Триста тысяч франков, которые мне обещал Жирарден

Доде Альфонс

Не случалось ли вам выйти из дому с легким сердцем и, беспечной походкой побродив часа два по Парижу, вернуться домой подавленным, охваченным какой‑то беспричинной тревогой, неизъяснимой грустью? Вы спрашиваете себя: «Что со мной такое?..» Но сколько бы вы ни ломали себе голову, объяснения так и не найти. Все как будто сошло удачно, на улице сухо, пригревает солнышко, а, между тем, вы ощущаете в сердце какую‑то болезненную тоску, словно вам довелось пережить что‑то тяжелое.

Суть в том, что в огромном Париже, где люди в толпе чувствуют себя свободными и их не стесняют посторонние взгляды, вы не можете сделать шагу, чтобы не натолкнуться на какое‑нибудь безысходное горе, которое забрызгает вас и оставит по себе неизгладимый след. Я имею в виду не только горести, о которых мы знаем, к которым не безучастны, — горести наших друзей; это ведь немножко наши собственные горести, и сердце наше, когда мы встречаемся с ними, сжимается, словно от угрызений совести; я говорю даже не о несчастьях людей нам чужих; мы слушаем о них лишь краем уха, и все же это нас расстраивает. Я имею в виду бедствия, совершенно нас не затрагивающие, лишь на миг мелькнувшие перед нами в спешке и движении, среди уличной сутолоки.

Это обрывки разговоров, перебиваемые стуком колес, людские заботы, ко всему слепые и глухие, которые говорят сами с собой, но во весь голос, — это поникшие плечи, безумные жесты, горящие лихорадочным блеском глаза, бледные, распухшие от слез лица, черный креп свежего траура… Затем еще мелочи, подхваченные нами на лету, едва замеченные. Потертый, тщательно вычищенный, старающийся не бросаться в глаза воротник, безголосая шарманка, вертящаяся впустую где‑нибудь в подворотне; бархотка на шее горбуньи, аккуратным бантиком беспощадно подчеркивающая изуродованные плечи…

Все эти картины чужого горя быстро улетучиваются из памяти, и вы забываете их тут же, на ходу, но они задели вас

своей печалью, ваша одежда пропиталась тоской, которую они за собой влачат, и к концу дня вы чувствуете, что они всколыхнули всю жалость и сострадание, таившиеся на дне вашей души, ибо вы, сами того не сознавая, где‑нибудь на перекрестке улиц или у порога дома зацепились за невидимую нить, которая связывает воедино все человеческие горести и, задетая в одном месте, вздрагивает вся от начала до конца.