Сад камней

Дубинянская Яна

Яна Дубинянская — прозаик, журналист, сценарист. Автор десяти романов, в числе которых «Н

2

О», «Глобальное потепление», «Письма полковнику», балансирующих на грани фантастики и интеллектуальной прозы. Лауреат «Русской премии», личной премии Бориса Стругацкого «Бронзовая улитка», жанровой премии «Портал» и других.

Героиня романа «Сад камней» Марина — сложный человек и талантливый режиссер. Встреча с ней для любого — яркое событие, пусть и не всегда приятное. Однажды она вышла на полустанке, где есть станция, но не останавливаются поезда и оказалась в загадочном поселении (или другой реальности?). Марина уверена, что ее никто не найдет, но сначала приходит посылка на ее имя, а потом появляются самые важные для нее люди…

Это оникс, детка. Осенний оникс, самый грустный и спокойный камень. Как будто расходятся круги по воде, по черной воде непроницаемого пруда в ноябре. И случайное солнце, мягкий желтый лучик вот тут, на срезе. Сейчас у нас лето, но ты же помнишь, какая бывает осень?

Это яшма.

Когда природа хочет нарисовать красивую картину, она берет яшму. Рисует, а потом прячет внутри камня, но если постараться, можно найти. Здесь море, видишь? Волны, большие, зеленые и чуть-чуть коричневые, а на горизонте маленький кораблик. Вот закат: солнце, как яблоко, а вокруг него розовые облака. Тут у нас лес, деревья, в камне они называются дендритами, тут опять море, только гладкое, штиль, и чайка летит. Яшма бывает разноцветная, какая хочешь. И черная тоже. А теперь смотри, портрет девочки. Не видишь? Вот у нее глазки, вот улыбка, вот косичка с бантиком…

Это сердолик.

От слова «сердце». Ничего, что желтый, сердце на самом деле тоже немножко желтое, его только рисуют красным. Необработанный не очень красивый. А вот сердоликовые бусы. Бусинки не совсем круглые, они все разные и по форме, и по оттенку, потому что одинаковых камней, как и человеческих сердец, не бывает. Да, эти две по краям — почти, правда. Но ты присмотрись получше.

ЧАСТЬ

ПЕРВАЯ

Глава первая

ОНИКС

…Не найдут. Вот как я их всех!

Придерживая сбоку перекошенную аварийную занавеску, я пялилась в окно, и когда мимо проносился очередной полустанок — полосатые столбы, пара приземистых строений, тарелка-антенна, собака на цепи, кошка в окошке, бывает же такая жизнь, — хохотала, как сумасшедшая; да я, наверное, сумасшедшая и есть, все так говорят, шепотом, когда я не слышу. Стекло тряслось и дрожало под костяшками пальцев. Фляжка с чеканным тигром — Пашкин, между прочим, подарок, и вещь, несмотря на то что Пашка козел и всегда козлом останется, — еще плескалась в такт колесного перестука, но уже почти ничего не весила в ладони. Двое студентиков, соседей по купе, четвертый час курили в тамбуре, а квадратная тетка забилась на свою верхнюю полку и лежала там смирно, зубами к стенке, убедительно имитируя свое отсутствие — не только тут, но и вообще в бренном мире, который от этого лишь выигрывал. И в целом определенно начинал мне нравиться.

Лес. Дробный ритм темно-коричневых стволов сквозь листву. Золото, охра, умбра, багрянец, лимон, и всегда облетает быстрее, чем успеваешь отснять, всегда уходящая натура, я ненавидела бы осень, если б не так нечеловечески красиво. У самой насыпи — шляпка гриба из-под листьев, казалось бы, нереально разглядеть на такой скорости, а успеваешь: я давно догадывалась, что время совсем не то, чем оно притворяется. Прижаться лбом к стеклу, и вибрация на удивление послушно и быстро попадает в такт биения пульса. Вырвалась, вырвалась. Не догонят.

Мятая морда проводника в дверной щели, совершенно лишняя, диссонансная, да как он посмел, сволочь, скотина, вломиться, нарушить — его вообще не должно быть!!! Схватить с дрожащего столика подстаканник — и в морду, в серую небритую мерзость, почти без размаха, но вложив в бросок истовое усилие полета, злую и яркую страсть, от которой плывет в глазах, подкатывает к горлу, сотрясает все тело. Конечно, слабо, недостаточно, не по-настоящему: настоящего он и не стоит. По-настоящему пробивает последнее время все реже.

Кажется, промахнулась. На стертом купейном коврике сверкают осколки и валяется ложка, подстаканник закатился неизвестно куда, проводницкая морда исчезла и вряд ли появится снова, и курящие студенты тоже. Тетка на верхней полке лежит бездыханно и тихо.

Глава вторая

ЯШМА

Надо сесть и разобраться. Подумать. Раньше, чем открывать.

Такие посылки я видела последний раз двести лет назад, в детстве — Мариша, скорее принеси ножницы! — они, посылки, приходили с единственного адреса, который я выучила наизусть и потом искала этот город на каждом глобусе, каждой географической карте, и находила всегда выше, чем начинала поиски, на самом краю крайнего-прекрайнего Севера, за пунктирным пояском полярного круга. Там жила мамина родственница, тетушка или двоюродная бабка, я никогда ее не видела — только эти фанерные ящики, тяжеленные, перемотанные шпагатом в шоколадных медальках сургуча. С выведенным шариковой ручкой нашим адресом, маминым именем, с обязательной припиской «и Маришечке». Внутри были консервы, иногда вкусные, сгущенка или ананасы, изредка носочки или бантики для кос. Больше мне никто никогда ничего не присылал. Ниоткуда.

Ящик лежал на спиле толстенного ствола под открытым небом, еще свежего, янтарно-желтого, с четкими кольцами древесных лет. Фанера выглядела по контрасту куда более ветхой, сероватой. Обойные гвоздики по краю, шпагат крест-накрест, сургучная блямба. Мое имя — ФИО, все правильно — красивыми разборчивыми буковками под наклоном по зернистой поверхности, работников почты, видимо, специально обучают экстремальной каллиграфии. И адрес: станция Поддубовая-5.

Никто не знает, что я здесь. Нет, получается, кто-то знает. Даже не так: кто-то знал об этом еще раньше, чем я сама решила и решилась — такие посылки идут долго, ее должны были отправить как минимум несколько дней назад…

Бред.

Глава третья

СЕРДОЛИК

А вторую я нашла уже у себя в комнате. Не в сундуке, хотя именно с сундука я, конечно, и начала искать, — а за ставней, прислоненной к стене под углом, призванной не давать створке закрыться. Прикладное, полезное назначение для ни на что другое не годной доски. Угол между ней и краем окна представлял собой сплошную сероватую пряжу многослойной паутины.

Очистила. Да, Михайль. Но ничего особенного, проходной пейзажик, этюд, необязательный, неряшливый; Михайль умел гораздо лучше и всегда знал об этом. Ставня с опозданием, словно обдумав и решившись, начала закрываться с натужным скрипом, и я приперла ее снова, как было. Уже почти спокойно.

Там, у Таши, в ее непомерной детской с ковровыми дорожками крест-накрест и абсурдными пластиковыми сокровищами, я едва-едва удержалась — на самом краю, на изломе, на грани. Уже подплеснуло под горло, бросило в жар, закипело, забурлило раскаленной спиралью — как?!.. откуда?!! — а девчонка-идиотка молчала, вертя головой и глупо хлопая ягодными глазами, и не прекращала причесывать такую же глупую платиновую барби схватить, отбросить, встряхнуть, заорать на пределе звука: откуда это у вас?!! когда он был здесь?!! — я была готова, честное слово. Но удержалась, сбежала оттуда, спотыкаясь на дорожках, сминая их складками и долго, едва не оторвав ручку, дергая не в ту сторону створку двери под взглядом потрясенной Таши. Пронеслась по инерции несколько метров, свернула, остановилась за углом, опершись ладонями на шершавую стену и хватая губами сырой и стылый воздух. И ничего: отпустило, устоялось, улеглось. Даже не пробило как следует. Даже из-за такого — уже не пробивает по-настоящему.

Этим летом у них тоже ведь жил художник. Они, наверное, то и дело останавливаются здесь, художники: прикормленное место, координаты которого циркулируют, передаются по цепочке внутри локального информационного поля, каковое создает вокруг себя каждый профессиональный цех. Пленэр на станции Поддубовая-5. Тихое место, хорошая натура, жилье недорого. Михайль никогда не рассказывал: за пределами цеха такие сведения попросту теряют значение и смысл. А теперь вот я здесь — и в этом тоже нет больше ни смысла, ни особого значения.

Развернула доску лицом, в таком положении она тоже неплохо держала ставню. Нормальные художники указывают на работах дату, хотя бы год — а он только рисовал свою пубертатную монограмму. Судя по слоям плесени и паутины, эти доски провалялись тут черт-те сколько, точнее не датируешь. Можно, конечно, расспросить Отса.

Глава четвертая

ДРУЗА

— Присаживайтесь, Марина, и подождите немного. С вашего позволения, я приведу себя в порядок после леса.

Кивнула, опускаясь на уже знакомую кушетку: пускай. Пусть приводит себя в порядок, а там никуда не денется, объяснит, ответит на все мои вопросы. Внутри по-прежнему бурлило на правильном уровне, чуть выше диафрагмы, не грозя выплеснуться, но и не затухая раньше времени. Хороший, ровный драйв, на котором и делаются не самые важные, но принципиальные, решающие дела. Подождем.

Отс, по-лесному сырой и глинисто-грязный, с сосновыми иглами в волосах и дождевиком на сгибе руки, обернулся в дверном проеме:

— Можете пока посмотреть поближе мою коллекцию, вам интересно, я думаю.

— Да, мне интересно.

Глава пятая

АВАНТЮРИН

Ночью она несколько раз принималась вякать, и приходилось вставать, выуживать из-под треногой печки завернутую в свитер бутылочку и совать пососать. Первые раза два в этом даже было нечто щекотное, тонизирующее, как и в любом действии за гранью абсурда. Все равно что выйти на улицу и приставать к прохожим с просьбой разъяснить сущность философии Канта или, скажем, играть в шахматы на движущемся эскалаторе — когда-то в институте мы самозабвенно развлекались подобными штуками. Затем просыпаться стало мутно, будто выплывать из глубины стоячего пруда. А потом оказалось, что сон — это непобедимо. И я просто перестала ее слышать.

Утро ударило ярким светом в лицо, я и не подозревала, что в моем закутке возможно такое солнце. Щурясь, задвинула ставню, приперла картиной Михайля, косясь на люльку: спит, вот и пускай, и чем дольше, тем лучше. Надо встать, привести себя в порядок и побыстрее найти Отса, чтобы помог сплавить нечаянное сокровище в город.

Набросила гардус на плечи поверх свитера, вышла за порог и зажмурилась уже по-настоящему.

Солнце сверкало, искрило, прошивало веки золотыми пестринками, смотреть сквозь мельтешащую сетку ресниц получалось строго под ноги, где не осталось и воспоминаний о снеге и взялась плотной коркой вчерашняя грязь. Гардус мгновенно потяжелел, словно водолазный костюм на воздухе, так всегда набирает тяжесть слишком теплая, не по сезону, одежда. Сбросила возле умывальника, повесив на первую подвернувшуюся корзину. Вода брызнула в ладони тоже теплыми, нагретыми солнцем каплями; на лице они обратились в чистую, без ледяного экстрима, ясную свежесть. Проморгалась, настраивая к свету зрительные диафрагмы. Весна, черт возьми, натуральнейшая ноябрьская весна.

Вот и замечательно. Через пару часов в лесу тоже просохнет, и мы без лишних препятствий дойдем куда нужно. Да и корытце с ребенком не в пример легче нести без верхней одежды.