Веселое заведение

Даллас Сандра

Каждому из героев романа «Веселое заведение» есть что скрывать: прошлое их далеко не безупречно и полно тайн.

Но и Эдди Френч, содержательница публичного дома «Чили-Квин» в маленьком городке на Диком Западе, и грабитель банков, благородный разбойник Нед Партнер, и неудавшаяся «невеста по переписке», мошенница Эмма Роби, в глубине души лелеют мечту обзавестись деньгами и собственным домом и зажить нормальной жизнью.

Но путь к осуществлению их планов полон интриг, опасных ловушек и неожиданных разоблачений!

Часть I

ЭДДИ

1

Поезд еще только подходил к станции захолустного городка Палестина, штат Канзас, а фермеры и их жены с постными лицами, в выцветших, когда-то черных шерстяных одеждах, надеваемых лишь в торжественных случаях, уже выстроились вдоль железнодорожного полотна, точно зубья от грабель. Стояла невыносимая жара; трое мальчишек, развалившиеся на багажной тележке в тени депо, равнодушно взирали на кошку, не имея ни сил, ни даже желания привязать ей к хвосту консервную банку. «На таком солнцепеке и течная сука к себе кобеля не подманит», — подумала Эдди Френч, щурясь от нестерпимого блеска прерии, обесцвеченной жаром до грязно-белого оттенка заношенного белья. Она приложила к носу платок, инстинктивно пытаясь отгородиться от запахов пота, скотного двора и пшеничных блинов, пропитавших одежду фермеров. Хотя большую часть из прожитых ею на свете тридцати шести лет Эдди провела вдали от фермы, позабыть эти прокисшие запахи ей так и не удалось. Она вытерла блестевшее от пота лицо влажным платком, который оставил на коже грязные разводы.

Путешествие в Канзас-Сити оказалось даже более удачным, чем она предполагала; во всяком случае, довольно выгодным: она возвращалась домой в Нью-Мексико, имея на руках достаточно денег, чтобы купить новую кухонную плиту и пристроить к дому веранду. Ее старинный приятель, с которым она встречалась каждый год в августе, когда приезжала в город по делам, ублажал ее как никогда: купил ей два платья и щедро заплатил за проведенное с ним время. Более того, он был настолько внимателен, что она задумалась: уж не хочет ли он перевести их отношения на постоянную основу? Может быть, жена умерла и он решил узаконить их связь? Не то чтобы ей так уж этого хотелось — совсем нет; но всякой девушке приятно, когда мужчина предлагает ей руку и сердце. Однако, когда неделя подходила к концу, он сказал Эдди, что переезжает с женой в Монтану и они, как ему этого ни жаль, больше никогда не увидятся. Он умолял Эдди остаться еще на два дня; до этого дела он был охоч, как козел до капусты. Когда она вспоминала последнюю ночь, проведенную с ним, на глаза у нее наворачивались слезы. Эдди даже захлюпала носом, жалея себя из-за того, что столь приятная связь закончилась. Она знала, что будет скучать по этому человеку, но вот скучать по Канзасу ей бы и в голову не пришло. «Кто бы только знал, как я ненавижу этот Канзас», — подумала она, ощутив несвежий запах собственного влажного, разгоряченного тела. Сухой, жаркий климат Нью-Мексико сказывался на ее волосах и коже не лучшим образом, но она предпочитала его сухую жару влажности и духоте Канзаса. Она была рада, что возвращается домой.

Возможно, ей следовало телеграфировать Уэлкам, сообщить, что она задерживается. Эдди фыркнула: «Уэлкам

Как-то утром негритянка объявилась у ее порога и поинтересовалась, нет ли у нее какой-нибудь работы. Она смешно разговаривала, сдабривая жаргон американских негров-рабов невесть где позаимствованными выражениями из речи образованных джентльменов. Господь свидетель, Эдди нуждалась в помощнице. Шлюх, искавших работы, к ней в дом заходило множество, хотя случалось, что, когда их услуги были действительно необходимы, они все словно под землю проваливались. Но таких женщин, которые соглашались бы исполнять домашнюю работу, стирать и готовить еду для обитавших в доме ленивых и неблагодарных человеческих существ, было днем с огнем не сыскать. Дошло до того, что Эдди пришлось взять на место уборщика слепца, а потому многого она от Уэлкам не ожидала. Но через неделю эта дородная смазливая негритянка, обладавшая столь внушительными размерами, что, казалось, могла один на один схватиться с гризли, уже полностью включилась в дело и вела себя в заведении как полноправная хозяйка. Она готовила, стирала и держала в строгости девиц. Помимо всего прочего, Уэлкам ловко расправлялась с пьяницами, используя сковородку в качестве весьма грозного оружия. Эдди не знала точно, каким ветром Уэлкам занесло в Налгитас; похоже, она, как и большинство девиц, оказалась там случайно. Возможно, она просто устала от бесконечных странствий и решила найти себе местечко, которое могла бы называть домом. Эдди ни о чем ее не спрашивала. К чему вопросы, если все складывается на редкость удачно? Когда с неба сыплет манна, молчи и подставляй миску. Эдди оставалось только надеяться, что Уэлкам сможет удержать ее девиц в повиновении и что, когда она вернется, негритянка все еще будет жить у нее в доме.

Пока Эдди прятала платочек за свой широкий корсаж, поезд судорожно вздрогнул, дернулся и, лязгнув всеми своими сочленениями, остановился. Кондуктор вылез из вагона, держа наготове металлическую лесенку, и установил ее на перроне. Потом он протянул руку женщине, тащившей за собой тяжелую сумку. Один из фермеров сделал шаг вперед, забрал у женщины сумку, и они вместе зашагали прочь от вагона, причем женщина семенила сзади, отставая на несколько шагов. Из полудюжины пассажиров, которые сошли с поезда, не было ни одного, кого бы встретили объятиями или приветственными возгласами. И дело тут было не в жаре. Эдди знала: местные жители обладали суровым нравом. Они редко демонстрировали свои чувства; если, конечно, предположить, что у них вообще были какие-нибудь чувства. Толпа редела по мере того, как пассажиры сходили с поезда. Оставшиеся на платформе люди сгрудились около металлической лесенки, стремясь поскорей забраться в вагон.

2

— Ты где пропадала? Мне до чертиков надоело присматривать за твоими шлюхами, — сказала вместо приветствия Уэлкам, когда Эдди переступила порог кухни. — Ты должна была вернуться два дня назад. Третьего дня, услышав свисток паровоза, я нажарила ветчины и поставила в духовку бисквиты, но, поскольку ты так и не объявилась, мне пришлось съесть все это самой. Я уж подумала, что тебя убили. — Большая, как гора, женщина широко улыбнулась и одной рукой поставила на полку над плитой чугунную бадью для мытья посуды. Эдди не подняла бы эту бадью и двумя руками. Ее служанка обладала такой силой, что при желании могла бы жонглировать пушечными ядрами.

— Похоже, твоя жизнь тут была не сахар, — сказала Эдди.

— Я нанималась готовить и стирать и работаю с утра до ночи как проклятая. Но обслуживать троих шлюх я согласия не давала, — сказала Уэлкам. — Впрочем, сейчас их осталось две. Мисс Фрэнки Поломанный Нос здесь нет.

— Что? — Эдди с грохотом уронила свои вещи на пол и тяжело опустилась на стул.

— А то, что мисс Поломанный Нос сбежала. Так что у нас остались только мисс Белли Бассет и мисс Тилли Джампс. Сейчас обе дрыхнут у себя наверху. Может статься, они тоже сбегут, и тогда у тебя будет бордель без шлюх. — Уэлкам расхохоталась. — Между прочим, пока тебя не было, никто сюда в поисках работы не наведывался.

3

Мисс Тилли и мисс Белли отправились в поход по салунам, поставив Эдди в известность, что у них нет никакого желания проводить, время в компании с женщиной, которая похожа на немолодую школьную учительницу. Эдди не имела представления, где они почерпнули информацию о школьных учительницах да еще и прониклись к ним такой неприязнью, поскольку, по ее сведениям, в школу они никогда не ходили.

Уэлкам на заднем дворе развешивала выстиранное белье на веревках, натянутых между сараем и деревянной уборной. Эмма ухаживала за побегами чайных роз, которые она посадила на заднем дворе. Она обращалась с ними очень нежно — как если бы это были ее дети, и каждый час или два их поливала. Эдди, обмахиваясь веером, сидела на стуле с прямой спинкой в тени заднего крыльца, наблюдая за тем, как Эмма ходит за водой; ведро она несла в правой руке, а левую держала на отлете и балансировала ею. Эмма отрабатывала свой стол и кров в поте лица, и Эдди считала, что в этом ей необходимо отдать должное. За пять дней, что Эмма провела в «Чили-Квин», она показала себя мастерицей на все руки и ни минуты не сидела без дела. Она выбила и вычистила ковер, покрывавший пол в гостиной, сшила шторы для окон на кухне, засеяла находившийся в ведении Уэлкам огород и вставила выбитое стекло в спальне. Когда у нее выдавалось свободное время, она доставала свой мешочек с принадлежностями для рукоделия и принималась сшивать вместе разноцветные лоскутки; она уже успела изготовить не менее полудюжины фрагментов лоскутного одеяла, над которым работала. Тем не менее Эдди не могла отделаться от навязчивого чувства, что с этой женщиной что-то не так. Она не могла сказать, что именно, и это ее нервировало.

— Эта дамочка вкалывает как ломовая лошадь. На нее смотреть — и то утомительно, — заметил Нед. Он сидел на ступеньках крыльца рядом с Эдди, облокотясь на колени и подперев голову рукой.

Эдди хотела было сказать, что его утомляет не только любой труд, но даже мысль о нем, но вовремя прикусила язычок.

— Ты слышал когда-нибудь, чтобы в борделе росли розы? — спросила она, переводя разговор на другую тему. — Не хватает еще, чтобы во дворе появилась статуя какой-нибудь собачки и изо рта у нее забил фонтан.

Часть II

НЕД

4

Нед никогда не уставал любоваться восходом солнца над прерией. Когда он в детстве, убежав из дома, впервые попал на Запад, он сразу и навсегда был покорен величественной красотой этого незабываемого зрелища. Когда чернота ночи уступала место серому цвету утра и небо прорезали первые золотистые лучи, вслед за которыми горизонт окрашивался в ярчайшие пурпурные и алые тона, его сердце начинало сладко ныть от восторга. Когда же из-за горизонта появлялось и зависало в небе похожее на гигантские золотые часы солнце, у него перехватывало горло, а на глаза наворачивались слезы. Если он ехал по прерии ночью, то обыкновенно старался дождаться рассвета и лишь после этого заваливался на боковую. Даже останавливаясь в «Чили-Квин», он и то, бывало, поднимался до петухов, чтобы полюбоваться рассветом, и возвращался в постель, когда небо приобретало привычный голубоватый оттенок застиранной джинсовой рубашки. Как-то раз он даже позволил себе разбудить Эдди, чтобы и она полюбовалась на эту красоту, но его подруга пробормотала, что никакие на свете рассветы не стоят хотя бы двух минут ее драгоценного сна, и перевернулась на другой бок. Зато она видела великое множество закатов, которые ей нравились куда больше. Но только не Неду. Закат был предвестником сумерек и темноты, которых он терпеть не мог; восход же, напротив, знаменовал для него начало нового радостного светлого дня, согретого огромным щедрым солнцем. Этот золотой диск, поднимающийся над прерией, разгоняющий тьму и окрашивающий пожухлую бурую траву под золото, с детских лет стал для Неда символом безграничной свободы, о которой ему на ферме отца на Миссисипи не приходилось и мечтать.

Вот и сегодня, сидя рядом с Эммой в фургоне и правя на запад, он обернулся, чтобы полюбоваться на восходящее солнце. При этом он не сказал ни слова, но поворот его головы был сам по себе настолько красноречив, что Эмма не утерпела и тоже повернулась на сиденье, чтобы взглянуть на эту величественную картину.

— Вот оно, денное светило, — торжественно возгласила Эмма, когда над горизонтом вознесся огромный оранжевый шар, от света которого слепило глаза.

— Как ты сказала? — спросил Нед.

— Денное светило. Так поэты называют солнце, — объяснила Эмма.

5

Когда на следующее утро Нед зашел за Эммой, она показалась ему старухой. Вчера вечером по пути во «Френч Брюэри» он, заглянув в салун, позволил себе хлебнуть лишнего. Добравшись наконец до борделя, он снял за три доллара — на доллар больше, чем брали девицы Эдди, — крупную блондинку по имени Кармел, но в плане получения удовольствия особенно не преуспел. Кое-как закончив дело, он выкурил сигару стоимостью в двадцать пять центов, после чего вернулся в отель, вымыл ноги и завалился спать.

Завтрак, состоявший из тушеных свиных ножек и яблочек по-орегонски, настроение ему не поднял и уменьшению рези в области желудка не способствовал. Утруждать себя бритьем Нед не стал, сказав себе, что свежевыбритый он будет выделяться из толпы ковбоев и фермеров; на самом деле ему было нестерпимо слышать противный скрип лезвия бритвы, соскребавшей со щек щетину. Единственное, что немного его взбадривало, — это воспоминания о вчерашнем ужине с Эммой, чьи грудь и плечи в пламени свечей сверкали подобно кварцу. Но теперь, при свете утра, она выглядела ужасно. Он даже подумал, что его затуманенный вчерашним виски взор просто-напросто искажает ее облик.

Эмма предстала перед ним в своем обычном дорожном костюме — черном платье и соломенной шляпе, которые были на ней в день отъезда из Налгитаса и которые с тех пор все еще носили на себе следы пыли. Ее лицо, казалось, тоже было припорошено пылью — такая у нее была тусклая, блеклая кожа. Неду трудно было себе представить, что это та самая женщина, которую он каких-нибудь двенадцать часов назад находил столь элегантной и очаровательной.

Должно быть, она поняла, какие чувства обуревают Неда, поскольку сразу же задала ему вопрос:

— Неужели ты полагал, что, отправляясь покупать мешки с мукой, я надену свое свадебное платье?

6

Нед с Эммой подъехали к «Чили-Квин» около полуночи. Они расседлали лошадей в сарае, после чего Нед проводил Эмму к задней двери дома. Сквозь оконное стекло он увидел в тусклом свете керосиновой лампы сидевших за кухонном столом Эдди и Уэлкам. По идее, Эдди должна была в это время развлекать гостей, и он пришел к выводу, что вечер в «Чили-Квин» выдался спокойный. Сказать по правде, Неду не хотелось сейчас встречаться с Эдди и Уэлкам, но он не мог допустить, чтобы Эмма осталась одна с этими женщинами. Они наверняка забросали бы ее вопросами; Эмма же могла сорваться и рассказать им правду о том, что случилось. Это создало бы ненужные проблемы для Неда и усилило терзавшее Эмму чувство душевного неустройства. Вздохнув, Нед вошел на кухню вслед за Эммой.

— Ла! — вскричала Эдди, когда ее глаза выхватили из полумрака Неда и Эмму. — Вы посмотрите только, кто к нам пришел. — У Эдди наблюдалась некоторая скованность в движениях. — Сегодня клиентов было чуть меньше обычного, и мы закрылись рано.

Нед ответил ей широкой улыбкой.

— Мы всю дорогу гнали как бешеные, чтобы вернуться пораньше. Я думал, вы уже тут начали за нас беспокоиться.

Эдди поднесла к губам стакан и сделала глоток, пролив несколько капель на платье.

7. ЭММА

Эмма следила глазами за поездом, пока он не скрылся из виду, потом стянула с себя платье и швырнула его на платформу. После этого она попыталась развязать шарф, которым Эдди примотала кошель с деньгами к ее талии, но узел не поддавался, и она решила оставить все, как есть. В конце концов, предложенный Эдди способ перевозки денег был ничем не хуже любого другого. Развязав завязки корсета и высвободив его из-под шарфа с кошелем, Эмма сняла корсет и надела мужские брюки для верховой езды и клетчатую рубашку, которую из-за жары решила пока не застегивать. Натянув сапоги, она стала выкладывать из коврового саквояжа свои пожитки — жакет, портрет Джона в рамке, подаренную матерью брошь, часы на цепочке, томик стихов, пальто, кожаные ковбойские перчатки, наполовину готовое лоскутное одеяло, сумку с принадлежностями для шитья и карманные часы, которые она прикалывала к жакету. Потом она вынула и поставила на землю рядом с саквояжем кофейник. Эмма никогда не была особенно сентиментальной, поэтому сейчас никак не могла взять в толк, почему она засунула его в саквояж, а не оставила в «Чили-Квин». Джон наверняка стал бы из-за этого над ней подсмеиваться, а ей этого не хотелось. Поэтому она снова положила кофейник в саквояж вместе с черным платьем и корсетом, после чего задвинула саквояж под платформу, где ему предстояло гнить до скончания веков. Все остальные вещи она аккуратно разложила перед собой на платформе.

Уэлкам собрала ей в дорогу поесть; Эмма расстелила салфетку, в которую был завернут завтрак, и положила на нее свои припасы. Хотя она была не голодна и еда не вызывала у нее никакого аппетита, дорога ей предстояла дальняя, а останавливаться и терять время на перекусы было нельзя; поэтому она без всякого аппетита сжевала сандвич с курятиной и надкусила яблоко, отложив кусок пирога с корицей на потом. Уэлкам знала, что она любит пирог с корицей, и испекла его специально для нее. Если разобраться, заботливость и предупредительность Уэлкам основательно скрасили ей те две недели, которые она провела в «Чили-Квин», хотя, конечно, нельзя отрицать, что временами негритянка бывала излишне навязчивой. Эдди и Нед тоже были с ней очень милы, и то обстоятельство, что ей пришлось основательно их надуть, наполняло сердце Эммы непривычной грустью. Правду сказать, у нее почти с самого начала не лежала к этому делу душа. Эдди оказалась вовсе не такой дурной женщиной, как она предполагала, что же касается Неда, то он был с ней даже слишком добр — предложил ей кров, руку и сердце. Она ничего этого не хотела и не замечала, вернее отказывалась замечать, к чему все идет. Причинять ему боль ей не хотелось, но и выйти из дела, не закончив работы, она не имела права. При всем том мысли о Неде и о ранчо, которое они с Недом при других обстоятельствах могли бы назвать своим домом, повергали ее в печаль.

Поскольку копаться в душе ей было явно противопоказано, она стала думать о лежавшем перед ней дальнем пути. Зашвырнув подальше огрызок яблока, она поднялась на ноги. Так как им с Джоном предстояло ехать верхом остаток дня и всю ночь, Эмма решила, что сейчас самое время немного прогуляться и размять ноги.

Спрыгнув с платформы, она пошла по главной улице заброшенного поселка Уот-Чир; заглянула в бывший салун и остановилась у домика, где они с Недом привязывали к перилам своих лошадей. Помнится, в тот день Нед подарил ей дикую алую астру, и Эмма оглянулась в надежде найти еще один такой цветок, чтобы приколоть к своей рубашке. Потом, правда, она одернула себя: предаваться ностальгическим воспоминаниям ей ни в коем случае не следовало. Нед разбудил в ней нечто такое, что, как она считала, давно уже в ней умерло. С ним в ее жизнь снова вошла радость, какой она не знала уже много лет, и мысли о нем заставляли трепетать и болезненно сжиматься ее сердце. Эмма вспомнила его ленивый, чуточку рассеянный взгляд, глаза, которые в ярком свете солнца становились зелеными, как два изумруда, его волнистые волосы и то, как они развевались на ветру, наконец, его сильные и твердые руки, которые так были похожи на руки Тома. Эмма уже почти забыла, какие руки были у Тома. Том много лет назад был важной частью ее жизни, еще до того, как она встретила Джона. И теперь она должна запереть Неда в тайнике своей души, то есть поступить с ним так, как она в свое время поступила с Томом, и постараться забыть о нем. Ее прошлая жизнь была отгорожена от нынешней глухой стеной, и если бы не сны, которые она была не в силах контролировать и которые прорывались сквозь эту стену, то можно было бы тешиться сознанием, что прошлого как бы вовсе не существовало, или наведываться туда мыслями лишь в крайнем случае. Итак, решено: через несколько дней она забудет о Неде. В конце концов, он ничуть не лучше других людей, которых они с Джоном обобрали. Но нет, все-таки лучше, потому что те, другие, были настоящими негодяями и заслуживали своей участи. Нед же, правду сказать, сильно от них отличался. Но в самом начале она не могла этого знать, а теперь уже ничего не поправишь. И потом: она предана одному только Джону, а преданность, как давно для себя решила Эмма, важнее любви. Если бы не Джон, она бы, скорее всего, умерла или — что того хуже — влачила бы жизнь одолеваемого чувством мести странного, почти потустороннего существа, словно затерявшегося между жизнью и смертью, каковым она, собственно, и была, когда встретила Джона. Иногда ей казалось, что она прожила чертовски долгую жизнь, люди, которые были вдвое старше ее, казались ей ровесниками.

Интересно, испытывает ли хоть когда-нибудь подобные чувства Эдди? Она вспомнила, как вздрогнула Эдди, когда они проезжали на поезде мимо нищей обветшалой фермы. Поначалу она была совершенно уверена, что Эдди ей не понравится, хотя, в отличие от Джона, содержательниц публичных домов не осуждала. Со временем, однако, она поняла, что Эдди заслуживает уважения или хотя бы доброго слова уже за одно то, что придерживается достаточно высокого мнения относительно своей особы и своей профессии, пусть даже она и вышла из самых низов и сделалась проституткой по доброй воле. Нед рассказывал, что как-то раз в Сан-Антонио Эдди арестовали за занятия проституцией и препроводили в городской суд. Вместо того чтобы заявить, что вышла ошибка и она ни в чем не виновата, Эдди сказала судье так: «Да, я пропащая женщина. Но если уж я такая дурная и то, чем я занимаюсь, запрещено законом, то почему вы, ваша честь, ходите ко мне каждую субботу?» Эмма тогда подумала, что при других обстоятельствах Эдди могла бы даже стать ее подругой.

8

Впервые за две недели Эмме удалось как следует выспаться. Проснувшись после долгого сна, она обнаружила, что находится в комнате совсем одна. Джон, судя по отпечатку его головы на подушке, провел ночь в постели с ней рядом, но поднялся раньше и куда-то ушел. Сапоги Эммы стояли у кровати на полу, а брюки висели на спинке стула. Поскольку Эмма не вставала среди ночи и не раздевалась, оставалось только предположить, что ее раздел Джон. Лениво потягиваясь, она поднялась с постели, раздумывая о том, который сейчас час. К сожалению, узнать это не представлялось возможности, поскольку ни свои собственные часы, ни часы Тома она завести так и не удосужилась. Подойдя к окну и отодвинув штору, она стала всматриваться в залитую рассветными лучами солнца улицу. Ей вспомнился рассвет в прерии, который она видела, когда ездила с Недом в Джаспер. Рассвет в Пуэбло являлся лишь бледным подобием того буйства красок, которое она наблюдала, сидя рядом с Недом в фургоне.

Закусив губу, Эмма разглядывала из окна улицу Санта-Фе. Пуэбло был молодым, быстро развивающимся городом, застроенным новенькими, с иголочки, официальными зданиями из красного кирпича и красивыми каменными домами. На расстоянии квартала от гостиницы высился трехэтажный, облицованный гранитом дом со сложенной из кирпича островерхой башенкой на крыше. Через дорогу возводили деловой комплекс, где должны были располагаться многочисленные офисы. На выстроившихся вдоль улицы через равные промежутки столбах звенели от ветра натянутые как струны провода телеграфных и телефонных линий. Отель, в котором они с Джоном остановились, был выбран из полудюжины других гостиниц по той единственной причине, что не бросался в глаза: он не был самым респектабельным из них, но и не самым захудалым. В шумном, людном Пуэбло Эмма чувствовала себя куда более незаметной, нежели на бескрайних просторах прерии или в заброшенном, пустынном поселке Уот-Чир.

Задернув штору, Эмма спросила себя, любит ли она хоть немного Неда, и если так, то что, собственно, это меняет? Да ничего. Было бы сумасшествием думать, что у них с Недом могло хоть что-нибудь получиться. Да, она позволила себе на время отпустить вожжи, дала чувствам возможность воспарить и даже, когда они в Джаспере сидели за одним столиком в гостинице, попыталась себе представить, каково это — жить с ним вдвоем на ранчо. Но это лишь еще больше осложнило ей жизнь, поскольку сделало ее слабее, лишив необходимых для дела твердости и решительности, что могло поставить под угрозу намечавшийся налет на банк.

К чему лукавить? Она любила фермерское дело. И в юности, когда жила в Галене, и потом, когда они с Томом переехали в Колорадо и обзавелись собственным хозяйством. Джону нравилось жить в отеле, и только по ее настоянию он приобрел домик в Джорджтауне, где она, не имея возможности обзавестись детьми, находила прибежище для своей мятущейся души, выращивая цветы и овощи. Она часами копалась на огороде, высаживая салат, бобы и кукурузу, хотя возможность собрать урожай и воспользоваться его плодами ей представлялась далеко не всегда. Точно так же ей далеко не всегда удавалось полюбоваться на распускающиеся розы, ирисы и анютины глазки, которые она холила и лелеяла в своем цветнике. Но ей нравилось находиться на свежем воздухе и в хорошую, и в дурную погоду, и она знала, что жизнь на ранчо тоже пришлась бы ей по вкусу: в конце концов, наблюдать за подрастающими жеребятами и бычками и ухаживать за ними не менее интересно, чем заниматься цветами и растениями. Понимая все это, она позволила себе в тот вечер на какое-то время расслабиться и немного помечтать, но потом взяла себя в руки и снова стала твердой, как кремень, — ради успеха предприятия, ради себя самой и, между прочим, ради Неда тоже.

Очень может быть, Нед вернется к Эдди. Эмме было неприятно это сознавать, но она понимала, что не имеет никакого права ревновать его к этой женщине. Она вспомнила, как всего несколько дней назад сидела на кухне в «Чили-Квин», наблюдая за тем, как Уэлкам чистит полировочной пастой плиту, втирая в ее металлический остов едкий состав широкими круговыми движениями своей мощной, мускулистой длани. Потом Эмма через открытую дверь бросила взгляд на крыльцо, где Эдди, приникнув к сидевшему на ступеньках Неду, перебирала пальцами волосы у него на голове. Нед ласково ей улыбался. Эта картина, столь привычная для взгляда Уэлкам, вызвала у Эммы приступ острой тоски. Должно быть, Уэлкам что-то такое заметила, поскольку оторвалась от работы и сказала: