Мирянин

Дымовская Алла

Остров Мадейра. Семеро русских туристов наслаждаются отдыхом в шикарном отеле. Но в этом земном раю зреют семена ада. Уже скоро они расцветут пышными цветами зла, упав на благодатную почву людских страстей, взрощенные рукой дьявольского садовника. И вот богатый урожай не заставил себя ждать: подлости, предательства, убийства… Чья воля направляет события к страшному финалу? Человек или сам Сатана двигает людьми, словно пешками в кровавой игре? Есть ли цель у этой игры, и какая роль отведена роковой красавице, яблоком раздора упавшей в компанию друзей?

«Мирянин» – новый мистический роман-адреналин от мастера психологического триллера Аллы Дымовской.

Часть первая

БУХИЕ КРЫСЫ

Глава 1

Отель «Савой»

Он шел ко мне со стороны дороги, обегавшей врезанное в скалу одной своей стороной здание приютившей нас гостиницы. Я всегда забывал его длинное, многоступенчатое имя, даже на слух так и кишевшее дефисами и предлогами, помнил только фамилию и официальный титул. Старший инспектор уголовной полиции ди Дуэро. И так или почти так обращался к нему лично. Инспектор ди Дуэро. Но про себя, не вслух, называл его просто и коротко: Фидель – из-за прекрасной, черной, как арабская ночь, окладистой бороды, делавшей его похожим на великого кубинского диктатора.

– Доброго вам утра, Луиш! – издалека еще закричал он, словно опасался, как бы я, завидев его, не дал тут же деру.

– Доброго утра и вам, инспектор, – откликнулся я. Причин скрываться и избегать его общества я не имел решительно, а даже совсем наоборот.

Я подождал, пока Фидель подойдет ближе. Семенящей, наигранно поспешной, даже и заискивающей немного походкой. Изо рта его, нет, вовсе не торчала, а неаккуратно свешивалась дрянная сигаретка без фильтра, крепчайшего табаку и отвратительная на запах. И это всегда невольно заставляло меня опасаться за состояние его прекрасно ухоженной бороды, хотя где-то на подсознательном уровне я по-мальчишески ожидал, не вспыхнет ли от случайной искорки это его природное украшение.

Фидель вроде бы неподдельно был мне рад, а может, и на самом деле не играл. Ведь я был единственным на целом острове лояльным российским гражданином, который понимал его неплохой испанский и более скверный английский, к тому же с готовностью сотрудничал и отзывался на его тяжкие инспекторские проблемы. Вот уже целых два с половиной дня отзывался – с тех пор, как бедный Фидель взялся за это страшное дело, правда не добился пока ничего.

Глава 2

Голубчик

Это случилось год назад и как бы само собой. Обычное дело для того круга людей, в коем вращались оба моих близких друга. Дружбу мы делили одну на всех, хоть и в неравной степени, а вот жизненные занятия наши различались и бизнес у каждого был свой. А в бизнесе – известное даже мне обстоятельство – часто случаются всякие слияния и расхождения интересов, к взаимной выгоде одной или обеих сторон. Вот Ника и связался с этим Юрасей. Деталей я не знаю, а только решили они, что вместе им плыть далее выгодней. Автопром сам по себе сфера крупных капиталов, и одному в нем, видимо, несладко.

Договорились Юрася с Никой, кажется, пятьдесят на пятьдесят, и новое совместное дело их пошло. И возможно, принесло бы вскоре ощутимого и жирного порося. Если бы не случилась теперь смерть Ники.

Но тогда, пока все были еще живы и здоровы, произошло одно событие. Не сразу, а как-то постепенно. Мы и не заметили даже поначалу, а после уж неудобно стало возражать. А только Ника Пряничников взял и ввел своего компаньона в наш дружеский круг. Было нас пятеро, а стало шестеро. А главное, никто появлению Юраси особенно не радовался, Тоша Ливадин так меньше всех.

И ведь Ника не специально это сделал. Я уверен про себя, что он даже и не намеревался водить дружбу с компаньоном вне офисных стен. Только тут уж надо было знать Юрасю. Поразительный тип, но и типичный в своей поразительности. То есть, в смысле, мама моя, Августа Романовна, в обморок бы упала прямо на пороге, приведи я такого Юрасю в дом, и дивилась бы после, что люди вроде него вообще есть на свете. А их на самом деле много. Просто раньше они кишели промеж себя где-то в нижних общественных слоях, а если кто из них и достигал высоких горизонтов, то всячески старался мимикрировать и сойти за своего, то есть, как минимум, интеллигента во втором поколении. А в настоящее время все перевернулось, и основательно. Волна перемен, кои принято называть общественными, подняла их из глубин, что аж до самого дна, и вынесла на поверхность. И в таком великом количестве, что не нужно стало уже им обращаться хамелеоном в чужой цвет, а можно было существовать, как есть, и никого не шокировать, потому что вокруг много оказалось им подобных.

Вот и к нам временно прибился один такой, Талдыкин Юрася. Откуда он взялся вообще, я, честно говоря, запамятовал. То ли из Комсомольска-на-Амуре, то ли из захолустного Усть-Каменодрищенска. В общем, из чего-то крепко мещански-провинциального. И не в смысле тихой провинции, навевающей мысли о палисадничках и деревянных домиках с петухами на крышах, где вокруг и природа, и огород с колодцем, и старая церковка, помнящая еще набаты при монгольском нашествии. О нет, то была провинция иная, сталинский новодел, помесь малограмотных энтузиастов с бывшими зеками, искажавшая в себе вести из большого мира до совершенной неузнаваемости. Где символом достатка были магазинная водка на столе и грубый отечественный литой хрусталь в буфетах, клетка в прокопченном бетонном курятнике, жалованая за заслуги от производства, да дрянной кассетный магнитофон, заводимый в праздники непременно так, чтобы стены дрожали. Впрочем, пили там и не в праздники, а часто и просто так, от тоски, которую сами не сознавали, и оттого ссоры и драки никого удивлять не могли. И отношение к женской части населения у мужской половины преобладало чисто утилитарное, чтоб было с кем спать и чтоб было кому на них горбатиться, в смысле приготовить и постирать, а более ничего и не имелось в виду.

Глава 3

Прогулки при неполной луне

На самом деле, скажу вам по секрету, последним человеком, который видел живого Нику в ночь его насильственной кончины, вероятнее всего был именно я. Но секрет здесь таился относительный, только между мной и Фиделем. Ему-то я рассказал все еще в первое наше официальное свидание. И пользы из секрета инспектор извлек мало весьма. Потому что ничего особенного я не видел. Вышло как-то… Как в плохо смонтированной кинокартине. Где есть начало и конец, но явно не хватает главного. Середины.

Выпили мы в тот вечер немало. Не по причине, а совершенно без повода. Это именно случается, когда отдых перевалил за половину и близится уже к естественному завершению. Все лучшие рестораны и увеселительные места посещены, экскурсии предприняты, скудные островные достопримечательности осмотрены. И вот в один прекрасный вечер оказывается – всем лень. Куда-то идти, что-то делать. Тут, кстати, если отель соответствует, вдруг обнаруживается непаханное поле, полное надменных иностранцев, которых есть чем изумлять. Тем более, что в большинстве своем эти иностранцы каждый день попадаются вам на пляже, и за завтраком, и вообще в местах общего дневного пользования. Тогда однажды вечером женщины надевают самые красивые и неудобные вечерние платья, потому что идти не далеко, ну и мужчины не отстают – кто добровольно, а кто и принудительно. И все отправляются себя показать. Надо сказать, наш «Савой» очень даже подходящее для этого место. Хоть контингент тут в основном, мягко сказать, что пожилой, зато весь в золоте, бриллиантах и прочих атрибутах богатой пенсионерской жизни. А вот это-то и есть особенный жупел для нашего русского брата, когда за столом уже сижено долго и норма уже выпита. Как раз в такой момент и начинает хотеться большего, появляется бравада и желание поразить и изумить, пусть чем-то неразумным и пустяковым. Обычно тем, как здорово мы все умеем пить и при этом веселиться. Непонятно только, зачем поражать этим англичан, которые пьют, пожалуй что, похлеще нашего и тоже крепкие напитки. Но вот хочется. И мы в тот вечер принялись поражать. Хорошей водки после шампанского и вин в отеле не нашлось, видимо, спрос не тот. Зато имелось превосходное виски многолетней выдержки.

Разошлись мы, естественным образом, поздно. Юрася даже не разошелся, а был отведен под руки в номер. Олеську тоже почти что несли, графопостроители довели ее до бесчувственного состояния. И может, поэтому, из-за пьяной подруги, Ника вышел к пляжу подышать свежим воздухом.

Как я и говорил вам ранее, отель наш имеет только одну, лицевую сторону. А сзади – монолитная скала, на которую и опирается все его изящно гнущееся вдоль горы здание. И потому, из какого номера ни поглядишь в окна или с балкона, все равно увидишь только океан, бассейн и пляж, ну еще декоративную, под маяк, будку спасателей на пирсе. Правда, после полуночи никто обычно никуда не глядел, старички-иностранцы, как и их старушки, укладывались в кроватки значительно раньше. Зато глядел я. Хотя и не включал свет. Может, поэтому и увидел при неполной луне Нику Пряничникова достаточно ясно и хорошо. С первого этажа это проще, чем если бы вид был сверху.

Вообще-то вышел я на балкон совсем по другой надобности. Чтоб не кружилась от выпивки голова в положении лежа и чтоб проверить одно впечатление. Как я уже упоминал однажды, некоторая особенная деталь нашего приморского пейзажа приводила меня в смущенное душевное состояние. А именно мрачно-черные скалы и их зазубренные обломки, собственно представлявшие собой береговую полосу и делавшие ее непригодной для купания непосредственно с пляжа. При ярком солнце и специфичности небесной облачности на Мадейре выглядели они мало сказать, что жутко. Просто какой-то природный сюрреализм, словно бы нарочно придуманный для скептиков. Небо, будто рассеченное на две части идеальной чертой (иногда она проходила точно посередине, иногда смещалась вправо или влево): с одной стороны чистое и голубое, с другой – мрачное и серое, и все это одновременно. Как рай и чистилище. А внизу обугленные чертовы обломки зубов ада. Неприятно до дрожи. И вот, чтобы снять негатив от впечатления, именно в тот вечер, сам не зная почему, я решил посмотреть на потусторонние камни, ограждающие от нас океан, при лунном освещении, пусть и скромном.

Глава 4

Once upon a time

Нас давно уж было трое. Как три мушкетера, и на всех – одна Констанция Бонасье. Или королева Анна, или Миледи, ей бы подошел в некоторой своей части каждый персонаж. Это я о Наташе. А к чему говорю? Позвольте уж объяснять наше общее прошлое постепенно и по частям, чтобы излишне не утомлять внимание. Немного здесь, немного там. Потому что без прошлого непонятным увидится и настоящее.

Мы не то чтобы выросли вместе. Хотя и вместе тоже. Но и каждый сам по себе. Жили, да, рядом. В одном доме жили, кроме Наташи. Ее пятиэтажка стояла напротив, но двор был у нас общий. А во дворе – небольшой, с пятачок, стадиончик, игровая площадка с дощатым ограждением и металлической сеткой, натянутой поверху. На зиму заливался каток, и получалось вполне сносное пространство для хоккейных забав. Доморощенные Третьяки и Фетисовы летали тут с дешевенькими клюшками, а вместо настоящей шайбы иногда гоняли черт знает что. На площадку вечерами светили два фонаря, крики разгоряченных атакующих и ругань вратарей не смолкали до поздней ночи. Но никто из обывателей возражений не высказывал, по крайней мере, громко. Пусть уж лучше детвора носится с клюшками, подражая хорошим в общем-то примерам, чем нюхает клей по дворницким и подвалам. Летом, само собой, стадиончик оборачивался футбольным полем, а когда играли и в городки, это – по настроению.

И миновать нашу площадку окрестному подрастающему поколению не было никакой возможности. Она представлялась такой же неотвратимой вехой пути, как для незабвенного Венечки Ерофеева – Курский вокзал. Здесь кипели страсти и сражения, зачинались ссоры и коалиции союзников, любовные симпатии к девчонкам вспыхивали тут же, у дощатой ограды. Иногда над головами витали городские легенды о случайно проходящих мимо тренерах ЦСКА и «Динамо» и о каких-то немедленных приглашениях наших хоккейных головорезов прямо в сборную страны. Врали напропалую и также безоглядно верили в самые фантастические выдумки. Что татарин-дворник дедушка Рустик в войну был турецким шпионом у немцев, перевербованным после советской разведкой, но плохо выучил русский язык и с тех пор вынужденно работает в нашем ЖЭКе. Что баба Катя из третьего этажа, громкая старуха с ярко накрашенными губами, служившая некогда провизором аптеки в Охотном ряду, на самом деле в сорок пятом вместо Егорова водрузила флаг над рейхстагом, только об этом умолчали, потому что женщина.

Я и сам морочил головы приятелям и подружкам, будто мой отец – международный журналист и вечно в разъездах, оттого редко бывает дома. А он давно уж был с нами в разводе, и лишь пару раз в месяц навещал, преимущественно меня. Отец вообще мало когда выезжал из Москвы. Видный работник Госплана, в основном бумажный, он, как номенклатурный служащий, был человеком обеспеченным. В новой его семье уже имелся чужой ребенок, худосочный и болезненный мальчик Ванечка, и родных детей, кроме меня, у отца не предвиделось. Потому и щедрость его ко мне не знала бы предела, если б не мамины возражения. Красивые, дорогие импортные джинсы? Да, пожалуйста, но не более одной пары за раз. Если куртка-«аляска», тогда не нужно дубленку. И так во всем. Я не жаловался, и без того одет был куда лучше многих. А как учила мама, излишества развращают человека. И я не давал себя развращать. В школе ратовал за идеалы, и очень складно, потому что избирался постоянно то в председатели ленинского совета, то в учком, то в совет дружины. Но товарищей, истинных и близких мне, как ни странно, там не приобрел. Друзья мои находились здесь, на этом самом футбольно-хоккейном пятачке, и никаких иных я не желал себе.

Ника Пряничников был на год младше меня, а Тошка Ливадин – тот мой ровесник. Играли мы, уж конечно, в одной команде. Тошка и Ника, как получится, то в нападении, то в защите, оба уже тогда отличались завидными габаритами. А я, как самый вертлявый, пусть и тощенький в сравнении с ними, обычно стоял на воротах. Футбольных или хоккейных, все равно. Но никаких тычков и выкриков «эх, шляпа!» в свой адрес никогда не получал. И вовсе не потому, что был уж таким идеальным вратарем. А просто из-за своей привычки вступаться за справедливость. Тут тоже не обошлось без влияния мамы. Все должно происходить по закону и точка. Если сжулил или провел нечестный прием, – будь любезен, отвечай. И я требовал нарушителей к ответу. Вообще-то в то время я несколько верховодил своими друзьями, если можно так сказать. Конечно, Ника и Тошка были и сами неглупы и с усами. Но и руководство мое скорее получалось тайным, чем явным. Я выступал арбитром в спорах и разрешал их настолько безапелляционно и доказательно, что являлся для своих товарищей последней инстанцией: как Леха скажет, так и будет. Эдаким самодельным Протагором выступал, как мера всех вещей. Теперь и вспомнить смешно.

Глава 5

Туман все тает, а ясности все нет

Возле бассейна уже сновали первые ласточки-постояльцы, да и нам пора было двигать на завтрак, особенно если мы желали сохранить нашу «встречу на Эльбе» втайне. Значит, времени у меня оставалось в обрез, и откладывать допрос Вики мне не хотелось. Ведь стоит только человеку, тем более испуганному не на шутку, разговориться, так он выложит даже то, о чем желал бы умолчать непременно, а упустишь момент, потом не вытянешь и клещами даже слова. И я, действуя более по наитию, за неимением опыта в подобных делах, не старался скрыть волнения, по-заговорщицки зашептал прямо в ушко девушке:

– И кто это был? – Меня качнуло по инерции в воде, и я непроизвольно приблизился вплотную к Вике.

Она приняла игру в таинственность, взяла меня мокрой лапкой за плечо – издалека, наверное, казалось, будто в бассейне воркуют два влюбленных голубка.

– Я не знаю кто, – тоже шепотом сказала Вика. – Я слышала сначала, как ваш друг вышел из номера. Люкс-то его рядом, и громко хлопнула дверь. Я выглянула совсем чуть-чуть – Никита шагал по коридору. Я хотела пойти за ним, как-то объясниться, может, он бы пожалел меня и не выдал. Но передумала.

– Значит, за Никой следом ты не вышла? – спросил я все так же тихо, как сообщник, уже фамильярно. Шептаться на «вы» с моей стороны повредило бы тактике. Я как бы взял вожжи и преимущество в свои руки.

Часть вторая

ИЗ АДА БОГ ВИДЕН ЛУЧШЕ

Глава 1

Самая красивая

Если бы кто-нибудь спросил меня, отчего в тот роковой день и в тот вечер мое горе непременно потребовало от меня утопиться в вине, я вряд ли смог объяснить вразумительно свои переживания. Но теперь я уже в состоянии немного описать собственные настроения и причины, пробудившие их к жизни. Думаю даже, что многие дамы и девицы склонны будут мне не поверить, как это свойственно одним женщинам, когда речь в их присутствии идет о других. В данном моем случае – о Наташе. И резонно возразить: подумаешь, зеленые глаза и отличная фигура, ну и что? Разве этого достаточно, чтобы собирать мужские сердца в штабеля? Кругом пруд пруди сногсшибательных красоток, при этом и хитрых умом, которым и не снились изумрудные ожерелья, поднесенные им в полупоклоне, без всяких усилий с их женской стороны. Сколько потребуется изощренных интриг, опять возразят мне дамы, чтобы заставить среднестатистического мужчину надеть тебе на пальчик хотя бы ключи от сравнительно недорогого автомобиля! Не говоря уже о колечке с далеко идущими намерениями. Но в ответ и в свое оправдание могу сказать только, что я не соврал ни в одном слове, ни в едином утверждении относительно Наташи. Я не знаю, что чувствовали внутри себя ее законный муж, или Юрасик, или бедный Ника, я способен привести лишь свой собственный пример. А для меня Наташа была самая красивая. И точка.

Опять же, заметьте, дамы и господа. Я не обманул вас и тогда, когда чистосердечно сознался. Как бы я ни обожал, тайно или явно, Наташу, я никогда ни пошевелил и пальцем, чтобы добиться своей любви. И я имею в виду не только материальную сторону. Тут, возможно, все дело в моем характере, в направлении, что воспринял мой эгоизм. В отличие от Ливадина, которому кроме Наташи ничего больше не было нужно, а все остальное только прилагалось к ней, мне требовалось много чего еще. И в первую очередь – относительный душевный покой. И мои книги, и мои изыскания в области латинской грамматики, первейшей в тривиуме наук. Я вздрагивал всегда при мысли, что вдруг, в один прекрасный день, мне придется покинуть мою тихую обитель и сделаться охотником за житейской дичью, этаким добытчиком благ, и банковских счетов, и показного уважения окружающих. Тем более, как явил нам с очевидностью пример того же Тошки Ливадина, нисколько обилие денег ему не помогло, все равно ведь Наташу то и дело норовили увести у него из-под носа. При этом личности весьма одиозные.

Но почему же, не раз пробовал я разобраться, для всех нас свет клином сошелся на Наташе. Что в ней было особенного, ни в ком не повторимого, такого, чего не найти больше нигде на свете? И в последнюю очередь я назвал бы Наташу ангелом. Но и демоном она не была. Яркие, красивые, тем более высокие рыжие женщины всегда привлекают к себе, сообщили бы мне знатоки. Спасибо, знаю и без вас. Наташа тоже привлекала вовсю. Но если бы этим дело и ограничивалось! К ней прилипали мужчины, это верно, но с трудом могли отлипнуть прочь. Я думаю и даже уверен, что это так, – в их несчастном случае в роли мушиного клея выступало полнейшее ее равнодушие. Его ни подделать, ни разыграть было нельзя. Самая главная черта характера моей Наташи – абсолютное спокойствие там, где у обычных людей кипят нечеловеческие страсти. Я не раз сомневался, любила ли она безоглядно в своей жизни хоть кого-нибудь. Мужчину, женщину или ребенка. И в то же время, за редким исключением, она ко всем относилась хорошо. Даже жалела и печалилась на расстоянии. Наташу нельзя было назвать и расчетливой, как многих холодных сердцем людей, да и не присутствовало в ней холода. Скорее, она была совершенной вещью в себе, не нуждавшейся так уж сильно для самовыражения во внешнем мире. Оттого, как я уже говорил раньше, Наташа и не ввязывалась в хлопоты с дипломами и институтами, профессиональными карьерами и прославлением своего имени хотя бы и в светских кругах. Я понимал ее и думал, что мы с ней похожи. И как чудесно мы прожили бы вместе, если бы вдруг на меня упало сказочное богатство по завещанию от неизвестного дядюшки, а она унаследовала бы необитаемый остров, или наоборот. Я все понимал о ней и был уверен в этом до недавнего времени. Повторю: не знаю, что искали с Наташей другие мужчины. А мне больше всего легло на сердце именно ее спокойствие, с которым она проживала срок своей жизни. И я сам себе, в своих мечтах, связанных с Наташей, казался Пигмалионом, который раздумал оживлять сотворенную им статую, а так и оставил ее неживой и прекрасной вещью, без права на самовыражение. Прекрасное и должно быть безмолвным. Не в смысле немым, а именно безмолвным. Не отвечать на вопросы тех, кто им восхищается, а заставлять задавать новые. Само же прекрасное пребывает неизменным. Оно – как гарантия грядущего рая земным существам. И даже такой, как Юрасик, это понимал и к нему стремился.

Но до сей поры я считал, что совершенное оттого и считается совершенным, что слишком разборчиво и не открывается первому встречному. Поэтому информация, которую я услышал от Габриэля, и вызвала у меня легкий психический шок. Моя статуя заговорила и притом вовсе не с богом или героем, а с толстым и потешным фавном из свиты жестокого насмешника Момуса. Юрасик был столь смешон и ничтожен, что я даже не нашел в себе силы возненавидеть его или проклясть. Но я не отважился обвинить во всем и ее, Наташу. В одном Фидель казался мне правым – в этом нечистом деле надо разобраться.

В момент, когда я пил свой бурбон в баре отеля и мимо меня подобно борову в галопе проскакал Юрасик, я и окликнул его именно с намерением попытать счастья. Авось, ходя вокруг да около этого малоумного и хвастливого человечка, я выужу из него часть правды. Но, как вы уже знаете, моим надеждам не суждено было сбыться. В любое другое время и сам Талдыкин и телефон, падающий у него из рук, привлекли бы мое пристальное внимание, но не в тот момент, когда на первом плане для меня стояла Наташа. И я решил, Талдыкин подождет. В самом деле, сложно было предположить, что Юрасик собирался утопиться в ванне или натворить еще какую маловразумительную глупость. Максимум, на что он казался мне способным, так это напиться вдрызг в стрессовой ситуации. И я оставил Талдыкина в покое, пусть себе. Если бы я знал тогда, как сильно я ошибался. Но и представить себе масштаб несчастья, обрушившегося на Юрасика, я тоже не был способен, потому что его вообще сложно вообразить.

Глава 2

Назови черта – запахнет серой

Ни на какой такой ужин Юрасик не пришел. За стол нас село четверо, и можно сказать даже, что уныние овладело нами. Невелика была птица наш Талдыкин в смысле приятной компании. Но вот ведь, не доставало нам его глуповатых, босяцких шуточек, дурных манер, вечного пьянства и грубоватых выходок с официантами. В общем, не хватало всего того базарного шума, который порождал вокруг себя Юрася, где бы ни появлялся. И странно, казалось бы, за ужином сидели как бы все свои. Давно знакомые, близкие люди, даже и Олеся. У нее тоже была средь нас собственная роль, право на давнее амплуа отрицательного персонажа, который все молча осуждают и порицают, но без которого пьеса просто не пойдет. В каждой компании старых друзей есть подобный ей козел отпущения, но все равно – это свой козел, так сказать, родной, и именно он придает законченную замкнутость тесному, приятельскому мирку. Как собственный юродивый богатому монастырю.

У Талдыкина тоже сложилась в последнее время его, и только его, личная роль. Роль человека немного постороннего, при котором все же стыдно выставлять чувства напоказ и необходимо держаться на уровне. А теперь, без Юрасика, особенно страшно меж нас четверых, чересчур «своих», сказывалось отсутствие Никиты. И пустоту эту можно было почтить только глубоким молчанием. Так часто случается и на похоронах, когда близкие родственники приходят с кладбища, и закончились поминки, и в доме нет никого чужих, и опускаются руки, потому что только теперь, после всех хлопот, становится ясно – одного не хватает и навсегда.

В этот вечер и вышли у нас такие вот семейные посиделки над покойником. Мы не говорили о полицейских делах, забыт оказался и Юрасик с его странным затворничеством. Обсуждали только какие-то почти унесенные из памяти происшествия из другого, прежнего времени, словно листали альбом с фотографиями, старинный и пыльный, лишь бы чем себя занять. Ливадин все время поминал Никиту, какие-то деловые казусы из его карьеры, что протекали на Тошкиных глазах, и я слушал внимательно, хотя никогда не интересовался этой стороной жизни моего Ники.

И разошлись мы на удивление рано, хотя как раз по вечерам старались держаться вместе, чтобы не тяготила нас темнота. Олеся сказала только, что постучит еще раз к Юрасику, а Тошка ответил: нет, не надо, захочет, выйдет сам, – но она стояла на своем, вдруг несчастный случай. И Ливадин не выдержал, психанул. И черт бы с ним, с этим Талдыкиным! Хоть бы и несчастный случай, всем будет проще и легче.

– Да что ты, Тоша? Хватит нам уж смертей, – заметил я Ливадину.

Глава 3

Вселенские глупости на бедную голову

Пока длилось наше путешествие через балконы и темные лестницы, было мне время подумать. Заодно образовалось и свободное место для еще одного отступления и разъяснения общих наших житейских обстоятельств. Вроде того, когда футбольный игрок до конца решающего, последнего матча вдруг выбывает в связи с заменой или по причине физической травмы, о нем на прощание дают краткую информацию. Как сражался за команду и сколько раз, и удачно ли прошел для него сезон, и каковы его перспективы на будущий год.

Так и с Олесей Крапивницкой. Отчество запамятовал по ненадобности, уж не обессудьте. Не о характере этой женщины – или девицы, как угодно, – пойдет речь. О характере как раз, по-моему, все предельно ясно сказано. Моральные принципы постоянно уступают в нелегкой борьбе с корыстными вожделениями. Так что Олеся, кажется, и сама привыкла, что человек она для порядочных людей крайне неприятный. И для большинства непорядочных тоже. Но и те и другие ее терпят. Одни из брезгливой жалости, другие – чтобы на ее фоне самим казаться верхом совершенства. К тому же ее искусное лизоблюдство в нужных местах и с нужными людьми всегда приносило Олесе полезный и приторный плод. Но подозрение Юраси, будто Олеся Крапивницкая способна на поступок, далеко выходящий за рамки свойственных ей мелких каверз и убогих пакостей, не представлялось мне реально возможным. И я попытаюсь оправдаться, почему.

Как бы убежденно Юрасик ни обвинял ее в покушении на бедную Вику, концы тут с концам не сходились. Смерть Вики при его версии имела смысл только в том единственном случае, если следовала за смертью иной. Тогда получалось – именно Крапивницкая собственными руками убила своего сожителя и кормильца, а моего друга Никиту Пряничникова. А это было совершеннейшим бредом. Тот же Фидель и возразил бы мне, что любой человек способен на многое, и на убийство в том числе. Ни в коем случае не стану спорить. Способен-то любой, да не каждый может реализовать эту способность по своему хотению. Здесь, в самом деле, нормальному человеческому существу нужно либо сгорать от жажды лютой мести, либо защищать собственную жизнь и не иметь другого выхода. А подобные нашей Олесе Крапивницкой личности вообще не очень умеют испытывать жгучие чувства, они им не выгодны, и оттого кровь их холодна, о защите речь вообще не идет, никто Крапивницкой не угрожал физической расправой, разве Тошка выказал словесное презрение.

О Никите покойном в этой связи скажу только лишь следующее. С Олеськой он познакомился еще студентом последних курсов последнего же своего, автомобильного, вуза в смешанной компании без конкретного порта приписки, на одной из посиделок, когда друг твоего друга приводит приятелей, а те, в свою очередь, приглашают в гости на свежую водку к дальним знакомым. И вот вы, всей толпой, заваливаетесь в дом к незнакомым людям, в стадии подпития, которая исключает комплекс застенчивого приличия, а сами хозяева гудят уже вторые сутки, и им тоже все равно, кто пришел. А наутро следует разрывная головная боль, судорожные поиски хоть каких сигарет, и в карманах ни копейки на метро. В такие минуты несчастному существу мужского пола требуется словесное сочувствие и участие действием. Именно в тот подходящий момент Нике и подвернулась под руку Крапивницкая. Ее соболезнования и реальная материальная помощь пришлись кстати, и Ника, как человек чести, обменялся на прощание телефонами, без всяких обязательств, разумеется. Они, кажется, перезванивались, когда Никите нечего было делать или требовался совет: что лучше подарить знакомой девушке – шоколадку или цветы. И однажды Ника, просто по дороге, будто прихватил на всякий случай пальто, привел Олесю и в наш старинный и дружеский кружок. Олесю мы встретили не сказать, что холодно, а никак. Даже ее вкрадчивое подхалимство не вызвало в нас протеста. Наташа тогда сказала, может, бедняжке не с кем общаться, и пусть ее. Нужно пожалеть, такая серая мышка. А внешность у Крапивницкой была невыдающаяся. Русые волосы, неопределенно зелено-карие глаза, коротенькая стрижка, что именуется «сэкономь шампунь – скопи на джинсы», тонкие губы и мордочка ласки в засаде у курятника. В общем, Наташа стала приглашать Олесю отдельно, хотя и не сдружилась с ней. Олеся ей, так сказать, за участие периферийно служила. То вызовется помыть посуду за гостями, то купит хлеба по пути, то вычешет царапучую кошку. Прогонять Крапивницкую от этого стало совсем невозможно. А вскоре после недолгой конструкторской карьеры из Набережных Челнов в столицу вернулся окончательно Ника. Теперь уже бизнесменом с протекцией. А Крапивницкая как раз сидела почти без работы, ее счетно-вычислительный центр при отраслевом НИИ, кажется, легкой промышленности, а может, мясо-молочной, прикрыли за отсутствием средств. И Олеся перебивалась случайными заказами, программистом она была посредственным. Я уже объяснял, Олеся совершенно не годилась для самостоятельной карьеры, все ее попытки в этой области претерпели судьбу «Титаника», то есть блистательно утонули в несостоятельности. Потому что в любой сфере деятельности, и, как мне кажется, особенно в коммерческой, мало обладать плаксиво-угодливым характером и лебезить перед начальством, а нужны энергичные действия и прибыльные предложения или хотя бы надежные связи и номенклатурная родословная. Единственно, Олеся Крапивницкая сгодилась бы даже не в секретари, а в секретарши – для улучшения настроения шефа и повышения его самооценки, а заодно для кофеварения. Но здесь Крапивницкую подводила внешность, конкуренцию с юными и длинноногими она выдержать не могла. Занятия достойные и малоприбыльные, зато дающие моральное удовлетворение, как то: подвижничество школьных учителей, мытарства в безденежной, но чистой науке, охрана и учет музейных ценностей, – ее не привлекали. И Олеся на какое-то время пристроилась на шее у Ливадиных. Приживалкой, не приживалкой, а как бы бедной родственницей при их доме. Ливадин тогда уже начал свое бетонное предприятие, подторговывал и стройматериалами, в общем, удержался на плаву и даже стал загребать вперед. Только Тошкины денежки шли на пользу одной его жене, а Крапивницкую он отказался взять даже на скромную должность в свою новую контору, отговорившись, что на стройках, а уж тем более на бетонных заводах женщинам не место. Крапивницкая принимала словно в подарок у Наташи старые наряды и перешивала их во что придется на свой рост, перехватывала порой вроде взаймы, но без возврата. Впрочем, суммы эти были для Ливадиных малосущественными, значения такой мелочи в этой семье не придавали. Тошка в ту пору даже поощрял присутствие Крапивницкой возле его жены, полагая его полезным для Наташи. Вроде как нанимал компаньонку, чтобы Наташа не скучала. Но уж конечно, такое положение дел не устраивало саму Крапивницкую. И вот, когда вновь появился на горизонте Никита, она начала свое тихое дело. Сначала поплакалась и упросила пристроить на работу. С Никой не много и нужно было, он слыл благодарным и добрым в частной жизни и в действительности таким был. Может, и ответственность ощущал за старую приятельницу. В общем, работу он нашел Крапивницкой не пыльную и бумажную. Не сказать, чтобы Олеся справлялась хорошо, но и не плохо. Ее не за что было бы уволить, но и без ее присутствия в фирме вполне можно было бы обойтись. А дальше все вышло, как в плохонькой и дешевой мелодраме, где не слишком красивая, но тихая и порядочная девушка вызывает любовь к себе у состоятельного хозяина, на которого работает. Внешне все выглядело именно так. А на деле Крапивницкая чуть ли не силой втерлась туда, где ее не очень ждали, но Никите уже неудобно было заворачивать ей салазки. Не так-то просто дать от ворот поворот старой подруге, которой вроде чем-то обязан (такую она создала видимость), тем более если она уже обосновалась в твоем доме. К тому же Олеся добровольно оставляла за Никой определенную долю мужской свободы и времяпрепровождения, ее интересовали более деньги, шедшие в ее пользу. И Никита будто даже от нее откупался. Но терпел, ибо все еще видел в ней дружеское участие. Тем более, что Наташа по-прежнему была для него далека и недоступна, как лунный свет.

Вот и вся на этом нехитрая Олеськина жизнь. Чтобы вы поняли – такие, как Крапивницкая, не убивают ни с того ни с сего. Они не способны даже на борьбу за самостоятельное существование, как мокрицы под трухлявыми колодами. Не их метод и не их уровень прочности. А тут сложнейшая цепь запутанных убийств, с труднообъяснимыми мотивациями. Да Крапивницкой не по ее хилым душевным силенкам было бы взять письмо из моего сейфа, пусть бы он стоял настежь открытым! Она бы просто ходила за мной по пятам и ныла бы: «отдай!» да «покажи!», или еще чего в том же духе.

Глава 4

Божий день

Зачем я это сделал? Будто сам себе я не задал этот вопрос? Первым делом и задал, когда под утро вернулся в свой номер. А так – всю ночь напролет искусно плел кружева для алиби бестолкового Юрасика. Назвать его убийцей у меня язык не поворачивался. Конечно, и состояние глубокого аффекта, и почти полная невменяемость после удара судьбы, но это же не оправдание. Но чем более я думал, тем вернее приходил к выводу, что помощь моя Талдыкину и явная неспособность ощутить его убийцей тесно связаны между собой.

Когда мы сидели с Юрасей у края той чертовой ванны, я, видно, на мгновение, которого сам не осознал, вообразил себе. Что вот иду я с разоблачением к Фиделю и шокирующей правдой сбиваю его с ног, вот он отдает приказ примкнуть штыки и забирает Юрасика, вот следствие, ясное с первой до последней минуты, как божий день, а вот и мощные аккорды финальной части – суд и приговор, которые просто не могут быть беспристрастными. Все выглядело в моем воображении так неестественно и ненужно, что я отверг самое разумное свое действие в данных обстоятельствах и кинулся на помощь Талдыкину. Я только позднее нарисовал себе вдобавок и картину, как стали бы допрашивать Юрасика и узнали про Вику (а эта тайна – из тех, что и под угрозой смерти нельзя выносить на свет), и как всплыла бы история с ожерельем, и как трепали бы всуе Наташино имя и опороченное имя четырех детей Талдыкина, чья мать решилась на моральное изуверство над их отцом. Даже несколько было жаль и Тошку, хотя ему-то как раз не привыкать сидеть на пороховой бочке возле своей жены и ждать в любую секунду неприятностей.

И я помог, взял на себя то, что Талдыкину было не снести в одиночку. Всю ночь мы пили, нарочно даже громко галдели, пару раз отсылали ночной заказ на кухню. Я на ходу придумывал, что придется врать Фиделю, и старался репетировать с Юрасиком, лишь бы он не сбился с ответов. Потому что Фидель спросит обязательно, был бы дурак, если б не спросил, а чего это вдруг сеньор Талдыкин как раз в день смерти сеньориты Крапивницкой пребывал в сильно расстроенных чувствах? И нет ли тут какой связи? Поэтому Юрасе я дал указание отвечать коротко, в подробности не вдаваться. Да, известие из дому получил: баба, стерва, заслала агента подглядывать, потому что сама рога наставляет, так чтоб было чем защищаться, если поймают за руку… Вот Талдыкин и расстроился – его жена, мать его детей, и вдруг рога! Как раз Фидель должен поверить безоговорочно, на таких доморощенных мачо, вроде Талдыкина, гуляющих налево и направо, измена жены действует особенно сильно. Про свою утонувшую соседку Юрасику полагалось ничего не знать и не ведать, поскольку ночь напролет пил он с единственным холостым и сочувствующим ему другом, вашим покорным слугой, и только баб ему не хватало поблизости. На всякий случай я велел Юрасику спать до обеда и настрого приказал не открывать на самый сильный стук. Я очень опасался, что с утра да с похмелья он выдаст себя перед инспектором, и потому хотел, чтобы первая волна, самая важная в расследовании, прошла мимо Талдыкина. Мне, само собой, разоблачение Юрасика ничем не грозило, разве только Фидель стал бы относиться ко мне с недоверием. Но он и без того считал меня несколько мягкотелым и малахольным, а посему излишнее донкихотство с моей стороны не выглядело бы пороком в его глазах. Но зато некоторые планы, которые я строил на будущее, могли рухнуть без инспектора.

Я встал к завтраку и первым делом набрал номер Ливадиных. «Я пришел к тебе с приветом рассказать, что солнце встало». Ничего необычного, кто первый просыпался, тот и будил остальных. Я сообщил в трубку Тошке, чтобы не трогал Юрасика, у бедняги горе, сам бухал с потерпевшим до рассвета – я в меру, он в стельку, – так пусть отсыпается. А я лично сейчас собираюсь занырнуть в бассейн, и пусть поднимают Олеську, два раза ей звонил и хоть бы хны. Конечно, было жестоко отправлять бедного Тошку в качестве первооткрывателя трупа, но ничего не поделаешь. Я, между прочим, нагляделся на мертвецов уже достаточно. И на благообразных, и на безобразных, и не понимаю решительно, почему должен щадить чужие чувства, когда никто не считается с моими. Тем более Тошка – железный мужик, а не дамочка на сносях, переживет как-нибудь. Я утешил себя еще и тем, что действую в чужих интересах, и ради Юрасика будет лучше, если тело Крапивницкой найдет некто третий, а не мы, лица заинтересованные.

Я отправился купаться, не скажу, что со спокойным сердцем (до спокойствия мне было далеко, как до академической зарплаты), но не слишком изможденный тягостными мыслями. Это были как бы последние спокойные минуты перед предстоящей свистопляской, и я намеревался провести их с максимальным толком для себя. И то, не успел я вылезти из воды и как следует обтереться (видно, мне на роду было написано щеголять по Мадейре в мокрых плавках), как увидал Наташу, несущуюся ко мне, будто марафонец с известием к афинянам. Наташа задыхалась, но не от бега (с ее-то ногами пара этажей – не расстояние), а скорее от ужасного впечатления, кое одолело ее и не отпускало. Я понял, что завтрака не будет, и неожиданно именно об этом пожалел сейчас более всего. Невольный, подсознательный эгоизм. И ничего не поделаешь, голодной куме все хлеб на уме, хоть перетопите в отеле постояльцев через одного! Но очень быстро я собрался и принял непринужденный, хотя и слегка встревоженный вид.

Глава 5

Дождь из пепла и серы

Я много наговорил вам уже о дружбе и любви, так что потерпите еще чуть-чуть, мне осталось только досказать историю, и для ее завершения просто необходимо вернуться назад во времени ко мне и Тошке Ливадину. Он тоже был моим другом, и я рассказывал, как возникла наша тесная компания из трех мушкетеров и одной Наташи. Но в том-то и дело, что в природе существует дружба и Дружба. С большой и с маленькой буквы. Назвать отношения между мной и Никиткой следовало с буквы большой. Через разницу расстояний и интересов все равно только так мы и дружили. Так уж сложилось, я объяснял раньше иррациональную, непредсказуемую основу подобного чувства. А после гибели Ники как-то само собой, лишь подтверждая правило о нетерпимости пустоты, его место занял Фидель, инспектор полиции, человек иной национальности, образа жизни и мироощущения. Потому что, как давным-давно открыл еще Мишель Монтень, в дружбе, как и в любви, третий всегда лишний и точно так же истинная дружба, как и истинная любовь, рассчитаны только на двоих.

Так вот, Тошка Ливадин всегда был третьим. Хотя, странное дело. Именно он по возрасту и интересам более всего должен был сделаться близок мне. Но этого не произошло. И вовсе не из-за Наташи. Не потому, что выбрала она Тошку, а не меня. У нас получилась дружба с маленькой буквы и все. Такая, знаете ли, обычная хорошая дружба, когда ходят в гости, причем ходят годами и семьями, а потом так же дружат ваши дети. Когда помогают взаимно, по первому слову выручают из беды, просят об одолжениях, о коих возможно просить лишь очень близких людей. Когда не считаются, кто и сколько кому сделал блага, когда говорят по душам и жалуются на неприятности и можно не опасаться за свой язык, если он сболтнет лишнее. Это и есть дружба с маленькой буквы. Вы не ощутили до сих пор, что чего-то здесь не хватает? Наверняка почувствовали, только не можете сказать? Ну, что же, я проделаю этот труд за вас, возьму, так сказать, на себя обязанность словесного выражения. Не хватает игры и тайны. Того ощущения щемящей радости, когда ты нарочно рисуешь свою жизнь для кого-то другого, чтобы заинтриговать и заставить поверить – ты необыкновенный и достоин Дружбы или Любви с большой буквы. Так было и у нас с Никитой. Но так не вышло с Тошкой. Чрезмерная откровенность, с одной стороны, и полное невмешательство – с той, другой стороны, которая скрывает настоящий, интимный мир твоей души. Я сейчас поясню, что именно имею в виду. Тошка мог разоблачиться передо мной без всякого смущения, когда сетовал на нескладности своей жизни. Как приходилось ему лгать и обманывать, как давал взятки государственным паразитам, как чувствовал себя пропащим человеком, в свою уже очередь надувая это государство. Он не старался выглядеть лучше, полагая: друзья – на то и друзья, чтобы плакать в их жилетки, пиджаки и пуловеры. Тошка со мной как бы расслаблялся, отдыхая от самого себя и, может даже, от Наташи. И в этом была разница. Никита как раз наоборот. Ему просто до смерти было нужно, чтобы я, Алексей Львович Равенский, его друг Леха с большой буквы, верил в его предназначение. Для Ливадина его завод со всеми бетономешалками являлся средством для отличного благосостояния, чего Тошка и не скрывал: деньги-товар-деньги, и в мой карман, чем больше, тем лучше, а остальное все лирика. А Никита, давно увязший в своем порочном круге делового ада, до конца своих дней пытался меня уверить, что видит впереди великую цель и следует курсом на ее достижение. Ему важно было, чтобы именно я так думал. И мне тоже было важно, чтобы и Ника, в свою очередь, думал так обо мне. Не случайно именно он, Никита Пряничников назвал вашего покорного слугу и рассказчика Святым. Это был как бы выигранный мною раунд, хотя я стремился к совсем иному прозвищу. И латынь моя, и научная карьера с дальним прицелом тоже отчасти должны были говорить моему другу: «Посмотри, вот я какой!»

А с другой стороны, именно я и Ника открывались до конца. Хотя бы взять и Наташу. Никогда и ни за что на свете Тошка Ливадин не заговорил и нам бы не позволил обсуждать с ним Наташу. Это было его личное, и только его. И похожего, личного, существовало еще много, и нам с Никой не дозволялось туда проникать. Как будто в наших с Тошкой отношениях стоял пограничный столб с колючей проволокой на нем – дальше ни шагу, иначе расстрел. Здесь не было страшных тайн, просто на территорию не выдавали пропуска, ее хозяин не желал, чтобы по ней шлялись посторонние. А вот с Никой не было запретных территорий. Тут и начиналась тайна и игра. Ну-ка, угадай! Мы прятали друг от друга драгоценности своих душ, и выдавали компас, чтобы их найти. И сами очень хотели, чтобы драгоценности эти были найдены и после оценены и рассмотрены. Мы как будто стирали грань личного меж нами, чтобы в один прекрасный день эта грань исчезла совсем. И мы бы стали одно. Мы могли бы с ним с одинаковой вероятностью умереть один за другого, но могли и друг друга поубивать. По правилам все той же игры. И это очень важно, чтобы понять.

Я, само собой, не стал всего этого рассказывать Фиделю. Теперь ему, как моему новому другу, следовало вручить компас и карту, и если бы он захотел, он нашел бы ответы сам. Но сейчас инспектора интересовали иные вещи, из плоскости мирской. И здесь, как ни странно, я мог бы рассказать о Тошке гораздо больше, чем о моем покойном друге с большой буквы. Ничего удивительного. Как раз и получалось, что мне и Нике со всеми нашими взрослыми играми никогда не хватало времени обсуждать то, что называют «бытовыми» проблемами. Ведь, согласитесь, с любимой женщиной, которая еще не до конца ваша и еще загадка, вы тоже не станете говорить о квартальном балансе или о несправедливом расписании часов на кафедре, какие бы проблемы вас ни заедали. А вот Тоша Ливадин только об этом по преимуществу распространялся с друзьями. И мы покорно его слушали, это была как бы наша обязанность. И я в свою очередь жаловался Тошке на бестолковую студенческую лень, на жлоба-декана, на несправедливое соавторство моего учебника и так далее. Конечно, никаких темных Тошкиных дел я не знал и не могу сказать, были у него вообще таковые или нет. Наверное, были, потому что как же иначе выжить бизнесмену в наши дни и в нашей исковерканной рыночной экономикой стране. Не потому, что подобные откровения заняли бы лишнее место, как в случае с Никой. А потому, что как раз здесь и начиналась колючая проволока. Но кое-что поведать я все же мог.

Я не скажу: начнем с начала. Скорее, начнем с конца. Когда Ливадин стал тем, чем стал, и чем является по сей день. Очень успешным бизнесменом, не олигархом, разумеется, но очень крепким середняком, получающим удовольствие от жизни и капитала. Если бы не Наташа, его счастье вообще было бы полным. А может, наоборот, Тошка тогда сдох бы со скуки. Но я хочу сказать, смысл в том, что Антон Ливадин вообще никогда не ставил себе целей выше головы, не жаждал великой и могучей власти, не стремился в сановные кресла, не рвался спасать мир. Не в его характере вообще было куда-либо рваться. Он действовал в своем бизнесе «ползучим» способом. Зорко стерег свое и охотно прибирал к рукам бесхозные куски. Помаленьку-полегоньку. И так насобирал солидное положение, надежно пристроенные банковские счета, устойчиво растущий без авантюр промысел. Он не рисковал, но все равно пил шампанское. На таких, как Тошка, во многих странах, как на китах, стоит свободная торговля и частное предпринимательство. Ему бы родиться в Британской империи прошлого века, достойным столпом общественного порядка, процветания и буржуазной религиозной морали, этаким консерватором, сидящим на мешке с шерстью. Одним своим видом купец Ливадин вызывал доверие, ему можно было выдать банковский кредит под честное слово, и слово то стоило по крепости железа. Насколько я знал, у Тошки на сей день, помимо бетонного основания его состояния, еще имелся интерес в оптовой торговле стройматериалами, и в последнее время он участвовал деньгами в каких-то подрядах дорожно-ремонтных работ, выгодных чрезвычайно. Сам Ливадин говорил об этом, что вот он наконец «дорос», и еще вздыхал – спокойная жизнь его кончилась, потому что дальше начинались очень большие деньги. Он даже колебался (и сообщал об этом нам), влезать или не влезать, но все-таки влез, соблазн был велик слишком. Кажется, Наташа его в том поощряла. Может, ей тоже захотелось, чтобы муж ее штурмовал высоту, а может, ей тоже просто было скучно. Хотя в Наташе вполне прижились бы оба эти желания. Я, наверное, дал вам не слишком ясную картину совместной жизни ее и Ливадина, но один акцент надо поставить на место. Ташка и Тошка, как некогда их дразнили мы, прожили вместе довольно много лет, не скажу точно, слишком долго считать, что и какого года, но лет этих было больше десяти. Поэтому к Ливадиным в некоторой степени подходило выражение: «Муж и жена – одна сатана». Я знаю еще, что у Тошки имелось обыкновение рассказывать жене о собственных планах и текущих делах, а у Наташи имелось обыкновение слушать и даже давать советы, насколько я полагаю, довольно разумные.