Это моя война, моя Франция, моя боль. Перекрестки истории

Дрюон Морис

Морис Дрюон — один из самых знаменитых французских писателей — никогда не запирался в башню из слоновой кости, не был писателем-отшельником. Всю свою долгую жизнь он был окружен столпами искусства, политики и просто неравнодушными людьми. Вместе с ними он искал пути в будущее.

Он видел войну, разбивающую романтические мечты, и понял, что многие носят внутри себя чудовище, которому нельзя давать пищу. Он наблюдал за своим временем не только с восторгом, но и с тревогой.

От Мориса Дрюона, подарившего нам сагу «Пр

о

клятые короли».

Книга первая

Весна бедствий

I

Май 1940 года

Пять звездочек на рукавах, крошечные ухоженные белые ручки, которые он охотно поглаживал, такие же маленькие ножки в блестящих зашнурованных ботиночках, короткие седоватые усы, перечеркивающие правильное, но невыразительное лицо, — верховный главнокомандующий ровным, спокойным голосом читал превосходную лекцию Военной школы на тему «Как можно за шесть дней проиграть сражение, которое готовили восемь месяцев».

За высокими окнами ротонды, выходившими в сады набережной Орсе,

[1]

 почти вровень с землей двигались какие-то странные, похожие на облака тени. Из-за них временами омрачался майский свет на обшитых позументом шторах, на потолочной лепнине, на письменном столе в стиле Людовика XV, о который вот уже девяносто лет опирались все министры иностранных дел, и на разложенной на подставке большой карте, перед которой главнокомандующий Гамелен словно ходатайствовал о неведомой доселе награде — медали «За безупречную, но незадачливую службу».

Эту карту севера Франции пересекали большие черные стрелы, направленные на юго-запад, где линия фронта выписывала под Седаном огромный котел.

Человек двадцать, частью в темной штатской одежде, частью в мундирах, слушают стоя, в молчании. В первом ряду — британский премьер-министр, всего две недели как заступивший на свой пост: массивный, немного наклонивший голову с бизоньей холкой; несмотря на одутловатость черт, они вырезаны энергично, взгляд напряжен.

Черчилль недоумевает, что случилось с французами, не понимает, откуда это смятение на окружающих его лицах. Точно так же не понимал он и безумную тревогу, сквозившую в голосе председателя Совета Поля Рейно, когда тот накануне разбудил его в семь часов утра телефонным звонком. «Мы побеждены, мы проиграли битву», — сказал Рейно. И они договорились срочно созвать Высший военный совет, который сейчас и проходит. После полудня Черчилль сел на «Фламинго» — гражданский транспортный самолет без всякого вооружения. Главу британского правительства сопровождали только два генерала, сэр Джон Дилл и лорд Исмей, а еще простой инспектор Скотленд-Ярда в качестве телохранителя.

II

Монлери

А я, что в это время делал я? Кружил на месте, в прямом смысле слова, на автодроме в Монлери. Там собрали всех аспирантов моторизованной кавалерии последних выпусков Сомюра и Монтобана в подразделение, названное Центром организации бронеавтомобилей и мотоциклов. Слово «организация» тут явно было неуместным.

В этой странной войне войска не несли больших потерь. Так что сотни молодых офицеров в своем первом чине ожидали тут назначения в воюющие части, которые и не думали воевать. Мы были расквартированы в соседних деревнях Лина и Маркусси и осваивали новые модели бронеавтомобилей, вышедшие с наших оружейных заводов. Но не требовалось ста часов езды по плоскому треку, чтобы научиться ими пользоваться. Упражнения в стрельбе были редкими; необходимо было беречь боеприпасы, даже холостые.

О том, чтобы упражняться на мотоцикле, и речи не было; командиры взводов, которыми нам предстояло стать, передвигались только в его неудобной коляске.

Прибыв в самом начале мая, первые десять дней я ужасно скучал. Пока мы располагались вблизи Парижа, придирчивое начальство предоставляло увольнения крайне скупо.

Я снял комнату в городе, рядом со старой мрачной башней, отмечавшей при одном из первых Капетингов, девять веков назад, границу Французского королевства. Иногда ко мне приезжала жена, когда работа на радио ей позволяла. В свои пустые вечера я продолжал написание «Мегарея». Но чему теперь послужит эта пьеса?

III

Адская ночь

Если я отмечаю столько подробностей, то потому, что они горько врезались в мою память. Но также и потому, что из памяти страны кампания 1940 года постепенно стирается. О ней напоминают все реже и реже, давая лишь несколько черно-белых кадров из киноархива новостей, и все сводится, абстрактно, к самому большому поражению, которое потерпели наши войска за свою тысячелетнюю историю.

Раз уж я привожу свидетельства, то должен рассказать, как мне видится оттуда, где я сейчас нахожусь, Франция, за несколько дней потерявшая свой ранг первой державы.

Моя колонна двинулась в путь 11 июня, в половине десятого вечера. В конце весны небо еще ясное. Достигнув дороги на Орлеан, я оказался перед самой невероятной сутолокой, какую только можно себе вообразить. Один за другим следовали перегруженные багажом автомобили, часто с матрацами на крыше, набитые крестьянами фуражные повозки, которые тащили тяжелые мохноногие першероны, кто-то вез бабушку в ручной тележке, кто-то толкал рукой велосипед. Недавно я описал этот исход как «серую от пыли огромную веревку, сплетенную, скрученную воедино из всех людских невзгод, которая тянулась и днем и ночью, иногда перемежаясь на перекрестках внезапными узлами, столь большими, что впору было задуматься, как это им удавалось протиснуться меж домами».

Переезжали психиатрические лечебницы со своими пациентами, пожарные машины и катафалки. Не менее захватывающим зрелищем была длинная череда темных лимузинов дипломатического корпуса с флажком на крыле; ее возглавляла из уважения к протокольному порядку машина Апостольского нунция, монсеньора Валерио Валери. Все это двигалось со скоростью пешехода, с остановками, столкновениями и медленным возобновлением хода при слабом свете закрашенных синим фар, чтобы оставаться незаметными, как считалось, для вражеских самолетов. А они не атаковали эти жалкие толпы отнюдь не из гуманности, а всего лишь потому, что были заняты дезорганизацией войск; но пулеметные обстрелы все-таки случались, оставляя на дорогах прошитые пулями детские коляски.

Для того чтобы вклиниться со своей колонной в это месиво, я видел только одну возможность: спешиться и расчистить дорогу. Что я и сделал, прижав свисток к губам. Стал жестоко отправлять машины прямо в поля. Некоторые переворачивались в канавах. Велика важность — штатские! Мне надо было проехать. У меня было задание, не слишком славное, конечно, но все же задание.

IV

Жизнь в замке

Все во Франции происходит в замках. Там рождаются выдающиеся люди, определяются судьбы, пишут свои шедевры писатели, скользит по коридорам тайная любовь; там же размещаются штабы, подписываются договоры. Революции их сжигают, буржуазия реставрирует и уродует. Во всяком случае, они свидетельствуют о посредственности былых времен. Естественно, через них проходят и наши бедствия.

Тем утром, 13 июня, когда я проснулся в сене напротив Божанси, находящийся в ста километрах к западу от него город Тур служил временной, очень временной столицей Франции. Правительство эвакуировалось туда двумя днями ранее, и высшие власти республики были временно размещены в окрестных замках: кто в ренессансном, с оконными средниками, кто в солидном, стиля Людовика XIII, или в классическом, Людовика XIV, кто в элегантном, XVIII века. Все окна выходили в сады на французский лад, с бордюрами из самшита, с водоемами или псарнями.

Удрученный президент Альбер Лебрен поместился со всей своей свитой, гражданской и военной, в замке Канже на высоких берегах Шера. Первоначально средневековый, перестроенный в эпоху Возрождения, а потом, увы, при Наполеоне III, он был довольно унылым жилищем, где среди газонов возвышалась одинокая магнолия. Председателю сената, Жюлю Жане, достался замок Плен; Эдуару Эррио, председателю палаты депутатов, — замок Монконтур; маршалу Петену — замок Нитре. Замок Верец был предоставлен министру внутренних дел Жоржу Манделю; но последний, быстро проинспектировав места, вернулся в турскую префектуру, изгнав префекта из его покоев.

Что касается председателя Совета Поля Рейно, то он тем утром, в одной пижаме, находился в комнате замка Шиссэ вместе с начальником своего секретариата Домиником Леком, в таком же одеянии. Оба ползали на четвереньках по разложенной на ковре большой карте Франции, ища наиболее быстрый и свободный путь в Бордо.

Календарь последних недель был календарем трагедии.

V

Луара без боя

Удивительным в этом великом, беспорядочном бегстве было то, что связь работала почти исправно. Связные, младшие офицеры или унтер-офицеры, как-то выкручивались, чтобы найти на местности разрозненные отряды и передать им приказ командования, которое само находилось в движении.

Так я узнал, что мое подразделение гусеничных тележек приписано в качестве «резервного элемента» к тактической группировке Сен-Ломе, базировавшейся где-то между Анжером и Нантом.

Кто такой был Сен-Ломе? Полковник, которому поручили собрать все, что пересекло Луару, начиная с Орлеана. Этому человеку достался фронт примерно в четыреста километров.

Во всех войсках бродила надежда, мечта, выраженная одной фразой: битва при Луаре. Мы окопаемся на реке, заградим все пункты перехода, будем вести наблюдение за берегами, выстроим непрерывную линию огня. Луара станет нашей Марной. Мы до конца хранили иллюзии.

Мне предстояло искать постоя близ Шенонсо, в Блере-сюр-ле-Шер. Очаровательное местечко, красивый берег. Я позволил своим людям искупаться. Картина былых времен: все эти голые и белые солдаты, играя и брызгаясь плещущиеся в воде средь солнечных бликов.

Книга вторая

Бордоские сумерки

I

Скорбная столица

Немногие приморские города могут сравниться с Бордо по красоте и богатству. И ни один, кроме Венеции, его не превосходит, к тому же в Венеции меньше античных древностей.

Бордо был римским городом, притом блестящим. Соседние с ним земли уже тогда засадили виноградной лозой, происходившей из Эпира, и виноградники процветали. Его школы, его ораторы были знамениты. У него был даже свой поэт: Аузон — грамматист, воспитатель императорских детей, префект Галлии, то есть премьер-министр всей Западной и Центральной Европы.

Потом Бордо долго был английским или, скорее, французским украшением британской короны и пришелся ей так кстати, что она до сих пор испытывает по нему ностальгию.

Вернувшись под власть короля Франции, Бордо ревниво оберегал свои вольности и привилегии. Во времена Фронды это была наиболее мятежная из наших провинциальных столиц, дело дошло до того, что Мазарини пришлось явиться сюда с королевой-регентшей и маленьким Людовиком XIV во главе настоящей армии, чтобы потоптаться какое-то время у городских ворот и в итоге сесть за стол переговоров.

Названия всех окрестных городов и местечек — Кутра, Либурн, Вейрак, Монсеррат, Кадийяк, Лормон — напоминают об оборонительных укреплениях, о битвах и осадах, которые надо было дать, снять или выдержать, чтобы взять или освободить Бордо, принудить или задобрить.

II

16 июня

16 июня — быть может, худший, во всяком случае, самый позорный день во всей французской истории, — стоит того, чтобы пересказать его час за часом и почти минута за минутой. Часовой механизм несчастья впечатляет.

[7]

В шесть часов утра председатели обеих ассамблей Эррио и Жанне были вызваны Полем Рейно, который попросил их дать благоприятное мнение о передаче государственной власти в Северную Африку. Затем председатель Совета принял посла Великобритании сэра Дональда Кэмпбелла, которого сопровождал генерал Спирс, специалист по французским делам (фигура сомнительная и спорная). Однако Спирс был личным другом Черчилля и действовал как его неофициальный посланник.

Вот сообщение, которое они передали: английское правительство, несмотря на свои предыдущие обязательства, позволит французскому правительству осведомиться об условиях перемирия, с оговоркой, что французский флот будет предварительно направлен в британские порты.

В одиннадцать часов краткое заседание совета правительства позволило председателям нижней палаты и сената одобрить передачу власти за пределы метрополии.

Немедленно после этого открывается заседание Совета министров, где оглашен ответ президента Рузвельта на призыв о помощи, с которым Рейно обратился к нему накануне. Послание сердечное, но не содержащее никаких военных обязательств со стороны Соединенных Штатов.

III

Блуждания

Я уже не помню, где услышал требование о прекращении огня. Во всяком случае, мы были еще на Луаре. В памяти всплывают названия: Шалон, Куршан… Знаю лишь, что 19 июня получил приказ «держать» гавань Энгранд и восемь километров реки выше по течению.

Самой большой трудностью было распределить огневые точки таким образом, чтобы мои сорок машин, спрятанные на островах или в излучинах реки, не стреляли по своим.

Я «держал» гавань целый день, тем более крепко, что на другом берегу ничего не появилось. Вечером от полковника де Сен-Ломе пришло распоряжение оставить позиции.

Я никогда и близко не подходил к этому Сен-Ломе, для которого был всего лишь «резервным элементом». Он так и останется для меня мифом. Зато довольно хорошо узнал другого старшего офицера, в чье распоряжение был передан, — подполковника дʼАрода. А вот этот заслуживает портретной характеристики.

Он был высок, не меньше ста восьмидесяти пяти, и казался еще выше из-за того, что держался совершенно прямо. Его лицо, обезображенное шрамом и несколькими вмятинами в результате падений с лошади, удивляло крайней бледностью, на которую не влияли ни солнце, ни перемена погоды. ДʼАрод никогда не торопился. Он был Бесстрашным.

IV

«Лакомый каплун» и «Массилия»

В перенаселенный Бордо продовольствие больше не поступало. Опустошенные магазины объявляли: «Нет мяса… Нет хлеба… Нет бензина… Ничего нет».

Элита, люди известные и богатые, могли тем не менее достаточно вкусно поесть в ресторане «Лакомый каплун» на улице Монтескье. Заведение было знаменито не только своей кухней, но и удивительным декором в стиле рокайль большого зала, где наиболее востребованные столики прятались в искусственных гротах из разноцветных ракушек.

Здесь в часы трапезы оказывалась добрая часть приехавших в Бордо политиков. Сюда приходили за новостями, обменивались информацией, подлинной или ложной, тут циркулировали слухи, затевались махинации.

17 июня Жорж Мандель, со вчерашнего дня переставший быть министром, обедал там в обществе своей любовницы, пышнотелой Беатрис Бретти, пайщицы «Комеди Франсез», когда перед ним предстали два жандармских офицера и попросили следовать за ними. По-прежнему бесстрастный Мандель встал, сказал своей спутнице: «Я вынужден вас покинуть. Оставляю вам заботу оплатить счет», — поклонился послу Англии, который сидел за соседним столиком, и вышел вместе с жандармами.

Зачем его схватили? Еще один удар Алибера, начальника секретариата маршала, которого последний сделал заместителем статс-секретаря. Какой-то журналист рассказал Алиберу, что Мандель, при соучастии генерала колониальных войск, которого также арестовали, велел закупать оружие и готовил заговор. Против кого? Против маршала, конечно. Генералу Лафону, все такому же усердному, но по-прежнему столь же ограниченному, был выдан ордер на арест подозрительных лиц за «действия, противные общественному порядку».

V

Конец партии

Вивонн — большое селение в двадцати километрах к югу от Пуатье, примечательное, пожалуй, только тем, что именно здесь Равальяку,

[9]

родившемуся в этих краях, было видение, будто ему предстоит убить короля. Но в первую очередь это место, где пересекаются два важных пути: национальная дорога Пуатье — Ангулем и департаментская, соединяющая Монлюсон с Лузиньяном.

Перемещение наших спешно отступающих войск было так хорошо налажено, что, когда 21 июня в середине дня, двигаясь из Сен-Мексена, я прибыл к Вивонну, сюда стекались части со всех четырех сторон, и перекресток оказался намертво заблокирован.

Такое скопление транспорта — настоящий подарок для вражеской авиации. Вынужденный ждать, когда дорога освободится, я выстроил свои машины вдоль обочины и тут заметил в небе прочерченный самолетом-разведчиком большой круг белого дыма. Очевидно, это был ориентир, указывающий на это военное месиво. Через несколько мгновений послышалось тяжелое гудение. Я приказал своим людям покинуть машины, а сам, прыгнув в канаву, прижался к откосу.

Первая волна самолетов пролетела над нами на небольшой высоте. Я увидел, как из их брюха посыпались бомбы. Земля дрогнула подо мной. Еще до того как летчики смогли нас обнаружить, нас накрыло второй волной. На этот раз меня чуть было не разрезало пулеметной очередью. Пули прошли справа, всего в нескольких сантиметрах, поднимаясь от ног к голове и пробивая землю с довольно неприятным свистом.

Когда тревога миновала, я увидел на расстоянии нескольких метров мертвого солдата из неизвестной части; из его бедра, развороченного взрывом бомбы, торчали желтый жир и окровавленное мясо.