Кордон

Данилов Николай Степанович

Автор широко известного романа "Жаркая Кушка" в своем новом произведении "Кордон" воскрешает исторические события, в которых принимали участие знаменитые защитники Российского порубежья — Н. Н. Муравьев-Амурский, Г. И. Невельской, В. С. Завойко, И. Н. Изыльметьев. Роман посвящен героической обороне Камчатки от англо-французских завоевателей в 1854 году.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ПЕРУАНСКОМ ПОРТУ

После свирепых океанских штормов, бушевавших без малого две недели, десятка три потрепанных судов разных стран приютились в тихой перуанской гавани Калао {Калао — так в XIX веке назывался порт Кальяо}, чтобы залатать рваные паруса, распутать такелаж, пополнить запасы пресной воды и провизии, подлечить больных, дать передышку измотанным непосильным трудом матросам.

Были в этом порту и корабли, которые сумели вовремя укрыться от ураганов в попутных бухтах западного побережья Южной Америки. Они вошли в порт Калао, почти не пострадав от грозной стихии. Таковыми оказались суда английской и французской эскадр, проследовавшие от берегов Европы. Однако, отдав приказ бросить якоря в иностранной гавани, их командиры имели свою цель, неведомую перуанским властям.

Теплые лучи полуденного апрельского солнца высвечивали гористый, без растительности, берег, мягко скользили по зеленой глади угомонившегося океана. Около судов суетливо мельтешили чайки, наполняя воздух звонкими криками.

Контр-адмиралы Дэвид Прайс и Фебрие де Пуант стояли на палубе английского военного корабля «Президент», когда сигнальщик известил о подходе к порту русского фрегата «Аврора».

Дэвид Прайс, вскинув подзорную трубу, с живым интересом рассматривал трехмачтовый парусник, показавшийся на внешнем рейде.

ЛОВУШКА

Командир фрегата «Аврора» капитан-лейтенант И пан Николаевич Изыльметьев, стоя на капитанском мостике, считал корабли, пытаясь определить, каким странам они принадлежат. Их тут, в гавани Калао, больших, средних и малых, было свыше трех десятков. В глаза сразу бросились два трехмачтовых английских красавца «Президент» и «Пайке». Фрегаты, крупные и величавые, стояли недалеко друг от друга, закрывая от Изыльметьева солидную часть бухты. Дальше от внешнего рейда, в глубине гавани, кабельтовых {Кабельтов — одна десятая мили, равняется 182,5 метра} в пяти от английских кораблей, сгрудились французские фрегат «Форт», корвет «Эвриди-ка» и двухдечный бриг «Облигадо». За ними, теснясь к берегу, замерли на водной глади разнофлаговые суда и суденышки — бригантины, тендера, транспорты, купеческий флот. По бухте медленно передвигались под парусами и на веслах каботажные суда — катера, баркасы, боты, вельботы, плашкоуты {Плашкоут — плоскодонное судно для перевозки грузов}.

Изыльметьев перевел подзорную трубу на берег. В беспорядке разбросанные — где густо, где редко — каменные и глинобитные строения создавали впечатление бедного и грязного селения. Ни деревьев, ни травы — серый без признаков растительности гористый ландшафт. Но не от мрачного и скудного, наводящего унынье берега тоскливо заныло у Изыльметьева сердца. То, чего опасался и избегал капитан-лейтенант во время дальнего и трудного пути, случилось тут, в перуанском порту: командир «Авроры» лицом к лицу столкнулся с потенциальным врагом.

«Два фрегата разных стран под контр-адмиральскими флагами, — рассуждал Изыльметьев. — Сразу две эскадры в маленьком, отдаленном от Европы порту. Куда направляется вооруженная армада?..»

Открытое враждебное отношение англичан и французов к русским морякам командир «Авроры» впервые почувствовал несколько месяцев назад, вскоре после выхода из Кронштадта. В августе 1853 года, оставив свой порт, фрегат «Аврора» и корвет «Наварин» отправились в длинный рейс, на Дальний Восток. Военные корабли были посланы для укрепления слабенькой эскадры вице-адмирала Евфимия Васильевича Путятина, которая оберегала российские берега от распоясавшихся в последнее время японцев.

Капитанам фрегата и корвета было приказано пересечь Атлантику и, обогнув Южную Америку у мыса Горн, следовать через Тихий океан до маленького дальневосточного залива Де-Кастри {Ныне чалив Чихачева}, расположенного против Сахалина. Месяцем позже в тот же пункт назначения из Кронштадта должен был отправиться 60-пушечный фрегат «Диана». Предполагалось, что при благополучном плавании корабли прибудут в залив Де-Кастри летом 1854 года. И тогда вице-адмирал Путятин, видимо, распорядится перенести адмиральский флаг с вконец износившегося престарелого фрегата «Паллада» на «Аврору» или «Диану».

ВИЗИТ

Двенадцать человек — по четыре представителя от англичан, французов и русских — беседовали в адмиральской каюте фрегата «Президент» в течение двух часов. Изыльметьев, старший офицер Михаил Иванович Федоровский, иеромонах Иона и князь лейтенант Александр Петрович Максутов, прибывший в качестве переводчика, как и положено гостям, ничем не нарушали рамки приличия, вели себя скромно, сдержанно. На перекрестные вопросы отвечали непринужденно, не тая ни причин пребывания в столь отдаленном от России порту, ни цели плавания. Впрочем, в основном уведомлял любопытных хозяев Изыльметьев. Их вопросы к остальным были менее значительными.

Визитом вежливости русских моряков, по мнению офицеров с «Авроры», оба адмирала остались довольны. Затянувшаяся беседа за английским вином в сизой дымке турецкого и фабрики Жукова табака проходила в духе…

взаимопонимания, доброжелательности и искренности. Правда, адмиралы с изысканными манерами светских людей были заметно разочарованы, удивлены и несколько сконфужены, когда уяснили, что «русские медведи» не уступают им, видным представителям цивилизованных стран, ни в воспитании, ни в этике, ни в рассудительности, ни в собственном достоинстве. Умные командующие эскадрами, обнаружив столь заметные издержки в своей осведомленности о российских офицерах, на ходу перестроили упрощенный сценарий беседы. Отдав должное сообразительности и немногословности командира русского фрегата, умению его помощника тактично и вовремя вставить короткйе, но уместные и весомые фразы, угрюмой молчаливости святого отца, монопольно овладевшего «беспризорной» бутылкой вина, адмиралы не без удивления отметили в лейтенанте-переводчике превосходные данные полиглота.

Изыльметьев, исподволь рассматривая собеседников, примерно догадывался, какие вопросы последуют от гостеприимных хозяев и был к ним готов. Блестя сединами и золотыми нашивками парадной формы, адмиралы и командиры кораблей (менее пятидесяти лет никому не было) вели разговор медленно, с неизменными приветливыми улыбками.

О, дипломатия! От нее нередко зависят судьбы стран и народов. Когда не сумеют договориться дипломаты больших рангов, в дело порою вступают военные силы государств и неминуемо льется человеческая кровь.

СООТЕЧЕСТВЕННИКИ

На берегу моряк скучает по морю, в море тоскует по земле. Так уж, видно, устроен человек: то, что рядом, часто не ценит — оно обычно и привычно, — но когда потеряет, начинает ощущать его значимость.

Отчизна. Что может быть дороже ее! Чем дольше срок отлучки от родины, чем длиннее путь моряков, тем сильнее желание попасть домой. На отдалении обетованный край вдвое роднее и милее.

Маленький иностранный порт Калао. Чем порадует он русских моряков? Чужой берег, чужие корабли, чужие люди, чужая речь. Тут свои законы и порядки, свои нравы и обычаи…

Князь лейтенант Александр Петрович Максутов поднялся на верхнюю палубу фрегата и тут же был взят в «полон» гардемаринами. Офицер только что вернулся от командира корабля с экстренного совещания, и молодым морякам не терпелось узнать, какие распоряжения дал господин Изыльметьев после визита вежливости на английский фрегат «Президент». Молодость непоседлива и тороплива. Наперебой посыпались вопросы, а Максутов молча смотрел на своих воспитанников, дожидаясь, когда угомонятся. Вид его был официален и строг. Таким лейтенанта знали гардемарины в Морском кадетском корпусе только на занятиях. Зайдя, бывало, в аудиторию, он, высокий и стройный, выслушивал доклад дежурного, здоровался с кадетами и после громкого, обрывистого «Здравия желаем!» окаменело стоял у стола, дожидаясь полной тишины.

Двадцатидвухлетний лейтенант, с «пушкинскими» бакенбардами, до фанатизма любящий морское дело, был на фрегате уважаем всеми. Серьезный и требовательный на службе, он становился неузнаваемо веселым и общительным вне ее.

ПОД ЖЕРЛАМИ ПУШЕК

После беседы с князем Любимовым-Ростовским Изыльметьев еще раз собрал офицеров на военный совет Теперь у него не оставалось ни малейшего сомнения, что «Аврора» попала в ловушку. Надо искать из нее выход.

— Через десять, от силы двенадцать суток, покинем стоянку, — еще раз напомнил он офицерам. — К этому времени необходимо сделать все, чтобы фрегат был готов к дальнейшему плаванию. Работать будем беспрерывно, круглосуточно, в три смены… Не исключено, господа, что чрезвычайное происшествие может произойти до нашего отхода из Калао. А посему, экипажу в любую минуту надо быть готовым к бою. Вглядитесь внимательно: корабли обеих эскадр направили жерла пушек на «Аврору». Прика-

чываю, — негромкий голос Изыльметьева приобрел командирскую строгость, — орудия содержать в полной боевой готовности. Артиллерийским офицерам и комендорам фрегат не покидать ни под каким предлогом. Вахтенным офицерам, наблюдателям и сигнальщикам не сводить глаз с чужих судов.

Командир корабля и помощник подробно разработали план срочного ремонта фрегата, заново разбили на время стоянки экипаж по командам и заведованиям, определили объем работ, назначили старших. Поредевшие из-за повальных болезней моряков орудийные расчеты пополнили такелажниками, марсовыми и артельщиками, вплоть до писарей, коков и санитаров. Все было сделано так, чтобы каждый член экипажа, занимаясь спешной подготовкой к отплытию фрегата, четко знал свое место на случай боевой тревоги.

Максутова, вопреки его ожиданиям, назначили старшим группы по заготовке продуктов писания.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

МУРАВЬЕВ

Осенью 1847 года Тульского губернатора графа Николая Николаевича Муравьева пригласил к себе сам государь всея Руси Великой Николай I. Нельзя сказать, что такое внимание высочайшего лица для Муравьева было полной неожиданностью. Полгода назад граф отправил из Тулы на перекладных с курьером на имя царя пространный рапорт, в котором с искренней убежденностью доказывал, что настало время упразднить в стране крепостное право. Вопрос, поднятый губернатором, не назовешь ординарным. Сочинив рапорт, Николай Николаевич приложил к нему прожект преобразования аграрного хозяйства державы, сделал необходимые выкладки, привел внушительные цифры, начертил диаграммы. Обосновывая свое предложение, Муравьев убеждал царя, что упразднение крепостного права экономически выгодно и двору, и народу, а в целом — Отечеству: будут, мол, овцы целы и волки сыты. Так как же в этом случае императору не обратить внимание на такие бумаги, не пригласить к себе их сочинителя?

Муравьев ровно в назначенный час в парадной казачьей форме генерал-майора не без волнения переступил порог царских апартаментов. Увидев перед собой каланчой стоящего императора, низенький и щуплый граф вскинул голову, заученно представился и застыл в вопросительном ожидании.

Двухметровый государь выглядел внушительно. У него были длинные руки, высокие ноги, прямая фигура. Неподвижное лицо великана с аккуратными русыми усами и бакенбардами, римским носом и глазами навыкат казалось надменно благородным. Взгляд строгий, пронизывающий. Внук Екатерины II и сын Павла I унаследовал от всевластных бабушки и отца манию величия, веру в непогрешимость императорского веления.

Монарх с минуту рассматривал невысокого человека с узкими плечами. Они встречались недавно, в сентябре того же, сорок седьмого года, когда царь проезжал через Тульскую губернию. Короткая встреча навела государя на длинные размышления. Ему было известно, что Муравьев имел боевые ордена и золотую шпагу с надписью «За отвагу», в тридцать два года стал генералом. Однако увечье руки на Кавказе и южная болезнь заставили его уйти в отставку. Позже Муравьев без нареканий нес службу губернатора. Но почему этот маленький человек вдруг взялся за дело большой государственной важности? Царский взор пристально ощупывал посетителя с желтым покровом головы и пшеничными усами. Безукоризненная опрятность генеральской формы, манера держаться, большие залысины на широком выпуклом лбу, упрямо сжатые губы, быстрый и острый взгляд прищуренных глаз произвели на монарха своеобразное впечатление: «Так вот ты каков, младший граф Муравьев, осмелившийся поучать самого государя! Поглядим, как поведешь себя дальше..»

Сев у окна, император величественным жестом показал графу на противоположное кресло. Муравьев, опустившись на мягкое сиденье, почувствовал на себе взоры еще двух пар царских глаз. Справа с чуть насмешливой, улыбкой величественно смотрела на него Екатерина II; слева, надменно вскинув курносое лицо, глядел Павел I. Обрамленные в золотые рамы, бабушка и отец своим присутствием подбадривали внука и сына и угнетающе давили на посетителя. Широкое полузашторенное окно блекло отражало большие напольные часы. Над головой Муравьева висела огромная хрустальная люстра с десятками стеариновых свечей.

ЗНАКОМСТВО

Они были разными, полновластные хозяева Восточной Сибири, иркутский и якутский губернаторы. Один — здоровяк, заядлый охотник, весельчак и бабник — неделями пропадал на природе с ружьем и собаками; другой — маленький пузатенький старичок с подагрическим румянцем на щеках, медлительный и тихий, примерный семьянин — месяцами не покидал домашнего очага.

Иркутский губернатор не любил вокруг себя в городе свиты, ехал или шагал по улице один, не замечая прохожих. От его жгучих глаз поджимали хвосты и скрывались в подворотнях даже крупные псы-волкодавы; якутский же выходил на прогулку только в сопровождении казаков с пиками — он боялся собак. Старичок получал блаженное удовольствие от низких поклонов людей и щедро, направо и налево, сам наделял их кивками.

Шумно и весело жил иркутский губернатор-непоседа, не давая другим покоя. Распоряжение за распоряжением получал от него городничий Иркутска: «На проезжих улицах бугры сравнять, ямы засыпать! Трактир от моей конюшни отдалить! Во всех кабаках петь песни разгульные по ночам запретить!..» Он как-то побывал даже в военном гарнизоне, показал свою рачительность и строгость: «Рваную одежду залатать! Обувь починить! Грязное белье солдатам заменить! Баню топить каждую субботу!»

Тихо и мирно, стараясь никого не беспокоить, проводил свое время якутский губернатор.

Раз в год из Иркутска и Якутска отправлялись на перекладных пространные рапорты самому государю Николаю I. Составляя их, чиновники губернских канцелярий всячески изощрялись в вымыслах и домыслах по части забот и хлопот в своих ведомствах. Несмотря на бойкость и расторопность, иркутский губернатор в ведении канцелярских дел явно уступал якутскому коллеге. Тот, тихий, но хитрый, был отменно тонким редактором докладов, искусным составителем рапортов, отношений, донесений. Но тут, как говорится, кому что дано.

ВОЯЖ

Так уж случилось, что Муравьев не устоял перед настойчивой и ласковой просьбой женщин — супруга и ее подруга из Франции пожелали отправиться с ним в дальний и трудный вояж.

— В августе, Николя, твой день ангела, — напомнила Екатерина Николаевна. — Свое сорокалетие не гоже справлять без жены даже в Камчатке.

Для знатных особ мастеровые соорудили специальную карету со всеми возможными в путешествии удобствами.

Губернаторский караван отбыл из Иркутска в середине мая сорок девятого. В путь отправились пять десятков людей, в том числе тридцать нижних чинов, получивших назначение в Охотск.

Екатерина Николаевна и мадемуазель Элиз, несмотря на привилегированные дорожные условия, вскоре поняли, что уговаривая Николая Николаевича взять их с собой, поступили легкомысленно. Но отступать было поздно и некуда. Женщины подавляли в себе страх, набирались в дороге мужества. Коротая время за французскими рома-

ПЕРЕПИСКА

Официальная бумага из Иркутска, которой Муравьев придавал особо важное значение адресовалась новому министру внутренних дел России J1. А. Перовскому. Придерживаясь установившегося бюрократического тона в обращении, губернатор выписал титулы и после слов «Милостивый государь» изложил будоражившие голову мысли:

«Со времени обладания Камчаткой мы не раз имели разрывы с Англией, но тогда никто не обращал внимания на этот полуостров и на Авачинскую губу. Может быть, найдутся и теперь лица в столице, которые будут ссылаться на прошедшее; найдутся другие, которые будут обнадеживать словами: «Пусть возьмут, мы после сухим путем отнимем». Ошибочно и несбыточно. Авачинскую губу, а с ней и Камчатку, непременно возьмут в первую руку и с самыми значительными силами, а пока мы успеем с величайшими усилиями и пожертвованиями провести в Камчатку сухим путем войска, до тех пор успеют воздвигнуть там укрепления (в Авачинской губе) и легко снабдить таким гарнизоном, который будет равняться всем тем силам, которые мы только провести можем, ибо надоб-

но три лета, чтобы провести войска сухим путем из Иркутска к Петропавловскому порту; три зимы, чтобы привезти артиллерию, и потребуется до 1000 рублей на продовольствие каждого человека».

Муравьев оторвался от бумаги, задумался.

«Я могу ошибиться о предмете мне не близко известном, — писал далее он, — то есть о политических отношениях с Англией в настоящее время. — Последние два слова Николай Николаевич подчеркнул. — Но может ли кто-нибудь поручиться, что разрыва не будет? Через год, три, пять, десять лет? В год я успею сделать что-нибудь, в пять — много, в десять — все, что нужно для Камчатки и прочего. Но надобно начать сейчас и не ожидать разрешений шесть месяцев…»

АРБУЗОВ

Капитан 1 ранга Александр Павлович Арбузов прибыл в Иркутск зимним путем в середине марта 1854 года. Опытный черноморский моряк, как значилось в предписании, высочайшим приказом по Российскому императорскому флоту от 16 декабря 1853 года за № 1271 был назначен помощником губернатора Камчатки, капитаном над портом Петропавловска и командиром Сорок седьмого флотского экипажа.

Александр Павлович, отдав служению Российскому флоту более двух десятков лучших лет, новое назначение воспринял как подобает в таких случаях военному человеку: направляют, значит надо, этого требуют интересы Отчизны. Нет слов, климат Черного в отличие от других морей, омывающих берега России, более теплый и мягкий. На юге, почитай, круглый год лето. А тепло для морской службы уже большое благо. Однако и на Черном море бывают зимой снежные метели и сильные ураганы. Из российских моряков черноморцам хорошо знаком ветер-бора. Это он, несясь с Кавказских гор, со страшной силой обрушивает на суда тяжелые снежные заряды. Они обляпывают корабли до такой степени, что под тяжестью ледяного покрова суда вот-вот готовы перевернуться. Нет, не. согласен Александр Павлович с теми, кто с веселой легкостью утверждает, что служба на Черном море — одно удовольствие. Поставь его, Арбузова, рядом с офице-ром-одногодком с Балтийского флота, и по внешности не угадаешь, кто из них с какого моря. Смуглое волевое лицо капитана 1 ранга с густыми черными усами обветрено, морщины на щеках и лбу редкие, но глубокие, поседев-

шие волосы жесткие, ибо видели чаще соленую, чем пресную воду. Арбузову, пожалуй, и не подсчитать, сколько раз он попадал в такие штормы, когда людям казалось, что они больше никогда не увидят берега.

Во многих переделках побывал черноморский моряк, участвовал в восемнадцати боевых морских кампаниях. Отважного офицера заметили и в 1841 году наградили орденом святого Георгия 4-й степени. Возможно, он имел бы больше поощрений, если бы ни его своеобразный характер. Арбузов, по мнению многих, человек не глупый, службу знает и любит, но натура у него тяжелая, характер неровный. Запись, сделанная при первой аттестации офицера — «склонен к самовольству», «упрям» — с годами переносилась во все последующие характеристики. И ничего тут не поделаешь. Те, кто аттестовывал офицеров, как правило, знали их плохо, а посему полагались на объективность предшественников, не затрудняя себя поисками новых формулировок. Это озлобляло Арбузова и не раз подталкивало его на стычку с тем или другим начальником. А таким поведением, как известно, карьеру себе не сделаешь, наоборот, можешь оказаться перед угрозой предупреждения о полном служебном несоответствии. Арбузов, не желая расстаться раньше срока с морской службой, без которой не мыслил жизни, стал стараться служить по уставу, хранить честь и достоинство морского офицера. И хотя тяжелый характер временами давал о себе знать, он силой своего же характера, иногда с болью в груди, подавлял самовольные порывы. Это помогло ему потом ровно подниматься по служебной лестнице.

Прощаясь с Черным морем, Арбузов не понимал одного: почему его послали на Дальний Восток? Слухи о войне с Англией достигли апогея. Сражение, по его мнению, развернется именно в бассейне Черного моря, а он оставляет опасный очаг… Александр Павлович о чем-то не догадывался. А может, он недостаточно знает о назревающих событиях?