На сопках Маньчжурии

Далецкий Павел Леонидович

Роман рассказывает о русско-японской войне 1905 года, о том, что происходило более века назад, когда русские люди воевали в Маньчжурии под начальством генерала Куропаткина и других царских генералов.

Вступление

Летом 1945 года нашу армию перебросили в страну, которая объединилась с нами для борьбы с общим врагом.

Все степи бескрайны, но монгольские степи поразили нас какой-то особой своей бескрайностью.

И огромное степное небо удивило нас: отдельные части его жили по-разному — на одном краю громоздились фантастической силы кучевые облака, на другом, побеждая ослепительный блеск солнца, всплескивались молнии, где-то за ними висели свинцово-синие полосы дождя, а над головой было светлое солнце, чистое небо, и мы знали, что облака к нам не дойдут, грозы и ливни нас не заденут.

А ливней в тот год было много («Девяносто девять лет не было летних дождей!» — многозначительно говорили старики). Степь, обычно в эти месяцы желтая, безжизненная, сейчас зеленела; цвел, нестерпимо благоухая, дикий лук. Белые орлы слетались к нашим лагерям, настойчиво разглядывая машины; миллионы полевок преследовали нас своим вниманием: норы их были всюду, и отовсюду смотрели на нас черные бусинки глаз. Орлы и мыши нас не боялись.

Все в армии были настроены торжественно: приближайся долгожданный день, когда мы могли ответить коварному и упорному врагу за все его посягательства на нашу землю, за кровь, которую он лил в Маньчжурии и Китае, пытаясь поработить великий китайский народ, а вслед за ним и все остальные народы Азии.

Первая часть

ВАФАНЬГОУ

Первая глава

1

О войне заговорили во Владивостоке как-то вдруг, но с полной уверенностью. Первыми носителями слухов были китайцы, торговавшие на Семеновском и Мальцевском базарах овощами, рыбой, дичью.

Потом заговорили о ней коммерсанты из Шанхая, Цуруги, Нагасаки. Заговорили офицеры, приезжавшие в отпуск из Маньчжурии.

В дневнике поручика Логунова исчезли записи местных достопримечательностей и полковых новостей — все это вдруг перестало быть важным и интересным.

Даже на некоторое время исчезло имя Ниночки Нефедовой, дочери подполковника, в которую Логунов серьезно влюбился.

В конце января пришли во Владивосток три транспорта с углем. Стало известно, что на одном из них, на английском «Африди», уедут из Владивостока японские резиденты. Японских резидентов во Владивостоке было много; они держали лучшие магазины в Семеновском пассаже, на Семеновском и Мальцевском базарах, Они были прачками, няньками, часовщиками, парикмахерами.

2

Логунов познакомился с Ниной осенью в полковом парке. Полковой парк представлял собой расчищенную часть тайги с двумя дорожками, площадками для лаун-тенниса и крокета.

В теннис играли две девушки. Одна из них, в белой матроске, в короткой спортивной юбке, мельком взглянула на Логунова.

Это была крупная девушка с русой косой через плечо, с длинными ресницами, с высокими бровями, с ямочками на щеках, которые не мешали выражению упорства и даже своеволия на ее лице.

Когда девушка, не рассчитав удара, перекинула мяч через ограду, поручик подал его и представился.

После игры они пошли гулять.

3

Седьмого марта в заливе Петра Великого появилась японская эскадра. Издалека, остерегаясь батарей, в то время еще не существовавших, японские пушки бросили несколько снарядов, Один из них попал в Гнилой Угол, в дом командира 30-го полка полковника Жукова, пролетел через спальню и кабинет, разворотил печь, в крошку раздробил шкаф и разорвался только во дворе. Полковое знамя, стоявшее в кабинете, осталось невредимо.

Постреляв, японцы ушли. Больше они не появлялись, и скоро стало ясно, что близкая опасность не угрожает Владивостоку.

Логунов подал рапорт о переводе в действующую армию.

Возвращаясь из штаба полка, он оглянулся на белый мазаный дом под двумя вековыми кедрами, увидел белое платье на терраске и подумал: «Как странна судьба человека! Самое нужное: чтоб был дом, чтоб женщина в белом платье встречала на пороге, чтоб села она за рояль и спела песню… А человек вместо этого хочет идти на смерть».

Товарищи устроили ему проводы. Было много вина и напутственных речей. Накануне отъезда он провел целый день дома, писал письма в Петербург, родителям и сестре, укладывал вещи и собирался пораньше вечером пойти к Нефедовым.

4

Логунов прибыл в Мукден вечером. На запасном пути сиял электричеством поезд адмирала Алексеева, наместника царя на Дальнем Востоке.

Бесчисленные огоньки мелькали в поле, где расположились биваком войска.

Ночь поручик провел на этапе, а утром отправился искать свой 1-й Восточно-Сибирский стрелковый полк.

Мукден открылся длиннейшей немощеной улицей со сплошными рядами лавок, лавчонок, лотков и балаганов. Из узеньких переулков выбегали с корзинами на длинных коромыслах все новые и новые торговцы; они устраивались вдоль лавок и громкими голосами зазывали покупателей.

Даже мальчишки, сидя на корточках около глиняных мисок, торговали сырыми и калеными бобами, зеркальцами и длинными иглами для чистки ушей.

5

Командир роты капитан Свистунов сказал Логунову:

— Наш полк не совсем похож на другие полки, у нас Ерохин, то есть суворовский устав. «Каждый солдат должен знать свой маневр» — вот что Ерохин считает главным. Офицеры-шагисты и субординаторы у нас не держатся. Но зато мы под подозрением. Впрочем, командующий дивизией Гернгросс к нам благоволит, а потому на всех прочих мы плюем. Имейте в виду, поручик: ваши люди не только должны уметь шагать, но должны уметь и воевать.

Логунов стал обучать свой взвод. Среди солдат были и опытные, и молодые, еще не державшие в руках винтовки. И те и другие занимались с исключительной охотой. Каждый понимал, что от его умения воевать зависит прежде всего его собственная жизнь. То, что в мирной обстановке давалось с трудом, здесь усваивалось на лету. Отлично стрелял рядовой Корж. Фамилия его была знакома Логунову: о таежном охотнике Леонтии Корже рассказывала Логунову, молодому дальневосточнику, Нина.

— Так он, Леонтий, кто же тебе? — спросил солдата поручик.

— Дед, ваше благородие! Я в восемь годков уже ходил с ним на кабанов.

Вторая глава

1

В конце апреля Куропаткин сидел за письменным столом и исписывал листок за листком в толстой коричневой тетради. Оконные занавески были задернуты, отчего в салон-вагоне был ровный, мягкий свет.

Через четверть часа к ляоянскому вокзалу подойдет поезд с наместником. Адмирал покинул свою эскадру. Он не рискнул остаться в крепости, которой угрожала осада.

Куропаткин заносил последние мысли в дневник. Испытывал ли он злорадство? Да, некоторое. Алексеев пожинал плоды своей собственной политики. Сейчас он будет стараться всеми силами впутать в нее Куропаткина.

«Армией я ему не позволю распоряжаться», — написал Куропаткин и дважды подчеркнул написанное.

На вокзале и в штабе все было готово для встречи наместника. Платформы усыпали желтым песком, разукрасили национальными флагами, стекла вокальных фонарей вымыли. Чины штаба выстроились на первой платформе, и генерал-квартирмейстер Харкевич расхаживал, поскрипывая по песку сапогами, готовый отдать нужную команду, лишь только из-за поворота покажется поезд.

2

На утренней заре полк занял крутые гребнистые сопки.

Зрелище с вершин было неправдоподобно хорошо. Всюду, куда ни смотрел Логунов, он видел волнистую массу тумана: точно лежало вокруг таинственное море и из глубины его поднимались бесчисленные острова — вершины сопок. Алый свет зари, все более разливаясь по небу, обагрял пенистое, бесшумно клубящееся море.

И так мало походил этот пейзаж на пейзаж земли и так напоминал лунные пейзажи из книжек по астрономии, что Логунов почувствовал себя на минуту вырванным из действительности.

— Василий Васильевич, — крикнул он Шапкину, который следил за тем, как два солдата выгребали из-под скалы щебень, — хорош мир?

— В вашем хорошем мире неуютно.

3

Гернгросса Логунов застал на крутой сопке крайнего правого фланга. Воздух гудел от орудийных выстрелов. Дали гор на юго-западе застилал коричневый дым. Два офицера изучали раскинутую на бурке карту. Гернгросс сидел на земле в неудобной позе, вытянув ноги, и смотрел в бинокль.

— Вы откуда, поручик? — крикнул он Логунову. Логунов доложил.

— Я так и думал, — сказал генерал, — у Вишневского сто двадцать два несчастья! Немедленно разыщите командира корпуса, данные о его местонахождении возьмите у полковника Друсевича, — он показал на одного из двух офицеров у карты, — и доложите генералу обстановку. Сообщите: мы выбили японцев из передовых окопов у Вафанвопэна!

— Выбили? — воскликнул Логунов, вспоминая котлован у тополевой рощи.

— Да, выбили! Доложите, что генерал Глазко до сих пор не вступил в бой, хотя записка, полученная от него, гласит: «Бригада уже два часа находится в наступлении!» Где это наступление — не вижу и не слышу. Доложите: противник отводит свои войска. Тылы и резервы его, вместо того чтобы двигаться к Вафаньгоу, отступают к морю. Доложите об этом Штакельбергу и передайте мое мнение: мы на пороге победы. С богом!

Третья глава

1

Лейтенант Маэяма познакомился с сыном своего начальника на пароходе перед высадкой на берег. Они обменялись общими словами о живописности скалы перед пароходом и о том, что наступил наконец час, которого все так ждали.

Юдзо говорил тихим голосом и, казалось, был в меланхоличном настроении. Но когда Маэяма взглянул на собеседника, он увидел горячий взгляд, которого не бывает у человека, впавшего в меланхолию. И тихий голос, и незначительные как будто слова, и горячий взгляд сразу расположили к нему Маэяму.

— Вы учились в Чикагском университете? — спросил он. — И ради войны оставили ученье?

Юдзо кивнул головой. Он курил папиросу частыми маленькими затяжками.

— А с отцом жили также и в России?

2

Через неделю начались дожди. Ручьи превратились в мутные потоки, небо исчезло. Армия остановилась. Солдаты укрывались в палатках, в корейских фанзах, в шалашах.

Юдзо и Кендзо жили в одной фанзе с генералом. Отец предложил Юдзо начать службу во 2-й дивизии у генерала Ниси.

— Из генералов мне нравится наш начальник второго отдела Фукусима, — сказал Юдзо.

— Чем же он тебе нравится?

— Он умно приобрел славу. Объявить, что через Россию и Сибирь он проедет верхом на одном и том же коне и въедет на нем в Японию, — блестящая мысль.

3

Во время дождя Юдзо лежал на канах, на мягкой циновке, слушал шум дождя, суету во дворе и предавался воспоминаниям.

Воспоминания касались женщины.

Вернувшись из Америки, он несколько дней скитался по Токио. Что бы он ни думал про японские традиции, по возвращение на родину обрадовало его. Он бродил по многолюдным улицам, слушал колокольчики и трещотки газетчиков, звонки рикш, шум, смех и гомон.

Лавки, бары, рестораны были задрапированы в парусину национальных цветов, флаги свешивались с домов, трамваи бежали в гирляндах зелени. Уличные художники, собирая у своих досок зевак, моментально набрасывали военные сцены. Больше всего доставалось русским броненосцам и казакам. Олеографии, на которых уничтожали русских, продавались тысячами в магазинах, с лотков и просто с рук мальчишками и лысыми старухами.

После полудня Юдзо разгуливал в районе парка Хибия.

Четвертая глава

Братья Цзен, старший и младший, жили в Мукдене.

Цзен-старший с детства пристрастился к поэзии и философии. Эти предметы научили его ценить вечное и относиться с презрением к преходящему. Он любил чтение, размышление и прогулки.

Цзен-младший был человеком другого склада. Его не удовлетворяла жизнь помещика, сдающего в аренду крестьянам землю. Он желал торговать и богатеть. Он торговал рисом, пшеницей, опиумом и уссурийскими мехами.

У него были магазины в Мукдене, Шанхае и Пекине.

Цзен-старший любил на словах скептически относиться к деятельности брата, но в душе одобрял барыши, долю в которых имел. Он презирал и ненавидел иностранцев и стоял на той точке зрения, что весь мир принадлежит китайцам. Правда, европейцы делают сейчас в Китае что хотят. Но ведь так уж бывало. Приходили сильные и жадные монголы, приходили сильные и коварные маньчжуры и завоевывали Китай. Однако где сейчас монголы и где сейчас маньчжуры? Есть один Китай — китайский язык, китайская наука и литература. Ненавидя европейцев, Цзен-старший утешал себя тем, что новых завоевателей постигнет старая участь. Впрочем, сейчас он старался не проявлять своих чувств, потому что в военное время опасны всякие крайние движения сердца. Тем более что с точки зрения философии и морали все преходяще, кроме красоты природы и человеческого духа.