Наледь

Дымовская Алла

Как выглядели бы общеупотребляемые понятия, если бы предстали перед нами во плоти? Что, если бы государство, закон, смерть и время явились в человеческом облике? Смогли бы мы понять друг друга? Может, да, может, нет! Но рано или поздно все кончилось бы катастрофой, которую человек невольно устроил бы посредством своих желаний и мыслей. В любом случае всех нас ждал бы непредсказуемый исход.

I

Яромир спрыгнул с подножки рейсового автобуса. К своей досаде и постороннему злорадству зрителей, прямо в маслянистую осеннюю грязь. По колено — не по колено, все же ботинки его потонули, набрали через край изгаженной мазутом жижи. С небес сыпал мелкий дождичек, в малороссийском простонародье именуемый неказистым словом «мыгычка». Яромир натянул по самые брови плотный брезентовый капюшон походного дождевика-ветерана. Из-под нависшего над глазами козырька огляделся уже украдкой по сторонам. Все было правильно. Рядом с обочиной, вкопанный криво, утвердился столб, а на нем табличка с указателем, проржавевшим от неухоженности. Указатель гласил:

«ГОРОД ДОРОГ — 5 КМ».

Сверху, на конусовидной оконечности столба, сидела полевая галка-побирушка, искала под крылом блох.

То-то пялился на него скуластый автобусный водила, немилосердно отравлявший воздух кабины презлостным перегаром, да и остальные пассажиры тоже глазели без стеснительности. Подумаешь, нашли невидаль! Как только сообщил о пункте своего назначения, тут же и вылупились. Бабки в платках, замшелые дедки, воняющие прелым потом толстые тетки, даже сопливые серолицые ребятишки. А шоферюга на прощание так осклабился, выставив на обозрение сизый, корявый строй железных зубов-зубищ, что Яромир почувствовал и легкую обиду. На себя бы посмотрел, перевозчик уездных душ, между прочим, живых, и вообще, граждан! Все нипочем. Постановление, вошедшее в силу первого января и уже получившее в народе прозвище «Новый год на сутках», железнозубого шофера явно не касалось. Эх, провинция! Затем и ехал. Яромир проводил нерадостным взором покинувший его автобус, теперь как бы утекавший в серебристо-мутную даль. Дальше предстояло, видимо, идти пешком пять километров.

Дорога, вопреки его ожиданиям, оказалась легкой. Хорошая грунтовка, ничуть даже не разбитая, наверное, путешествовали ею редко, но содержали в отменном состоянии. Вообще-то сие обстоятельство показалось Яромиру довольно странным. Коли в конце дороги живет-поживает городок, пусть и небольшой, должны же быть на безлюдной грунтовке хотя бы признаки движения, если не автотранспорт как таковой. Впрочем, не ему судить. Может, в город вел другой, сторонний путь, покороче и поудобнее, о котором Яромир не знал и оттого не воспользовался.

II

Полночи они играли в карты, в подкидного дурака и в «шестьдесят шесть», отвлекались изредка на обязательный обход и тут же снова садились за прерванное служебной необходимостью занятие. Хануман с неистребимым упорством передергивал на сдачах, инженер костерил его на чем свет стоит:

— Обезьян плешивый! Чертяка! Откуда туза взял? Тузы все вышли! Вот и вот! — переворачивал собственные взятки Яромир, демонстрируя наглядно надувательство. — Объявляю «червивый» марьяж! У-у, анафема!

— Плутовство есть основа гармонии игры, ибо устраняет ее вероятностную хаотичность, — равнодушно отозвался Хануман, держа, преловко, развернутые карты в пальцах левой ноги, а руками (лапами, лапищами — инженер не знал, как следует называть, вроде бы не зверь, но и не человек уж точно) производя отвлекающие пассы. — Тузов в колоде было пять, за это лишь держу ответ. С поличным смог Меня ты взять, но «обезьян» — такого слова нет.

— Все равно. Продул, — с удовлетворением отметил инженер, забирая последнюю взятку. — «Шестьдесят шесть»! Может, и больше.

Хануман безропотно сгреб со стола пластиковые свеженькие еще карты, принялся тасовать с выкрутасами, высоко пуская веером разноцветную колоду.