми мы в период 1960–1990 гг. участвовали во внедрении новых образцов торпед на флотах, совершенствовали условия их эксплуатации и конструкцию, планировали и обеспечивали новейшие разработки. В книге будет больше прямой речи этих людей. Ведь прямая речь — аромат эпохи. Эти сюжеты явились результатом некоторой ностальгии — временной, пространственной и даже идеологической. Время необратимо: части действующих лиц уже нет среди нас. Пространство тоже изменилось — многие войсковые части расформированы, корабли сданы в металлолом. Идеология качнулась из области научно-ортодоксальной в свою противоположность. Отсюда тяга к прошлому. С долей иронии, конечно. Здесь не будет громких имён. Но разве интересно лишь то, что кто-то, где-то, когда-то, кому-то о чём-то сказал, а ты стоял рядом и слышал? Здесь пойдет речь о торпедах и людях, которых я чаще видел рядом с ними, чем в другой обстановке. Это были специалисты, обеспечивающие на всех занимаемых должностях авторитет Минно-торпедной службы Военно-Морского Флота СССР. Нам довелось быть свидетелями бурного и стремительного развития морского подводного оружия в период достижения нашим Военно-Морским Флотом, казалось, несокрушимого могущества. Но сокрушение состоялось. Будем надеяться, что всякое крушение есть начало нового возрождения. Может быть, тогда и будет полезна эта книга специалистам моей профессии.

Я посвящаю её всем торпедистам, настоящим и будущим, а также тем, память о ком освящает нашу профессию.

Выражаю глубокую признательность всем, кто помог написать эту книгу. Они — действующие лица описываемых событий.

Выражаю искреннюю благодарность руководителям предприятий, обеспечивших финансовую поддержку в издании книги.

Специфические термины и сокращения (и в шутку и всерьез)

АБ

 — 1. Азбука торпедистов. Дана в приложении. 2. Аккумуляторная батарея.

Абордаж

 — рукопашный бой на море.

Аврал

 — работа, к которой привлекаются все, включая адмиралов.

АГК

 — автограф глубины и крена, торпедный черный ящик.

АПП

 — аппаратура предстартовой подготовки.

Азбука для детей и внуков торпедистов, или первые сведения о торпедах

А — аккумуляторное отделение.

Б — боевое зарядное отделение.

В — взрыватель.

Г — гребные винты.

Д — детонатор.

1

Немного истории о торпедах

Сначала изобрели морскую мину. В России. Еще в 1807 году. Морские мины применяли во время Крымской войны 1853–1856 гг. Тогда англо-французская эскадра атаковала Кронштадт, стремясь развить крымские успехи. Однако услышав странные взрывы под днищами кораблей, она отказалась от дальнейших активных действий и поспешила удалиться. Правда, со злости разгромила русскую крепость на Аландских островах. И хотя обошлось без потерь кораблей, все поняли, что для обороны военно-морских баз минное оружие весьма эффективно. На флотах ведущих стран стала складываться минная служба, и несли эту службу специалисты новой профессии — минеры. Конструкция мин стала быстро совершенствоваться. Но мина пассивна. К ней корабль должен был приблизиться вплотную, коснуться ее. Лучше, если бы мина сама могла двигаться к цели. Делали шестовые мины, которые крепили к носу парового катера. Делали буксируемые мины, которые наводили катером на корабль противника. Короче, идея самодвижущейся мины носилась в воздухе. В том числе и в России. Но здесь нас обошли. Пока наш патриот Иван Федорович Александровский решал вопрос комплексно-строил первую металлическую подводную лодку, спускал ее на воду, испытывал в Кронштадте, разрабатывал для нее самодвижущуюся мину, как малую копию самой лодки, — английский изобретатель и австро-венгерский подданный Роберт Уайтхед в это же самое время разработал почти аналогичную конструкцию, назвал ее «торпедо» и запатентовал в 1866 г. Его «торпедо» имело скорость 6–7 узлов, дальность хода 400–600 м, вес взрывчатого вещества 8 кг, при этом Уайтхед не решал проблему носителя оружия. Он был предпринимателем. Слухи об изобретении дошли до России, и Александровский И. Ф. бросился вдогонку. Его самодвижущаяся мина была готова только в 1874 г. Отставание в 8 лет даже в то время было катастрофическим. Предприимчивый Уайтхед к этому времени уже организовал широкое производство своих «торпедо» в г. Фиуме и продавал их ведущим морским державам. Начальник минного отдела Российского флота контр-адмирал Константин Павлович Пилкин вынужден был признать, что для исключения отставания от других флотов целесообразно приобрести торпеды Уайтхеда, так как рассчитывать на торпеды Александровского нет оснований: они изготавливались в примитивных условиях мастерских на Казанской улице в Кронштадте. Решение было, безусловно, правильным. Надо сказать, что длительный период в истории российского минно-торпедного оружия связан с именем Пилкина К. П. (с 1896 г. адмирала). Собственно, им была организована база по производству и эксплуатации торпед, подготовке обслуживающего персонала. Остается сожалеть, что портреты адмирала Пилкина К. П. не украшают кабинеты минно-торпедного оружия военно-морских училищ и других флотских учреждений. Это был далеко не паркетный адмирал, и развитие морского подводного оружия в России многим ему обязано.

Россия заказала 100 торпед по 4000 рублей за штуку и получила их в 1876 г. Мы были шестыми покупателями после Австро-Венгрии, Англии, Франции, Италии и Германии. Зато уже в январе 1878 г. первыми успешно применили торпеды на Черном море. Два паровых катера «Синоп» и «Чесма» с парохода «Великий князь Константин» скрытно подошли к турецкому сторожевому кораблю «Интибах», стоявшему на рейде Батума, и выпустили две торпеды. Корабль затонул. Первая жертва торпедного оружия. Организатором атаки был лейтенант Степан Осипович Макаров, будущий адмирал и большой поклонник морского подводного оружия.

Слово «торпедо» латинского происхождения. Так называется морская придонная рыба, электрический скат. А теперь это самодвижущийся, самоуправляющийся подводный снаряд сигарообразного вида с зарядом для уничтожения кораблей, или просто — торпеда. Появились прилагательное «торпедная», например, атака и глагол «торпедировать», что означает взорвать, но менее категорично. Кстати, глагол очень понравился политикам, которые стали прямо-таки корсарами глубин. Естественно, появились торпедисты. В России их еще долго будут называть минерами, минными машинистами. Да и до сих пор зовут. Нет флагминских торпедистов. Есть флагминские минеры.

Снимем шляпу перед Р. Уайтхедом. Он был талантливым инженером. С его легкой руки и последующие конструкторы морского оружия тяготели к рыбным названиям своих детищ: были и «киты», и «окуни», и «омули». Созданную им конструкцию торпеды улучшали, оптимизировали еще почти сто лет и это при условии, что мастеров что-либо улучшать всегда было больше, чем тех, кто реализует идею. И сейчас в торпедах есть узлы и агрегаты, названиям которых более ста лет. Всё гениальное просто. Взял Уайтхед воздушный баллон, снабдил его двумя клапанами — запирающим и перепускным, регулятором давления, затем приладил сзади поршневую машину с приводом на гребные винты, а спереди камеру с взрывчатым веществом и взрывателем, приспособил прибор управления по глубине с рулевой машинкой и горизонтальными рулями, и торпеда готова. Теперь наполни баллон воздухом, размести торпеду в трубе, прицелься и выстрели, открыв предварительно запирающий клапан. При выстреле откроется перепускной клапан, редуктор понизит давление до рабочего, заработает машина, завращаются винты, и торпеда пойдет на установленной глубине к цели. Ударится о борт, сработает взрыватель, взорвется заряд, и готовь грудь к награде. Тогда, спрашивается, за что такие большие деньги? В чем же здесь секрет? Основной секрет — гидростатический аппарат для управления ходом торпеды по глубине, а именно, наличие в нем маятника, обеспечивающего плавность хода по глубине. До этого додуматься в то время было не просто.

Уже осенью 1878 года торпеду Уайтхеда сумели воспроизвести в Кронштадтской мастерской, и в дальнейшем до самой Первой мировой войны поставка торпед флоту производилась как отечественными заводами, так и за счет закупок торпед в Фиуме у Уайтхеда и в Берлине у Шварцкопфа. Производителями торпед в то время были Государственный Обуховский завод, частный завод «Г. А. Лесснер», Кронштадтская и Николаевская мастерские. За полуторавековую историю завод «Г. А. Лесснер» назывался и «Старый Лесснер» и «Торпедо» и «Двигатель» и «Завод 181» и снова «Двигатель». Неизменным остается только его минно-торпедная специализация. Слава «Двигателю», флагмину Российского торпедостроения!

2

Последняя торпедная атака шефа

Шефом мы называли между собой начальника нашего Минно-торпедного факультета Училища Инженеров Оружия, Героя Советского Союза капитана I ранга Свердлова Абрама Григорьевича. Кличка, потеряв авторство и первопричину, приобрела дополнительно теплоту, уважение и, отчасти, страх. Писать ее следовало бы с заглавной буквы. Главное: в ней была краткость и абсолютная легальность. Надо сказать, что в те годы слово «шеф» не употреблялось при обращении к водителям такси с просьбой подвезти или вообще к незнакомому человеку с просьбой закурить. Оно носило исключительно первобытный смысл и употреблялось, в основном, на комсомольских собраниях и в передовицах «Правды». Все в ней, применительно к Абраму Григорьевичу, зависело от интонации и контекста. Если, например, в ротном помещении, кто-то громко и испуганно кричал: «Шеф!», это означало, что он еще далеко, но направляется в роту, и можно было успеть поправить прическу, подтянуть ремень, почистить бляху, освежить блеск ботинок о штанины флотских брюк, пригладить одеяло на кровати, навести порядок в тумбочке и ликвидировать еще массу недостатков, о которых постоянно помнишь, но все откладываешь, пока не грянет гром и жареный петух не клюнет тебя в зад. Если слово «Шеф» произносилось шепотом, можно было быть уверенным, что ты потерял постоянную бдительность, увлекся рассматриванием себя в зеркале или рассказом нового анекдота и тебе остается срочно обнаружить Шефа и встать навытяжку. Справедливости ради отмечу, что предполагаемого разноса, чаще всего, не происходило. Просто мы постоянно пугали друг друга начальством, и особенно Шефом. А зря. Мера наказания, вынесенная Шефом за тот или иной промах по службе, была не выше установленного по Училищу прейскуранта, в соответствии с которым, например, неотдание воинской чести в городе оценивалось в тридцать суток без берега, и ни дня меньше, а опоздание в строй гарантировало вечернюю приборку в гальюне как минимум. Но я забежал вперед.

Высшее Военно-Морское училище инженеров оружия находилось на окраине Ленинграда на проспекте Сталина — ныне Московском — в здании, построенном перед самой войной, как Дом Советов. Кругом был пустырь. Теперь это хорошо обустроенный отрезок Московского проспекта, продвинувшегося далеко от старых границ к Пулково. В 1955 году мы были пятым набором в Училище и не подозревали, что всего через пять лет — в 1960 году — будем последним его выпуском. Власти посчитали тогда, что в скором будущем ракеты заменят не только все виды морского оружия, но и ряд классов кораблей. Торпедисты, минеры, артиллеристы с инженерным образованием в этих условиях больше будут не нужны, и Училище было расформировано. Но в 1955 году никто из нас этого не предвидел. Название Училища считалось секретным, на бескозырках курсантов значилось просто «Военно-Морские Силы», однако кондукторши автобусов № 3 и 50, на которых мы добирались для сдачи экзаменов из центра, остановку называли «Оружейкой» и не считали, что раскрывают государственную тайну. Сдавших вступительные экзамены по высказанному желанию распределяли по факультетам и классам, экипировали в морскую форму одежды и направляли проходить курс молодого матроса на Карельский перешеек на Нахимовское озеро. Нас торпедистов оказалось двадцать человек. Столько же минеров, прибористов. За два с небольшим месяца мы стоптали на плацу не одну пару яловых ботинок, получили кровавые мозоли на ладонях от многочисленных шлюпочных гонок, бегали и плавали, изучали уставы, несли караульную службу у пустых сараев, стреляли, бросали гранаты и пели строевые песни. Всей этой каруселью руководил командир роты капитан 3-го ранга Коноплев Георгий Борисович. Его мы между собой мы называли Жорой. Помогали ему десятка полтора старшин и мичманов, так что ни одной минуты мы не были без наблюдения и привыкли к этому. От постоянного общения мы растворились друг в друге и стали братством. В едином порыве мы могли совершить подвиг или любую глупость. Постепенно время подошло к принятию присяги. Все ждали приезда большого начальства: начальника Училища, начальника факультета, т. е. нашего Шефа, гостей. Впервые вместо робы мы надели новенькую форму № 3, лежавшую до этого в морских чемоданах. Наши бескозырки украсили долгожданные ленты. Построились и впервые увидели Шефа в парадной форме при полном комплекте орденов и медалей. Он был высок, сухощав и строг, не делал лишних движений и не говорил лишних слов. Многие из нас впервые с близкого расстояния увидели Звезду Героя, морские ордена Ушакова и Нахимова. Жора скомандовал, мы замерли в строю, и дальше все было, как во сне. Мы поочередно вставали рядом с Шефом и дрожащими голосами клялись не щадить себя, защищая Родину. Он стоял живым примером того, как следует это делать и как отмечает Родина своих героев. Убежден, что такое событие может быть только раз в жизни.

Потом был торжественный обед. Все гости и наши опекуны обедали с нами и мы могли спокойно рассмотреть их расцвеченные орденами парадные тужурки. Все наши воспитатели — от баталера мичмана Ковина А. Г. до начальника Училища контр-адмирала Егорова В. А. — были участниками Великой Отечественной войны и отмечены большим количеством правительственных наград. Разглядывая других офицеров, мы поняли, что наш Шеф «ого-го» и сразу возгордились, будто его награды распространялись и на наши груди, где ютился комсомольский значок в компании со знаком «Готов к труду и обороне СССР». Дотошный Юра Андерсон ухитрился подсчитать количество орденов и медалей у Шефа и другого Героя, заместителя начальника Училища Константина Казачинского. «На один орден и одну медаль у нашего Шефа больше», — сообщил он, и мы удовлетворенно закивали, словно иначе и быть не могло. Слов нет, мы гордились своим Шефом. Число желающих стать торпедистами возросло. Ведь на факультете были и классы минеров, и противолодочников, и прибористов. Правда, минеров очень быстро остановил легендарный минер капитан 1-го ранга Гейро Абрам Борисович, заявив, что будь ты минером или торпедистом — все равно. Букву «р» он не выговаривал, заменяя её, на «г». Фраза вошла в историю. Со временем.

Настал день возвращения в Училище. Метро в Ленинграде тогда не было, и мы с Финляндского вокзала двинулись пешком отработанным шагом с песнями про соленую воду и флибустьеров. Начались учебные будни, перемежаемые караульной службой, парадными тренировками, парадами, стажировками и практиками. Шефа мы видели то во главе парадного полка, то обходящим факультетские помещения. Он ходил по факультетскому коридору, чуть наклонившись вперед, как форштевень эскадренного миноносца, в сопровождении командиров рот и политработников.

Те суетились за ним, как пчелы в рою, желая быть поближе, дабы не упустить руководящих указаний из первых уст. Личных аудиенций у Шефа «удостаивались» только нарушители воинской дисциплины и «академики». Звание «академика» в Училище получить было не сложно. Достаточно схватить пару двоек за неделю или одну на экзаменах. Правда, при большом их количестве было не до шуток: следовало упаковывать чемодан и дальнейшую службу завершать на флоте. Так, за два первых года мы потеряли троих торпедистов. Часто пребывали в звании «академиков» наши Игорь Борзов и Валерий Воронин, но беседы с Шефом пошли им на пользу. Эмоциональный и непосредственный, Игорь подробно рассказывал нам о своих пребываниях на ковре у Шефа, всякий раз повторяя: «Это не Жора, Шеф любит меня и помогает мне». Валерий так не говорил. Ему помогал папа. Но это правда, Шеф заступался за нас, тем более, что Игорь лучше всех тянул ногу на строевых занятиях. Мы, торпедисты, Шефа знали, конечно, лучше других. Дело в том, что среди нас учился его сын Гриша Свердлов, отличный товарищ и большой пижон. Порой он находился в центре внимания из-за принятия нестандартных решений, что заставляло Шефа проявлять себя строгим отцом. Чтобы быть неотразимым, Гриша хотел иметь прическу «канадка». Жора требовал «бокс». В уставе написано, что прическа должна быть короткой и аккуратной, и Жора считал, что это только «бокс». Гриша не был с этим согласен. Тогда в моде был кок, без которого, как мы считали, на танцах делать было нечего и потому каждый по-своему маскировал его от всевидящего Жоры. Гриша хотел ходить с коком всегда. На месяц мы получали по два талона для бесплатной стрижки. Гриша был выгодным клиентом. На первом заходе за элегантную «канадку» он отдавал оба талона. Получив приказание Жоры укоротить прическу, Гриша на втором заходе для ликвидации скобки на шее выкладывал собственный рубль. Но этот Гришин финт у Жоры не проходил. Внимательно осмотрев Гришину голову, он говорил ему, что в парикмахерской его обманули, ничего не срезали. Красный от обиды и гнева, Гриша высказывал Жоре все, что думал о нем. Дальнейшие события разворачивались в кабинете Шефа. Получив от отца увесистую оплеуху в качестве индивидуальной воспитательной меры, Гриша, с трудом сдерживая слезы от унижения и боли, сгоряча шептал, что все расскажет матери, но на исходе часа, отпущенного ему отцом для исполнения приказания, послушно пошел в парикмахерскую и разрешил делать с собой, все что угодно, избегая смотреть на себя в зеркало. Мы все сочувствовали Грише, но понимали, что он в душе надеялся, что Жора не доведет конфликт до отца, отступится. Тот не отступался. Ну, а рассчитывать на поддержку Шефа, оказалось, надеяться было нечего. Шеф вырос в наших глазах.