Тайна Нефертити (сборник)

Дедусенко Идиллия

Чистые, нежные и в то же время царственно величественные черты лица — таков скульптурный портрет египетской царицы Нефертити, дошедший до нас из глубокой древности. Ей поклонялся народ огромного государства, которым она умело управляла вместе со своим мужем — фараоном Эхнатоном. Но трон не гарантирует счастья. И великая царица, с достоинством пережив предательство, исчезает из дворца, унося с собой свою тайну.

Тайна Нефертити

Что хотел сказать Эйе?

Еще несколько минут назад жители столицы Великого Египта пребывали в покое, только-только просыпаясь и думая о насущных делах. Во дворце фараона тоже все было спокойно, лишь прислуга бесшумно скользила из комнаты в комнату, готовя необходимое к пробуждению царской семьи.

Нефертити в последнее время многие ночи проводила почти без сна или вставала очень рано. Вот и теперь она уже была на ногах. Солнце еще не выходило из-за гор, но его свет уже разливался повсюду и словно розовым туманом обволакивал дома, сады, всю долину Нила,

[1]

где на 12 километров вдоль великой реки протянулась новая столица Обеих Земель.

[2]

Царица даже не повернула голову на другую сторону ложа: она и так знала, что ее царственный супруг и эту ночь провел в южном загородном дворце. Несколько дней назад сразу после заседания с министрами в зале приемов фараон повелел всем удалиться и попросил Нефертити как можно скорее пригласить дворцового доктора Пенту.

[3]

Обеспокоенная царица послала за врачом: лицо Эхнатона было искажено страдальческой гримасой, оно было бледно и покрыто испариной. Подобные приступы случались у царя в последнее время все чаще, особенно после разговоров с вельможами, и трудно было понять, то ли он действительно болен, то ли так проявлялся его гнев, вызываемый настойчивыми требованиями военачальников позаботиться об укреплении внешних границ государства, особенно со странами Передней Азии, где хетты,

[4]

так и норовили отхватить у Египта те земли, которые к владениям Обеих Земель присоединили деды и прадеды нынешнего царя. Военачальники утверждали: уговоры и дипломатическая переписка тут не помогут, надо послать на границы как можно больше войск.

Пенту, высокий и худой, похожий на высохший фасолевый стручок, явился со своим неизменным «хрусталиком». Эту линзу он использовал «для усиления зрения», поскольку уже начал его терять. Осмотрев фараона, он, как всегда, прописал ему настои из целебных трав и полный покой.

Случай на празднике Oпeт

Нефертити, оставив военачальников дожидаться царя, спустилась в сад. Сославшись на усталость, она отослала всех, даже Тии, и прилегла возле фонтана на легком висячем ложе. Ей хотелось понять смысл того, что всего несколько минут назад говорил Эйе, и она невольно стала вспоминать первые годы своего замужества и царствования.

В тот год, когда умер разбитый параличом Аменхотеп III и на троне его сменил сын — Аменхотеп IV, взяв тронное имя Ваэнра («Единственный для Ра»), Нефертити, ставшая женой юного фараона, была возведена в ранг великой царицы. До нее так называли Тейе — мать Аменхотепа IV. И хотя Тейе по-прежнему жила во дворце, при дворе сына, трон должна была уступить новой великой царице.

Ее имя — Нефертити — означало «Красивая пришла». И все при дворе отмечали необыкновенную грациозность и чистые черты лица юной царицы, а многие уже тогда ценили и ее ум. Она воспитывалась при дворе с многочисленными детьми Аменхотепа III, содержавшего целый гарем. Тейе, по-видимому, не придавала значения ни гарему, ни такому огромному количеству царских отпрысков, так как была уверена, что трон унаследует ее единственный сын — Аменхотеп IV, а судьба царских детей от других женщин ее не волновала. Лишь когда пришла пора выбрать жену для юного царя, выбор остановили на одной из пятнадцати дочерей Аменхотепа III — Нефертити. Была ли ее матерью сестра вавилонского царя или дочь митаннийского, содержавшихся в гареме Аменхотепа III, точно при дворе никто не знал. Но царское происхождение Нефертити было бесспорным. Хотя для счастливой доли это, может быть, и не имело особого значения. Вот Тейе — всего лишь дочь самого простого жреца, каких немало при любом храме. Однако Аменхотеп III очень любил и баловал ее. Однажды ей в угоду он приказал за 15 дней вырыть озеро длиной 3700 локтей и шириной 600 локтей.

[14]

Нефертити тоже с самого начала знала, что красотой и мудростью покорила сердце юного царя. Он часто говорил ей: «Ты у меня одна. Буду любить тебя вечно!» Он ей первой поверял свои поэтические опусы, вместе с ней решал государственные дела, заручился ее поддержкой, когда своим приказом утверждал для египтян единого бога Атона, свергнув с пьедестала Ра-Амона и всех других богов, которым издавна поклонялись египтяне, даже самых маленьких — покровителей городов.

Перебирая в памяти события тех далеких и таких счастливых дней, Нефертити представила милые ее сердцу Фивы, где она росла в роскошном царском дворце, где чувствовала себя свободной птицей и где стала великой царицей. Ей вспомнился один из праздников Опет, который в Египте отмечался особенно пышно и торжественно. Тогда Аменхотеп уже задумал провозгласить Атона главным и единственным богом для Египта и построить в его честь новую столицу. Он выбрал для нее широкую долину, окаймленную горами, вниз от Фив по течению Нила. Он говорил Нефертити о непомерных притязаниях жрецов всех рангов на земли, на дань, получаемую царем с областей, завоеванных ранее его предками. Эти богатства иногда не доходили до царского двора, оседая в одном из многочисленных храмов. После того праздника Опет в Фивах, о котором вспомнила Нефертити, жрецы немного присмирели, потому что фараон все-таки сумел на какое-то время подавить их волю.

Наедине с зеркалом

Воспоминания царицы прервала служанка, известившая о прибытии фараона. Нефертити поднялась из сада в зал приемов — прежде она почти всегда участвовала в деловых переговорах царя с вельможами и давала заслуживающие внимания советы, а на торжественных церемониях царица даже обязана присутствовать. В этот раз ее официального присутствия не требовалось, но опасения за судьбу северных территорий сильно волновали ее, и она решила принять участие в беседе фараона с военачальниками, а заодно напомнить супругу о себе, поговорить с ним.

Войдя в зал, Нефертити сразу же увидела лицо царя, сидевшего в кресле. Он казался сильно утомленным, слушал стоявших перед ним Эйе и Хоремхеба рассеянно. Увидев вошедшую Нефертити, не скрывая досады, спросил:

— Что тебе надо, Нафтита? Мы говорим о деле, которое тебя не касается!

Нефертити, не ожидавшая такого резкого выпада, да еще при посторонних, сдержалась от желания ответить так же и с подчеркнутым спокойствием сказала:

— Великой царицы Обеих Земель касается все, если речь идет о судьбе Египта.

Второй наследник

Нефертити проснулась рано, но не хотела вставать — остатки вчерашних сомнений все еще волновали ее. Когда солнце уже поднялось над горами, к ней заглянула обеспокоенная Тии — только она имела право войти сюда без приглашения царицы.

— Красавица моя, ты сегодня бледна, — запричитала Тии. — Чувствую: душа твоя тоскует. Тебе надо посетить храм Ипетсут и дотронуться до священного скарабея.

[17]

Ты же знаешь, он посылает благополучие в любви и вообще в жизни и… и… предотвращает измену.

Нефертити поняла, что Тии догадывается о причине ее душевного волнения, она отвела глаза и горько усмехнулась:

— Разве я не была там перед замужеством?

— Столько лет прошло! Я думаю, что у тебя и сейчас нет причин для беспокойства, но… лучше еще раз побывать там.

Ссора

От бассейна Нефертити решительно направилась в беседку, но царя и Эйе там уже не было. Она бросилась на ложе, которое еще покачивалось, значит, фараон только что покинул его. Пытаясь успокоиться, царица устремила взор на водяные часы, глядя, как падает капля за каплей. «Вот так и наша жизнь утекает капля за каплей и уходит в небытие, — думала она. — А те, кто остается на земле, иногда не хотят даже сохранить память об ушедших».

Она вспомнила, как однажды оказалась невольной свидетельницей разговора царя и Эйе, который только что вернулся из поездки в Нубию, где инспектировал отряды колесничьего войска, стоявшего на южной границе. Там он зашел в храм, построенный по велению Аменхотепа III, когда тот еще только начинал свое тридцатилетнее царствование, и увидел, что имя покойного царя, его изображения на стенах храма кто-то соскреб, причем, очень неряшливо, будто торопился искоренить память о бывшем фараоне. Эйе, служивший верой и правдой Аменхотепу III много лет, позвал жреца и обрушил на него свое негодование. Но жрец, смиренно выслушав его, ответил, что это сделано… по распоряжению нынешнего царя. Вернувшись в Ахетатон, Эйе сразу же пошел к своему воспитаннику с упреками:

— Ты приказал стереть не просто имя своего отца, ты приказал стереть историю Египта! И говорят, по твоему указанию это делают во всех храмах…

— В храмах Амона! — запальчиво ответил фараон. — Жрецы только прикрываются именем моего отца, чтобы по-прежнему поклоняться Амону, а не Атону, как я приказал!

— Это не оправдание, — возразил Эйе. — Историю нельзя изменить, переделать заново. Народ сам знает, кого ему чтить и помнить.

Юный фараон

Спор с министрами

Когда печальная весть о кончине Сменхкары была оглашена официально, министры в полном составе собрались во дворце, чтобы решить, посадить ли на трон девятилетнего преемника или найти более достойного кандидата. Ждали Эйе и Хоремхеба. Эти двое держали в руках всю армию Египта, а значит и власть. Во всех делах их голоса становились решающими. Это была дань уважения вельможе и военачальнику, которые в сложный для страны момент сумели уберечь Египет от нападок врагов и сохранить его территорию.

Визирь, правая рука только что почившего фараона, а по сути главный министр, такой же безликий и бездеятельный, как Сменхкара, маялся от духоты, но терпеливо ожидал появления Эйе и Хоремхеба — втайне он мечтал сразиться с ними за престол, чтобы посадить на него своего сына.

Наконец появились Эйе и Хоремхеб в сопровождении многочисленной стражи. Они медленно прошли на середину зала, вдоль стен которого расположились министры и другие вельможи наивысшего ранга. Эйе оглядел их, обводя долгим взглядом: вот они, такие покорные при жизни своевольного царя, не считавшегося с законами древнейшей египетской религии, теперь проявляют явное беспокойство, но не столько о судьбе трона и страны, сколько о своей собственной. По лицам некоторых Эйе понял, что сегодня они не прочь поспорить даже с ним за место на египетском престоле. Но за спиной Эйе не только стражники, сопровождавшие его на этот совет, и это почти все понимали. Эйе давно постиг низменные души этих земных червей, умеющих только ползать перед всемогущими, и сейчас был намерен выказать им свою волю в полной мере. Настал его час, и он не упустит такого шанса, подаренного судьбой. Визирь решил опередить его и заговорил первым:

— Вознесем молитвы нашим богам, пусть даруют нам прощение и милость! Из века в век египтяне поклонялись Амону-Ра, и он хранил нас от бед. Потому что боги превыше всего ценят преданность. А тех, кто предает, они сурово наказывают. Даже фараонов. Вы знаете, о чем я говорю. Мы теперь укрепились в вере богам, которым поклонялись многие поколения наших предков. Мы не уроним славы Египта. А теперь я спрашиваю вас: что будет с египетским престолом, наследниками которого остались малые дети?

— Трон принадлежит им по праву, — раздался голос Верховного жреца.

Ранение на охоте

Церемония восшествия на престол Тутанхамона и Анхесенпаамон проходила сначала в храме, а затем во дворце при искусном руководстве Эйе. Величественный и важный, он возглашал славу новому фараону и его возлюбленной жене. Тутанх и Анхен крепко держались за руки и все время улыбались. Они любили друг друга с малолетства, эта игра в царей им нравилась, как и маленькие короны, изготовленные специально для них. Но под конец церемония утомила их, и они охотно убежали в сад, когда им разрешили покинуть тронный зал. Вельможи расходились, низко кланяясь соправителю фараона. В душе, возможно, некоторые были недовольны тем, что фактическим властителем стал Эйе, но высказываться вслух не рисковали. Лишь визирь, который все не мог успокоиться, проходя мимо Абделя, ставшего видным военачальником, шепнул ему, что хочет срочно поговорить с ним наедине.

Они встретились в дальнем уголке огромного царского сада. Абдель, еще более возмужавший в последних стычках с врагами на границах Египта, стал сдержаннее в речах и движениях. Визирь, желая расположить его к себе, сказал:

— Ты так молод, Абдель, а уже стоишь во главе большого войска. Тебе, кажется, нет еще и тридцати?

— И потому ты считаешь, что я не заслужил такой чести?

— Заслужил, заслужил, — успокоил визирь. — Ты заслужил гораздо большего.

Горькая доля царицы

Фараон скончался, едва достигнув восемнадцати лет. Абдель еще не вернулся с южной границы, когда это случилось. Анхен, уже не находившая слез, чтобы выплакать свое горе, безмолвная и безучастная, сидела в комнате Тии. Здесь и нашел ее Эйе.

— Все делается так, как ты пожелала, Анхен, — сказал он, обращаясь к царице. — Мастера не жалеют золота на саркофаги. С такой пышностью давно никого не погребали. Гробницу пришлось готовить срочно, нашли потаенное место в Долине царей. А тебе, как ни горька твоя печаль, нужно подумать о себе. Ведь ты хочешь остаться царицей Египта?

Голос Эйе стал вкрадчивым, по-отечески ласковым, но Анхен уловила в нем те же странные нотки, которые удивили ее, когда они беседовали в день последней охоты фараона. В нем слышались какие-то намеки, и эта недосказанность пугала ее.

— Я не тороплю тебя, — продолжал Эйе, — но само время торопит. Если мы найдем тебе мужа до захоронения Тутанхамона, ты останешься царицей, ты это знаешь.

И в этом «мы найдем» юная вдова тоже уловила неприятный намек, словно она уже была не вправе сама распоряжаться своей судьбой. Не в силах сдержать слезы, она заплакала, закрыв лицо руками.

Эпилог

Прошло четыре года. Эйе, совершенно больной и разбитый, все-таки еще держался на троне, не желая выпускать власть из рук. Но однажды он собрал министров, пригласил Верховного жреца: Эйе, чувствуя приближение жизненного конца, намеревался назвать своего преемника. Об Анхесенпаамон и ее правах уже давно никто и не думал. Все видели, что Эйе действительно плох, и ждали развязки.

Министры с нетерпением ждали фараона. Наконец появились носилки с царем, и было видно, что он с трудом держится, чтобы не упасть. Носилки поднесли к самому трону, несколько вельмож помогли царю взобраться на него и взять в руки символы власти. Все видели, что руки его дрожат, а на бледном лице, изборожденном крупными морщинами, выступил обильный пот. Вельможи стали перешептываться: сумеет ли фараон довести церемонию до конца или завершит свой жизненный путь прямо здесь, в тронном зале. Некогда грозный вельможа, умевший подчинять себе волю фараонов, теперь представлял собой жалкое зрелище. Его силы иссякли, ибо нет ничего изнурительнее, чем борьба за власть.

Но вот по рядам вельмож прошел вздох облегчения: в зал вошли Верховный жрец и только что прибывший с границы Хоремхеб, к которому Эйе посылал гонцов. За годы правления Эйе авторитет этого опытного военачальника еще более возрос. Он фактически был правой рукой фараона, помогая решать многие международные и административные дела. Хоремхеб по-прежнему очень редко бывал при дворе, его нельзя было заподозрить ни в каких интригах. И к тому же, он был очень далек от Эхнатона, к которому многие из верховной знати, а особенно жрецы Амона теперь уже открыто выказывали свое неприязненное отношение. Когда Хоремхеб с поклоном остановился перед царем, Эйе, указывая на него дрожащей рукой, сказал:

— Вот новый фараон Египта. Если вы хотите видеть страну сильной и процветающей, вам никто другой не нужен.

Возражений не последовало: все понимали, что Эйе прав. Верховный жрец благословил этот выбор. Эйе уже не мог сам встать с трона, его унесли, а вскоре объявили о кончине фараона. Приготовленная ему гробница давно ждала его — он прожил много лет, служа трем фараонам и успев поцарствовать в стране, о славе и силе которой заботился всю свою жизнь. Вельможи перешептывались меж собой, что иногда Эйе для утверждения своего влияния пользовался недозволенными способами, но говорили об этом снисходительно, так как понимали, что без жесткой воли Эйе при Эхнатоне и Сменхкаре Египет давно бы пришел в упадок. Эйе упокоился там, где на стенах были высечены слова его любимого гимна, воспевающего солнце: «Земля существует под твоим началом подобно тому, как ты создал людей. Ты восходишь — они живы, ты заходишь — они мертвы. Это ты сам время жизни, и живут в тебе».

Послесловие

Между фактом и вымыслом

Когда речь идет об истории, тем более такой древней, трудно следовать только неоспоримым фактам. К тому же, художественное произведение предполагает определенную долю домысла и даже вымысла.

Эти две повести о фараонах восемнадцатой династии основаны на достоверных сведениях, особенно тех, что касаются описания города Ахетатона, дворцов, быта царской семьи и даже взаимоотношений между действующими лицами — они известны по некоторым дошедшим до нас источникам. Все имена подлинные, за исключением двух второстепенных — Абделя и Омара, а также Верховного жреца храма Амона Сета (это имя предположительно).

Абсолютно достоверных сведений о последних днях Нефертити нет, но факт предательства Эхнатона соответствует действительности, как и его решение возвести на трон вместо Нефертити девушку по имени Кийа (в других источниках — Хия). Никто точно не знает: это ее подлинное имя или такое дали ей при дворе фараона. Некоторые египтологи утверждают, что она была чужеземкой, возможно, пленной, ставшей наложницей Эхнатона, который потом объявил ее царицей Египта.

Могла ли к этому спокойно и покорно отнестись Нефертити? Вряд ли, хотя бы потому, что она становилась «никем» во дворце, где столько лет успешно правила вместе с мужем. И потому версия о том, что она не осталась тихо и незаметно доживать свой век при дворе, а ушла из дворца, не в силах перенести позора, кажется вполне убедительной. К тому же, с момента ее свержения собственным мужем о Нефертити больше нет никаких сведений. Это можно объяснить только тем, что о ней никому ничего не было известно. Не найдено и ее захоронение, во всяком случае, этого пока никто не доказал. Сообщение о том, что французским ученым несколько лет назад удалось найти саркофаг Нефертити — жены Эхнатона, вызывает сомнение в том, что это именно она. Имя Нефертити в те времена было очень распространенным в Египте, особенно в царских семьях, и если даже оно нанесено на саркофаг, это еще не доказывает, что найдена «та самая» Нефертити.

Были (и есть) споры по поводу происхождения Нефертити. Кое-кто утверждает, что эту принцессу привезли из какой-либо соседней страны. Но тогда каким образом Тии — жена Эйе, начальника колесничного войска при Эхнатоне и даже еще при его отце, могла быть кормилицей Нефертити? Скорее всего, будущая великая царица Египта действительно была дочерью Аменхотепа III, но не от Тейе, а от какой-либо другой женщины высокого происхождения из его гарема, то есть кровной сестрой Эхнатона по отцу. Но если ее и привезли из другого государства, то, очевидно, в раннем возрасте (возможно, во младенчестве), потому что, по дошедшим до нас источникам, воспитывалась она при дворе Аменхотепа III как принцесса.