Красный падаван

Дубчек Виктор Петрович

Избитый флагман Имперского флота, девятнадцатикилометровый "Палач" проваливается в пространстве и времени, выходя на орбиту третьей планеты в небольшой и не особенно интересной звёздной системе. А внизу, на планете — 22 июня 1941 года…

Альтернативная история: Сталин против Вейдера. Или за. Или вместо…

Задумана трилогия, первая книга закончена; финальные главы пока не выкладываются по настоянию потенциального издателя.

Автор обложки - товарищ Сэй Алек

Красный падаван

Часть I. Скучная планета

Глава 1. "Золотое" попадание

Таусу было страшно, очень страшно.

Каждый шаг давался с трудом, как будто генераторы искусственной гравитации снова сошли с ума и пытались размазать молодого офицера по палубному металлу.

Но дело было, конечно, не в гравитации: в своём нынешнем состоянии линкор едва мог поддерживать четверть от штатной. На некоторых палубах аварийные команды всё ещё работали в скафандрах с магнитными держателями. Кое-где продолжались пожары, хотя гореть, казалось, было уже нечему, а противопожарные системы давно выработали все патроны с инертным газом. Часть отсеков вовсе потеряла герметичность, и закрыть их было невозможно даже щитами, потому что щиты тоже были выбиты, практически полностью, но, к счастью, крупных метеоритов или мусора пока не попадалось.

Алустиловые элементы набора в основном выдержали и подрывы на гравитационных минах, и последующие столкновения, но многие плиты внешнего корпуса деформировались и разошлись на стыках. Почти две трети силовых установок корабля были либо разрушены, либо автоматически выведены в холостой режим — от греха подальше. Система электроснабжения пострадала, кажется, ещё сильнее, и в провонявших кислой пластиковой гарью коридорах то и дело гасло штатное освещение.

Линкор почти утратил управляемость и после выхода из гипера мог лишь судорожно подрабатывать планетарными двигателями, стабилизируя положение в пространстве. Основной ангар, некогда способный без особого напряжения вместить даже Имперский дредноут, теперь представлял собою перепаханное металлическое поле, засыпанное обломками техники и радиоактивной графитовой пылью; три сотни истребителей, бомбардировщиков, транспортников — всё в кашу. О нижних вспомогательных ангарах и думать не хотелось.

Глава 2. Пропала суббота

Войны ждали, к войне готовились. Лихорадочно перестраивалась промышленность и логистика, запасались боеприпасы и горючее, одна за другой шли в войска директивы. В войсках к директивам относились… по-разному. Все понимали неизбежность Большой Войны, но мало кто не надеялся — обойдётся, небось, нешто.

Колкий страх, нетерпение, деловитое движение огромных масс людей. Суета — успеть бы, только бы успеть; хотя к Большой Войне успеть невозможно.

Кто-то возводил укрепрайоны, кто-то отрабатывал фигуры высшего пилотажа и боевое взаимодействие, кто-то тщательно взрыхлял контрольные полосы. Кто-то, — как Павлов, — скатывался во всё более мрачный и бессмысленный запой, нелепо волочился за балеринами, заслонялся от страха всё более бравурными и лживыми докладами наверх.

Наверху ждали тоже.

Невысокий, немолодой уже человек на самом верху, — выше солнышка, — спокойно и сосредоточенно напрягал все свои силы и все силы своей страны, чтобы спасти страну, чтобы спасти нечто большее, чем страна. За человеком стояла великая правда — а правда есть сила; но сил всё равно не хватало.

Глава 3. Заземление

Гуманоид привыкает ко всему.

Вчера ты боишься каждого встречного. Красномордый адмирал Криф орёт на тебя, надменный командор Пьет гоняет по палубам с дурацкими поручениями, даже собственные товарищи по кубрику, такие же лейтенанты, подкладывают в твою койку вонючих фондорских гипножаб и мочатся в казённый скафандр.

Потом выясняется, что бояться надо гораздо меньшего количества людей, потому что почти все твои обидчики вдруг, — пфф! — украшают вакуум, погребены под завалами алустила, сложены штабелями в корабельных банях, в лучшем случае — купаются в цистернах с противной сладковатой бактой.

А потом ты вдруг превращаешься в капитана сильнейшего Имперского линкора, и тебе не нужно бояться ни адмирала Крифа, — потому что Криф казнён, — ни даже хозяина этого самого корабля, Лорда Вейдера. Потому что борьба за живучесть, пожаробезопасность и герметичность, восстановление планетарных приводов и хотя бы одного генератора щитов, руководство аварийными командами, анализ повреждений и оставшихся ресурсов — всё это не оставляет времени на глупые страхи.

Таус думал, что сразу после аудиенции Вейдер удалится в свою каюту, отдыхать, медитировать, искать пути в Силе — что там положено делать джедаям. Но нет, Владыка ситх всё время был рядом, его приказания всякий раз оказывались точны, а советы — полезны; да и техники становились гораздо покладистее, когда за спиной Тауса вырастала высокая фигура в чёрном плаще.

Часть II. Заземление

Глава 4. Первое правило Кирхгофа

Старкиллер молча страдал, отвернувшись к стене и уткнувшись лбом в твёрдый холодный пластик койки. Действие веществ, которыми его напичкали сразу после неудачной попытки проникнуть в крепость местных неправильных ситхов, понемногу заканчивалось. В голове прояснялось, тошнить уже не тянуло. Но унижение-то никуда не делось.

Унижение было чудовищное.

Старкиллер не был ни мыслителем, ни визионером, не обладал сколь-нибудь достаточным для глубоких онтологических выводов жизненным опытом. Он был убийцей, очень хорошим убийцей. Может быть, одним из лучших, и твёрдо собирался стать лучшим. Он чувствовал, — он всегда чувствовал, — угрозу и устранял её. Под угрозой, — в широком смысле, — понимался источник любого нежелательного возмущения в Силе, потому что единственным носителем Силы в Галактике должен был быть его господин, Лорд Вейдер. Может быть, ещё Император Палпатин, но тут юноша не был так уж уверен — Императора он не знал и обязан ему не был ничем. А Вейдер… Вейдер заменил ему родителей. Он спас Старкиллера, когда тот ещё не носил своего грозного имени, от нападения подлых мятежников. Он воспитывал его, учил сражаться и владеть Силой. Вейдер, рискуя собственным положением и, вероятно, жизнью, берёг его от шпионов Императора, укрывая сперва на отдалённых планетах и лунах, наконец, на величайшем боевом корабле в истории, — возможно, более мощном, чем легендарный "Вилн", — собственном флагмане — "Палаче". Это был немалый риск: сеть агентов Императора раскинулась по всей Галактике, никто не мог чувствовать себя в безопасности даже в глубоких трюмах ещё не достроенного линкора.

Гигантский корабль возводили на орбите — такой монстр никогда не познает поверхности, ему не суждено отдать свою посадочную ногу. Обитаемый объём был собран и введён в режим ограниченного функционирования задолго до завершения работ над боевым, и в глубине алустиловых лабиринтов одинокий юноша проводил жизнь в жестоких тренировочных схватках с дроидами, просмотре учебных голокронов, бесконечных боевых медитациях. Развлечения не были доступны ему, да и не были интересны: жизнь ситха слишком коротка, чтобы тратить её на развлечения… любая жизнь слишком коротка.

"Тень" тряхнуло. Старкиллер поморщился и снова растёр запястья. Изуродованная ожогами световых мечей кожа почти не чувствовала боли, но суставы слишком долго остававшихся в кандалах рук чувствовали каждую воздушную яму. Подъём затянулся: в атмосфере скорость даже самых мощных космических кораблей была ограничена. Лорд Вейдер, который редко упускал возможность попрактиковаться в пилотировании, отобрал штурвал у лейтенанта Эклипс.

Глава 5. Второе правило Кирхгофа

— Час назад Владыка Сталин известил меня о начале боевых действий. От лица Империи я заключил союз с Державой СССР. Империя будет верна союзническому долгу.

— Корабль серьёзно повреждён, мой Лорд. Мы не можем…

— "Палачу" не придётся вести войну в пространстве, капитан. У противодействующих сторон нет ни спутниковой группировки, ни эффективных зенитных сил.

Капитан Игнази пытался понять намерения Вейдера.

— Мой Лорд, у нас практически нет боеготовой палубной техники, а в десантных легионах осталось менее трёх тысяч бойцов.

Глава 6. Третье правило Кирхгофа

23 июня, когда стало ясно, что демократичный стиль руководства, столь свойственный И.В. Сталину, решительно не годится для твёрдо намеренной выиграть войну державы, была создана Ставка Главного Командования. Потом её переименуют сперва в Ставку Верховного Командования, затем в Ставку Верховного Главнокомандования. Но цель её существования останется прежней: сосредоточить руководство страной в руках одного военного, политического и гражданского лидера.

Этой же цели было подчинено образование Государственного Комитета Обороны, когда Берия собрал представителей высшего руководства страны и при их поддержке практически вынудил Сталина возглавить новую структуру. Объявили, что ГКО создан для централизации власти; в действительности же было необходимо забрать армию из рук растерявшихся генералов. Конечно, растерялись не все. Но многие: фронт рушился, начинался "великий драп". Советскую армию любой ценой было необходимо удержать от превращения в блеющее стадо поляков, французов и англичан. Кроме Иосифа Виссарионовича сделать это было некому.

Сталин всю жизнь избегал власти ради власти, чурался атрибутов личного могущества и брезговал рангами. Искренно полагая "ранги" забавой для обезьян, он знал, что человек разумный должен цениться лишь за способности. Потому и работали при нём социальные лифты: Вейдер мог назначить капитаном космического корабля двадцатичетырёхлетнего сопляка; Сталин — сделать наркомом едва разменявшего четвёртый десяток… тоже, в общем-то, не старца. Конечно, совсем не считаться с авторитетом тех или иных лиц было нельзя: лишь потому хотя бы, что он всё же обычно бывал обусловлен прежними их заслугами и достижениями.

Но сейчас в мире не было высшего авторитета, чем авторитет самого Сталина. Он был прав. Сила его и его авторитет проистекали из этой великой правоты.

Может быть, на всякую умную силу сыщется предостаточно трусости, дури, предательства и просто разгильдяйства. Что бы ни говорили и ни писали потом, летом 1941 именно генералитет убеждал Сталина в отсутствии военной угрозы со стороны Германии. Мол, до завершения войны на Западе Гитлер нападать не рискнёт.

Часть III. Второй фронт

Глава 7. Супостат

— Фюрер, фюрер, фюрер, фюрер! Что бы вы делали без своего дорогого фюрера? Ничего! Ничего! Вы ни черта не можете без своего дорогого фюрера, — бормотал дорогой фюрер, ползая по карте с остро отточенным карандашом в руке. К сорок первому году зрение у Гитлера уже заметно ухудшилось, и аккуратные стрелочки на карте приходилось рассматривать почти в упор. Кроме того, рассматривать стрелочки было очень приятно — наступление на Востоке развивалось крайне успешно.

Кроме войск НКВД, оказавших организованное, ожесточённое, но, к счастью, совершенно недостаточное сопротивление, в ключевой сухопутной фазе войны Вермахту не мог противостоять никто. Азиатские большевистские орды бежали от доблестных германских воинов, поджав хвост, бросая оружие и припасы, возвращаясь в свои бесконечные голодные степи. Редкие отчаянные контрудары красных с лёгкостью парировались, коммуникации рассекались, танковые клинья вышибали русских из их полуготовых укреплений, пехотные дивизии занимали жалкие серые городки. Очагов сопротивления на направлениях главных ударов практически не осталось.

Гитлер резким недовольным движением откинул со лба чёлку, постучал тыльным торцом карандаша по карте в районе Бреста. Адъютанты переглянулись, фон Белов расправил узкие плечи.

Прусский аристократ, потомственный вояка, полковник авиации Николаус фон Белов не был восторженным юнцом из Гитлерюгенд. В своё время ему довелось проходить стажировку в России, в лётной школе под Липецком, и бескрайняя восточная страна совсем не показалась ему колоссом на глиняных ногах. В отличие от многих сослуживцев ему не нравились настроения в духе, — как это говорят у русских, — "закинем шапкой за воротник". Разумеется, он никогда не стал бы высказывать подобных опасений вслух.

Впрочем, его знакомство с Россией состоялось давно, ещё во времена Веймарской республики. Русские строили лётные школы, и Германия, по условиям Версальского договора лишённая права на развитие авиации, была вынуждена обучать своих пилотов в других странах. Теперь и немцы совсем не те, и большевики, по всей очевидности, поистратились. Наступление на Востоке развивается настолько успешно, что сомнений в победе Рейха уже нет. Белоруссия — ключ к воротам России, а из всех очагов сопротивления там чуть тлеет только Брест.

Глава 8. Такая работа

Сняли его прямо с трапа самолёта, как говорится, под белы рученьки.

Сифоров уже знал, что в начале июля будет призван в РККА. О фронте, конечно, и речи быть не могло: учёные такого калибра — не снаряды, ими по фронтам не разбрасываются. Нет, ему предстояло заниматься примерно тем же, чем и сейчас — преподавать. Только вместо созданной и возглавляемой им кафедры радиоприёмных устройств родного Ленинградского электротеха маячила впереди должность преподавателя Военно-Воздушной инженерной академии Красной Армии. И погоны. Сперва рядового. Потом, допустим, инженер-полковника. Со временем.

Время работало на Сифорова. Время всегда работает на тех, кто не тратит его даром.

А карьера есть функция от времени. Если не вмешаются обстоятельства в васильковых фуражках.

Ехали уже довольно долго. Владимир Иванович наклонился вперёд и с интересом поглядел в окно эмки. Тёмная, — с началом войны ввели светомаскировку, — столица не особенно впечатляла. В провалах притихших улиц мерцали звёзды.

Глава 9. Из жизни отдыхающих

На пригорочке лежалось.

Небо, до которого Коля так и не долетел, светило прямо в глаза беззаботной синевой. Где-то там, высоко за редкими облаками висел огромный межзвёздный корабль пришельцев. Пониже болтались немецкие самолёты, вроде тех, что сбили их аппаратик. Но до этой опушки они уже не добирались, предпочитая обшаривать воздух над болотом, и теперь можно было отдохнуть хоть немного.

От удара Коля сознания не потерял, приземление вообще показалось ему довольно мягким. Ну, по сравнению с ожидаемым. Он сплюнул кровь. В кабине сделалось темно, верхнее освещение не работало. Треснутое лобовое стекло снаружи было заляпано грязью и клочьями травы. Коля дёрнулся было из сиденья, но его туловище удерживали как будто невидимые широкие ремни.

Он осторожно выпутался. Пол кабины накренился, и Половинкин вынужден был стоять скособочась, с опаской. Он поднял свой мешок, но тут же опомнился и повернулся налево, к пилоту.

Той досталось сильнее, нижнюю половину красивого лица заливала кровь, тёмно-синяя форма растрепалась, фуражки не было вовсе. Когда Коля подковылял ближе, девушка что-то пробормотала и раскрыла глаза. Глаза были, как у побитой собаки.

Часть IV. Небо цвета мяса

Глава 10. Земля, до востребования

— Из их показаний также следует, что прямой приказ командования о приведении вверенного ему округа в состояние боевой готовности был проигнорирован, что вкупе с вышеизложенным привело к невозможности наших войск приступить к выполнению предвоенного плана противодействия агрессии на западной границе. Таким образом, теперь уже можно прямо утверждать, что генерал армии Павлов Дмитрий Григорьевич с возложенными на него обязанностями не справился. У меня всё.

Народный комиссар обороны Семён Константинович Тимошенко был не очень-то говорлив, но дело своё знал туго. Не в том смысле, что обладал великим полководческим талантом, даром предвидения или какой-то особенно убедительной харизмой. Не обладал. Зато он был по-крестьянски дотошен, требователен к себе и подчинённым, склонен принимать во внимание самые иногда мельчайшие детали происходящего. Разобравшись в той или иной возникшей перед ним проблеме, он обычно держался за своё суждение до упора.

Вот и сейчас Тимошенко, очевидно, составил мнение накрепко. Это могло бы показаться поспешностью, но таковой не являлось: теперь в колоде Советского командования появился новый, очень серьёзный козырь.

С картами в РККА всегда было сложно. Это в Европе хорошо: любого пастуха спроси — он тебе подробно обскажет обстановку в паре-тройке соседних карликовых королевств. Века бесконтрольного размножения и бессмысленных войн — в очередной раз исчерпав собственную землю, в очередной раз шла Европа завоевывать жизненное пространство на Востоке. А у нас не то: плотность населения ниже чем в пустыне Сахаре. И холодно, хлебушек родится плохо — землю приходится пахать втрое усерднее, некогда зарисовывать. Придёт Европа, заплутает на русских дорогах, попробует русской стали — да в русскую землю и поляжет. Так и живём, спасая друг друга: народ свою землю, земля — свой народ.

Для народа, чья территория имеет склонность превращаться в крепость, точная картография обладает ценностью довольно относительной. Конечно, настойчивый супостат в любых казематах сумеет разобраться, но всё же лучше, чтоб разбирался подольше. Потому до войны, — а живём мы, как известно, всегда в одном из двух состояний: до войны и в процессе войны, — Советские карты врали. Врали искренно, самозабвенно, как завещал товарищ Сусанин. Иногда в печать одновременно выпускалось по пять различных вариантов карты одной и той же местности — и все лживые.

Глава 11. Карусели над городом

— Мой фюрер, я убеждён в необходимости немедленной эвакуации. Сомнений в искусственной природе объекта нет, и мы не имеем технической возможности парировать возможные агрессивные действия.

Гитлер раздражённо пригладил волосы ладонями.

— Что говорят ракетчики?

— Мы привлекли к анализу Оберта, вот его выводы, — Каммхубер выложил на стол тонкую папку, — но сейчас он сам в тему не входит, из соображений секретности, слишком известен. У Дорнбергера есть талантливая молодёжь, мы собираем рабочую группу, но пока…

— К чёрту молодёжь, — пробурчал Гитлер, небрежно перелистывая страницы, — мне необходимо точно знать, что за дрянь вывесили над Берлином англичане.

Глава 12. Самая обаятельная и привлекательная

"Красотка", подумал Двуул, "все они…"

В обычных условиях внимание такой самки маленькому родианцу, в общем-то, не светило. Твилекки по всей галактике считались воплощением чувственности. Даже не за красоту: что такое красота — это каждый понимал по-своему. Нет, дело было в такой приятной, порочной такой притягательности. Тренированная твилекка, сделавшая чувственность своей профессией, — актриса, танцовщица, условная супруга, — умела быть притягательной неотразимо.

Другие самки не то: всегда им чего-то надо, вечно что-нибудь не так. Непременно будешь чувствовать, будто нужен не ты сам, а то, что можешь им дать. Конечно, требовательная самка побуждает к чему-то стремиться, достигать — но и расслабиться с такой, в общем-то, не расслабишься…

Не так с твилекками. Уж если одна из них смотрит тебе в глаза — кажется, будто жизнь, — жизнь скромного механика, волей случая вознесённого в важный ранг на корабле, — по-настоящему удалась. Даже самая обыкновенная твилекка, — вроде вот этой красноносенькой медички, вгоняющей в его плечо очередную порцию лекарств, — умела улыбнуться как-то так, что ты, — пусть и ненадолго, — вдруг начинал чувствовать себя самцом успешным, неотразимым и необычайным.

Двуул чувствовал. Несмотря на обожжённый бок и кучу мелких осколочных ранений, полученных при взрыве одной из турелей нижней полусферы.

Часть V. Полунощники

Глава 13. Как вернее бить врага

Две умные очкастые головы склонились над бумагами.

— Вот смотри, Пётр Сергеевич, — сказал Сифоров, — здесь у тебя, допустим, это что такое?

Жданов провёл тыльной стороной карандаша вверх по стрелке:

— Видишь, диаграмма токов "плывёт"?

— Допустим.

Глава 14. Ритуал

Эта затея с самого начала показалась Коле неправдоподобно глупой.

Был бы кран, или хоть лебёдка — тогда ещё понятно. Но вот так стоять на краю болота и, выпятив перед собой руки, молиться, чтобы "Тень" сама собою поднялась из трясины… Он бы ещё велосипед у бога попросил, что ли.

С другой стороны, не чувствовалось в этом балагане ничего религиозного, никакого такого особенного мракобесия. Товарищ Старкиллер, при всей его средневековости, вообще не очень-то выглядел балаболкой. Он, скорее, пролетарием выглядел, рабочим-металлистом, вроде поковщика на паровом молоте. Стоит такой за своими рычагами, — два для распределения давления в каморах, третий задаёт направление, — глаза выпучил, поднимает бабу с бойком.

Только бабу пар поднимает, а "Тень" товарищ инопланетянин из трясины выковыривать собрался непонятно чем. Силой мысли, наверное.

Коля очень уважал силу мысли, но результата пока не наблюдалось. Не смог Старкиллер поднять самолёт из болота.

Глава 15. Подарок для самого слабого

Юно выплюнула загубник, открыла глаза и удивилась.

Манипуляторы медицинского дроида, установленного на потолке крошечного медотсека "Тени", свисали под каким-то странным углом, словно челнок шёл с некомпенсированным ускорением.

Девушка прислушалась к ощущениям.

Организм опытного космонавта обмануть невозможно. Все мы вышли с поверхности, из грязеедов — даже те счастливчики, кто родился на борту. Но в длительных и частых полётах тело приспосабливается, научается воспринимать те воздействия окружающей среды, которые редки или невозможны на земле. Гул турбин, жужжание ремонтно-профилактических дроидов, микроизменения в векторах ускорения и гравитации, — множество мелочей, обретающих в космосе жизненную значимость, — всё это воспринимается разумными существами, пусть и внесознательно. И неразумными, кстати, тоже — поэтому, например, так скулят и жмутся к ногам вурпаки, чувствуя сбой рабочего ритма гипердвигателей. Красноглазые чиссы и вовсе утверждают, будто тело матёрого космолётчика, проводящего перед экраном долгие часы, иногда даже сутки напролёт, отращивает особенный орган, способный чувствовать опасность. Но это, разумеется, просто фантазии — надменные красноглазики горазды выдумывать всякий вздор, лишь бы выделиться среди обычных разумных. Говорят, они даже с вычислителями предпочитают работать без голографического интерфейса, а ведь в наши дни на такое не способен ни один нормальный гуманоид.

Юно считала себя гуманоидом вполне нормальным, но всё-таки прирождённым космонавтом. Её стройное гибкое тело совершенно однозначно утверждало, что они, — и тело, и Юно, — находятся на поверхности: гравитация явно естественная, движки молчат, освещение в экономичном режиме.