Дневник гения

Дали Сальвадор

Сальвадор Дали

Дневник гения

Предисловие

Сальвадор Дали родился в 1904 году в испанском городе Фигерасе, в семье нотариуса. В 1929 году он присоединился к сюрреалистическому движению и вскоре стал одним из самых выдающихся его представителей. Яркая театральность и способность поражать в сочетании с технической виртуозностью сделали его противоречивой фигурой. Однако сегодня Дали признан одним из крупнейших новаторов искусства двадцатого столетия. Его энергия и изобретательность проявились в самых разных формах: он выполнял эскизы ювелирных украшений, оформлял витрины, принимал участие в театральных постановках и создании кинофильмов, проиллюстрировал популярную книгу "Песни Мальдорора" Лотреамона. Он написал две автобиографии "Тайная жизнь Сальвадора Дали" и "Дневник гения", новеллу "Скрытые лики", которые в переводах известны во всем мире.

Жизнь Сальвадора Дали связана с Испанией, Францией и США.

Его жена Гала, которую он часто писал и которой он посвятил свой "Дневник гения", до него была замужем за Полем Элюаром.

Посвящаю эту книгу моему гению — Гала Градива, Елене Троянской, Св. Елене, Гала, Галатее Плачида.

Пролог

Со времен Французской революции начало распространяться ошибочное суждение о том, что гений во всех отношениях (кроме его творчества) -- более или менее обычный смертный. Это обман И если это обман по отношению ко мне — высочайшему гению нашего времени, гению истинно современному, это тем более обман по отношению к тем, кто, подобно божественному Рафаэлю, воплотил самый гений Ренессанса.

Эта книга призвана доказать, что повседневная жизнь гения, его сон и отправления, его восторги, его пища, болезни, кровь, его жизнь и смерть существенно отличаются от того, что свойственно всему прочему человечеству. Это уникальная книга, ибо это первый дневник, написанный гением. Более того: она написана гением, которому удалось жениться на гениальной Гала — женщине, единственной в своем роде.

Разумеется, всего здесь не охватить. В этом дневнике, описывающем мою жизнь с 1952 по 1963 год, есть некоторые пробелы. По моему настоянию и соглашению с моим издателем, записи разных лет и отдельных дней в настоящее время не опубликованы. Демократическое общество не готово к появлению таких сокрушительных откровений. Неизданные части появятся позднее, в следующих восьми томах первого издания "Дневника гения", если позволят обстоятельства. В ином случае они появятся во втором издании, когда Европа уже реставрирует традиционную монархию.

А теперь, дорогие читатели, предлагаю вам затаить дыхание и внимать тому, что я расскажу об атоме Дали. Столь уникальны, удивительны и одновременно абсолютно правдивы события, которые сейчас будут изложены, что они, естественно, становятся дневником гения, достоверным дневником вашего покорного слуги.

1952

Май

Порт Льигат

Приступая к написанию нижеследующего, я надеваю фирменные кожаные туфли, которые никогда не способен был носить подолгу, ибо они ужасно жали. Обычно я надеваю их перед чтением лекций. Мучительная теснота, стискивающая ноги, возбуждает мои ораторские способности до предела. Острая, нестерпимая боль заставляет заливаться соловьем или петь подобно неаполитанским певцам, что тоже носят чрезмерно тесную обувь. Сильное внутреннее физическое напряжение, гнетущая пытка, производимая фирменными башмаками, побуждают меня к изречению чистых и высоких истин, вызванных к жизни предельной болью, терзающей ноги.

Итак, я надеваю ботинки и начинаю писать, не торопясь, как мазохист, всю правду о моем изгнании из сюрреалистического движения. При этом я не имею в виду клеветнические измышления, брошенные в мой адрес Андрэ Бретоном, который не может мне простить, что я был крайним (ортодоксальным) сюрреалистом. Это необходимо для того, чтобы когда-нибудь, когда я опубликую эти страницы, можно было понять, что происходило в действительности. Ради этого я должен обратиться к своему детству. Я никогда не был обычным средним учеником. То я производил впечатление вообще неподдающегося обучению абсолютного тупицы, то набрасывался на учебу с поражающим всех неистовством и рвением. Но пробудить мое усердие можно было, лишь предложив что-нибудь для меня привлекательное. Когда же пробуждался аппетит, во мне просыпался неутолимый голод.

Мой первый учитель дон Эстебан Трейтер внушал мне, что Бога нет. Тоном, не допускающим возражений, он говорил, что религия — это "занятие для женщин". Хотя я был очень молод, эта мысль была мне симпатична и казалась поразительно верной. Ежедневно я находил подтверждение ее истинности в собственной семье, ибо ходили в церковь только женщины, отец же уклонялся от этого, считая себя вольнодумцем. Особо ценя свободу мыслей, все, что произносил, он разукрашивал страшными, цветистыми ругательствами. Когда кто-нибудь осмеливался возразить ему, он цитировал афоризм своего друга Габриэля Аламара: "Ругательство — лучшее украшение каталанского языка".

Я уже пытался как-то подробно описать трагическую судьбу отца. Она достойна Софокла. Действительно, мой отец был человеком, не только вызывавшим не только мое восхищение, но и желание подражать, несмотря на то что я заставил его тяжко страдать. Я молил, чтобы Господь сохранил его, и думаю, что он услышал меня, ибо последние три года жизни отца прошли под знаком глубокого религиозного кризиса, который принес ему утешение. В этот период детства, когда ум мой жаждал знаний, я брал в библиотеке отца только книги по эстетике. Просматривая их, я настойчиво искал и не находил доказательств того, что Бога нет. С невероятным терпением я читал энциклопедистов, которых теперь считаю невыносимо скучными. Каждая страница "Философского словаря" Вольтера являла мне доказательства несуществования Бога.

Июнь

Дети никогда особенно не занимали меня, но еще меньше привлекали их рисунки и живопись. Ребенок-художник знает, что его картинка написана плохо. И ребенок-критик тоже знает, что тот знает, что картинка плоха. В таком случае для ребенка-критика, знающего, что тот знает, что он знает, что картинка написана плохо, остается только один выход: сказать, что она написана очень хорошо.

Благодарение Богу, в этот период моей жизни я спал и работал лучше и с большим удовлетворением, чем обычно. Так что я обязан вспомнить о нем, дабы избежать болезненных трещин, которые образуются по углам моего рта, неприятных физических ощущений от слюны, скапливающейся от удовлетворенности, вызванной этими двумя божественными наслаждениями — сном и занятиями живописью. Да, сон и живопись заставляют меня пускать слюни от удовольствия. Конечно же, быстрым или медленным движением тыльной стороны руки я могу смахнуть их после райских пробуждений или одной из моих не менее райских передышек во время работы, но я настолько бываю увлечен своим телесным и интеллектуальным экстазом, что не могу это сделать Отсюда возникает пока нерешенная моральная дилемма: либо пусть усугубляются трещины удовлетворенности, либо нужно вовремя вытереть слюну. До принятия решения я изобрел способ усыпления, способ, который, вероятно, когда-нибудь будет включен в антологию моих изобретений.

В основном люди, которые тревожно спят, принимают снотворные пилюли. Я поступаю иначе. Как раз в тот период жизни, когда мой сон достиг максимальной регулярности и вегетативного пароксизма, я с некоторой долей кокетства решил принять снотворную таблетку. Без преувеличения, я свалился замертво и проснулся совершенно обновленным, мой ум сверкал с новой энергией, не ослабевающей пока не созревали самые сложные мои идеи. Это произошло со мной утром, предшествующей ночью я принял пилюлю; дабы еще больше переполнить чашу моего тогдашнего равновесия. А что за пробуждение в половине двенадцатого на террасе, где я под солнцем и безоблачным небом пил свой кофе со сливками и медом

Между половиной третьего и пятью я отдыхал, продолжая ощущать действие ночной пилюли. Открыв глаза, я заметил, что моя подушка мокра от обильной слюны. "Но,- сказал я себе — Нет. Ты сегодня вытрешь лицо, сегодня воскресенье Да и какой смысл убирать слюну, если ты решил, что маленькая трещина, которая появится сейчас, будет последней. Тогда ты сможешь осмыслить эту биологическую погрешность в чистом виде".

Итак, я проснулся в пять часов. Появился Пригнау, хозяин дома. Я просил его прийти и помочь поработать над геометрическими фигурами моей картины. Мы заперлись в студии до 8 часов. Я сидел и давал указания: "Начертите еще октаэдр, еще один угол…, еще концентрическую окружность…"

Июль

Когда я проснулся в 6 часов, мое первое желание было коснуться кончиком языка маленькой трещины. Она подсохла за ночь, которая была исключительно теплой и сладостной. Я удивился, что она подсохла так быстро и что при прикосновении языка казалась твердой, как рубец. Я сказал себе: "Это становится забавным". Я не хотел прикасаться к ней — это было бы необдуманным расточительством по отношению к наслаждению в дни напряженной и кропотливой работы, во время которой я могу играть с засохшим рубцом. И в этот день я пережил один из самых мучительных своих опытов, ибо я превратился в рыбу Эта история стоит того, чтобы рассказать о ней.

Спустя четверть часа после того, как я начал изображать на холсте сверкающую чешую моей летящей рыбы, я вынужден был прекратить это занятие из-за появления целой тучи больших мух (некоторые из них были зеленовато-золотистыми), которых привлек зловонный запах рыбьего трупа. Мухи эти носились в пространстве над трупом разлагающейся рыбы, моим лицом и руками, заставляя удваивать внимание и быть вдвое расторопнее прежнего. Как на пределе самой сложной работы, я должен был оставаться неуязвимым для них, невозмутимо продолжая накладывать свои мазки, не моргнув, рисовать контуры чешуи; но тут одна муха бешено впилась в мое веко, а три другие прилипли к модели. У меня появилось преимущество: в короткое мгновение, когда они меняли положение, я мог вести наблюдения. Я не могу вспомнить до сих пор муху, которая назойливо старалась сесть на мой рубец. Я прогнал ее на короткое время, яростно двинув уголками рта, который от природы был достаточно гармоничным. Чтобы не повредить мазкам кисти, я сдерживал дыхание. Иногда я умудрялся вытерпеть эту муку и не гнать муху, пока она резвилась на рубце.

Однако это поразительное страдание не заставило меня остановить работу, ибо здесь возникла задача живописания, поглощенного мухами, пленившими меня и толкавшими к чудесам изворотливости. Я уже не мог бы работать без них. Нет Что действительно заставило меня остановиться, так это зловонный запах рыбы. Я должен был убрать свою модель и начать писать Христа, но тотчас же мухи, которые до тех пор как-то разделяли меня и рыбу, скопились исключительно на моей коже. Я был совершенно голым, и тело мое было обрызгано опрокинутой бутылкой фиксатива. Думаю, что их привлекла эта жидкость, ибо я был абсолютно чистым. Усеянный мухами, я продолжал писать лучше, чем раньше, защищая свой струп языком и дыханием. Языком я облизывал и смягчал его, гармонизуя мои вздохи и ритм ударов кисти. Царапина совершенно зарубцевалась, и вмешательства моего языка было недостаточно, чтобы отделить тонкую чешуйку, если бы я при этом не помогал конвульсивной гримасой, появлявшейся всякий раз, когда я брал краску с палитры. Эта тонкая чешуйка была точно такой же, как чешуйка рыбы. При повторе операции бесчисленное множество раз я мог снять какое-то количество рыбных чешуек. Мой рубец был подобен фабрике, производящей рыбную чешую, похожую на слюду. Как только я снимал одну чешуйку, в углу рта моментально возникала новая.

Я сплюнул одну чешуйку себе на колено. Мне показалось, что она, словно жало, ужалила меня. Я тут же прекратил писать и закрыл глаза. Мне нужно было собрать всю волю, чтобы остаться неподвижным — так много сверхактивных мух было на моем лице. Терзаясь, мое сердце начало биться как сумасшедшее, и вдруг я понял, что отождествляюсь со своей гниющей рыбой, ибо чувствовал, что становлюсь таким же неподвижным, как она. "Боже мой Я превращаюсь в рыбу" — воскликнул я.

Доказательства реальности этой мысли не замедлили появиться. Чешуя с моего рубца жгла колено и стала размножаться. Я ощутил, как мои бедра, сначала одно, затем другое, потом живот стали покрываться чешуей. Я хотел насладиться этим чудом и продолжал держать глаза закрытыми почти четверть часа.