Что такое теория значения?

Даммит Майкл

I

Зависит ли значение предложения от условий его истинности? Заключается ли значение слова в том вкладе, который оно вносит в детерминацию условий истинности содержащих его предложений?

Нет необходимости доказывать, что утвердительный ответ на эти вопросы выражает наиболее популярный до сих пор подход к истолкованию этого понятия, что его придерживаются те философы, которые не склонны к полному отказу от понятия значения, и что в явном виде он был выражен Фреге, Витгенштейном в его ”Трактате” и Дэвидсоном. Я далеко не уверен, что этот утвердительный ответ ошибочен. Однако мне представляется совершенно несомненным, что такой ответ сталкивается с громадными трудностями, и мы не вправе давать его до тех пор, пока не покажем, как можно справиться с этими трудностями. На мой взгляд, далеко не ясно, почему мы обязаны или можем использовать в этой связи в теории значения понятие истины (или два понятия: истина и ложь) в качестве базисного: необходимо исследование, чтобы показать, что понятия истины и значения связаны так, как считал Фреге.

Вследствие того, что большинство философов предпочитало утвердительный ответ на поставленный выше вопрос,а Фреге пользовался громадным авторитетом, мы гораздо лучше представляем себе теорию значения, выраженную в терминах условий истинности, нежели любую другую, конкурирующую теорию значения, тем более что все могут столкнуться со значительными трудностями. Однако эти трудности будут иного рода. Благодаря работам Фреге, Тарского и многих других, трудности, с которыми связано построение теории значения в терминах условий истинности, не относятся к

деталям:

это

принципиальные

трудности, возникшие с самого начала. Нам довольно хорошо известно, как устроена эта машина, но мы не знаем, как пустить ее в ход. Имеются, конечно, некоторые частные проблемы, касающиеся подгонки к естественному языку тех технических средств, которые были созданы Фреге и Тарским для формализованных языков. Однако у нас есть разумные основания для оптимизма в отношении таких проблем. Напротив, альтернативные теории значения, центральным понятием которых не является понятие истины, не вызывают принципиальных возражений. Именно потому, что до сих пор не было предпринято ни одной серьезной попытки построить такую теорию, хотя для формализованного варианта естественного языка (т.е. для квантифицированного языка повседневного употребления) мы сталкиваемся с частными проблемами сразу же, как только начинаем обдумывать такое построение. Я нисколько не исключаю возможности того, что эти трудности окажутся принципиальными и преградят путь к построению любой конкурирующей теории значения. Открытие того факта, что подобные трудности существуют для любой альтернативной теории значения, дало бы нам основание считать необходимым использование понятия истины в качестве базисного понятия при объяснении значения. Я думаю, что такое основание может быть обнаружено, и именно поэтому в начале статьи я отметил, что не уверен в том, что значение нельзя объяснить в терминах условий истинности. Доказательство того, что понятие истины

Прежде чем приступить к более внимательному рассмотрению этой темы, нужно более ясно представить себе, какой смысл имеет утверждение о том, что значение предложения заключается в его условиях истинности. Мне кажется, эту идею, столь прозрачную на первый взгляд, необычайно трудно выразить последовательным образом. Мне кажется, будет правильным согласиться с тем, что философские вопросы относительно значения лучше всего интерпретировать как вопросы о понимании: утверждение о том, в чем состоит значение некоторого выражения, следует формулировать в виде тезиса о том, что значит

Мы не продвинемся в решении этого вопроса, не приняв во внимание того факта, что знание условий истинности некоторого предложения, образующее его понимание, выводимо из понимания слов, из которых составлено предложение, и способа их соединения. Ясно, что этим мы не хотим сказать, что всегда, когда некоторое предложение истинно, если и только если имеют место определенные обстоятельства, можно приписать понимание этого предложения тем, кому уже известен этот факт. Наше условие гораздо слабее. Мы хотим лишь описать тот вид понимания, которым обладают люди, пользующиеся языком. Для того чтобы сказать о ком-то, что он знает значение некоторого предложения, включая предложение из неизвестного ему языка, вовсе не обязательно требовать, чтобы он знал значения всех слов, входящих в это предложение, да иногда просто нельзя точно указать это значение. Но сейчас нас это не интересует. Мы хотим понять, что значит знать язык, и как тот, кто пользуется языком, свое понимание любого предложения этого языка выводит из своего знания значений слов.

II

Таким образом, вопрос ”Заключается ли значение предложения в условиях его истинности?” равнозначен следующему вопросу: ”Позволяет ли выбор понятия истины в качестве центрального понятия теории значения сохранить различие между смыслом и действием?”

Одной из причин широкой распространенности представления о том, что значение предложения задано условиями его истинности, является интуитивная очевидность этого представления. Если понятие истины мы считаем несомненным, если приписываем себе понимание этого понятия, но не пытаемся его анализировать, то кажется очевидным, что только понятие истины требуется для объяснения понимания нами предложений и ничего другого для этого не нужно. Это впечатление в значительной мере обусловлено принципом эквивалентности, т.е. тем принципом, что любое предложение

А

по содержанию эквивалентно предложению ”Истинно, что

А

”. По-видимому, это показывает, что понятие истины

должно быть

использовано для объяснения значения: мы не могли бы сказать, например, что знать значение предложения

А —

значит знать, что требуется для того, чтобы

А

было истинно, ибо предложение ”Истинно, что

А

” гораздо сильнее, чем само

А

. И мы не могли бы сказать, что это означает знание адекватных оснований, позволяющих утверждать предложение

А,

ибо такие основания могут существовать даже в том случае, когда

А

ложно.

Принцип эквивалентности дает основания для приемлемого объяснения той роли, которую играет в языке слово ”истинно”. Если человек понимает некий язык

L

, а затем этот язык расширяется до языка

L

+

посредством добавления предиката ”истинно”, который применяется к предложениям языка

L

и удовлетворяет принципу эквивалентности, то отсюда совершенно ясно, что говорящий вполне способен понять предложения языка

L

. (В действительности дело обстоит несколько более сложно, если принять во внимание индексацию, но мы не будем отвлекаться на эти сложности.) Мы даже можем заметить, почему такое расширение языка было бы полезно. Если слово ”истинно” рассматривается как обычный предикат, который применим только в контекстах формы ”Истинно, что...”, но также и в таких контекстах, как ”То, что он мне сказал, было неистинно”, то, хотя его и не всегда можно устранить, его объем будет вполне определенным. Конечно, такой подход не может служить для объяснения слова ”истинно”, если оно используется для задания семантики некоторого языка, в частности если оно используется в качестве центрального понятия теории значения, ибо данный подход опирается на предположение о том, что говорящий имеет предварительное понимание тех предложений языка, которые не содержат слова ”истинно”. Этот подход не годится также для описания реального употребления слова ”истинно” в естественном языке, поскольку такой язык является, по выражению Тарского, ”семантически замкнутым”, т.е. содержит в себе свою собственную семантику. И дело здесь не только в непредикативности экстенсионала, т.е. в нашем решении применять предикат ”истинно” также к предложениям расширенного языка. Мы используем слово ”истинно” и множество других слов для формулирования суждений, принадлежащих теории значения, т.е. пытаемся использовать язык в качестве собственного метаязыка, и при этом принимаем такие принципы, управляющие использованием слова ”истинно”, которые не охватываются принципом эквивалентности. Однако в большинстве случаев мы продолжаем требовать соблюдения принципа эквивалентности.

До тех пор пока мы считаем понятие истины несомненным, кажется несомненным, то и что значение следует объяснять с его помощью. Однако как только мы перестаем считать его несомненным и ставим вопрос о корректном анализе понятия истины, от этой несомненности не остается и следа. Ставить такой вопрос — значит пытаться установить, когда в процессе овладения языком появляется неявное понимание понятия истины. Если понятие истины должно служить в качестве фундаментального понятия теории значения для языка, то нельзя считать, что оно вводится принципом эквивалентности, ибо это, как мы уже видели, ведет к предположению о том, что мы способны усвоить большую часть языка до того, как получим какое-либо представление о понятии истины. Если мы продолжаем настаивать на том, что в процессе овладения языком мы прежде всего должны усвоить, что значит для предложения быть истинным, то для любого данного предложения мы должны указать, в чем именно состоит то знание, которое не зависит от предполагаемого предварительного понимания предложения. Иначе наша теория значения содержит круг и ничего не объясняет.

Если понятие истины сохраняется в нашей теории значения, служащей для выявления и описания того, в чем заключается наше знание языка, то принцип эквивалентности не может играть объяснительной роли. Однако, как было уже отмечено, он все-таки способен выполнять весьма важную функцию в нашем понимании понятия истины, ибо мы продолжаем требовать такого истолкования этого понятия, чтобы принцип эквивалентности оставался верным. Вместе с тем приемлемая теория значения должна учитывать внутренние взаимосвязи в языке. Поскольку слова не могут использоваться сами по себе, а только в предложениях, постольку не может существовать понимание смысла какого-то одного слова, не включающее в себя хотя бы частичного понимания некоторых других слов. Точно так же и понимание отдельного предложения обычно зависит не только от понимания входящих в него слов и других предложений, которые могут быть построены из этих слов, но от определенного, порой весьма значительного фрагмента языка. Различие между молекулярным и холистским подходами к языку заключается не в том, что с точки зрения молекулярного подхода каждое предложение в принципе может быть понято само по себе, а в том, что холистский подход считает невозможным понять какое-либо предложение, не зная языка в целом, а при молекулярном подходе для каждого предложения существует определенный фрагмент языка, знания которого вполне достаточно для понимания данного предложения. Такой подход позволяет упорядочить предложения и выражения языка в соответствии с тем, зависит или не зависит понимание некоторого выражения от предварительного понимания других выражений. (Если мы признаем постепенное овладение языком, то здесь требуется хотя бы приблизительный частичный порядок с минимальными элементами. С другой стороны, при холистском подходе отношение зависимости не будет асимметричным и имеет место между двумя любыми выражениями языка: существуют только две возможности — вполне знать язык или совершенно не знать его.)