Меченые Проклятием

Дункан Дэйв

Год нулевой

Город Квол в 1222 году по его собственному летосчислению был разграблен зарданскими ордами. Позднее историки выбрали эту дату как год падения Кволской империи. Собственно говоря, падение империи длилось по меньшей мере два века, подстегиваемое войнами, моровыми язвами, растущей нищетой и все усиливающимися набегами варваров.

Даже после того, как столица погибла за четыре тяжких дня пожаров и резни, колоссальный труп империи продолжал судорожно подергиваться на протяжении долгого и кровавого заката. Полководцы отрывали куски, превращая их в свои независимые владения. Город воевал с городом, провинция с провинцией. Расовая вражда, погребенная поколения и поколения тому назад, снова разгорелась. Варварские орды осели на земле и начали ее обрабатывать; коренные жители, гонимые голодом, покидали родные места, превращались в кочующие племена. А кое-какие области продолжали почти не потревоженное прежнее существование, радостно делая вид, будто ничего не произошло.

Вначале люди молились об Обновителе, который восстановит Империю и вернет золотой век. И по молитвам их было дано им – даже с лихвой: год за годом появлялись самопровозглашенные императоры и низвергались. Ни одному не удалось основать государство, которое выдержало бы поступь пары крепких сапог.

Поколение сменялось поколением, и видение империи померкло. Былая монолитная Кволская империя превратилась в Куолию, континент враждующих между собой мелких королевств.

История не расставляет вех, но они требуются историкам, и разграбление Квола в 1222 году явилось наиболее удобной точкой отсчета. Ущерб, который зарданцы нанесли самой сущности города, не мог быть заглажен. Каритская династия оборвалась, когда Пантолион прошествовал впереди своей орды по Небесной Дороге, вздымая копье с головой Искита, малолетнего императора. Языки пламени, взметнувшиеся над храмом Двоичного Бога, неопровержимо свидетельствовали, что мир изменился безвозвратно.

Книга первая

Книга Шууль, а она есть Время, Медлительная, похитительница юности, хранительница того, что было, и того, чему суждено быть, созидательница концов и начал

1

В Далинге это началось, когда Тибал Фрайнит свернул на улицу Феникса.

Гвин помогала Тобу, мальчишке-конюху, сменить пшеничный снопик над дверью. Нужна-то она была лишь тогда, когда мимо проезжала повозка, грозя опрокинуть приставную лестницу вместе с Тобом и снопиком, однако ее присутствие расхолаживало уличных мальчишек, которых так и подмывало опрокинуть лестницу. А чтобы не терять время понапрасну, можно было подмести мостовую перед домом – привлекательнее она от этого не становилась, но все-таки входящие занесут внутрь меньше грязи на подошвах. Подмести могла бы и служанка, да только тогда времени ушло бы в два раза больше. А она рада была предлогу выйти на улицу. Ей чудилось, что она теперь неделями остается в четырех стенах.

Тем временем прислуга, конечно, сидит себе посиживает, ест и болтает вместо того, чтобы работать. А утро в гостинице – самое хлопотное время. Последние постояльцы только что съехали. Пора убрать в конюшне, натаскать воды, перестелить постели, поставить печься хлеб, проветрить тюфяки, наводить чистоту и порядок. И еще надо опять окурить комнату «Фламинго»: никак не удается вывести клопов – памятку, которую оставили после себя моряки, переночевавшие там на прошлой неделе.

Утреннее солнце озаряло узкие улочки Далинга, точно улыбка младенца.

Каменная кладка отливала медью, словно буковая кора. Булыжники полированными островками поднимались над окружающей грязью, и мостовая была точно расстеленное рядно, ковер из булыжника, кое-где залитый вонючими лужами – но и в них весело отражалось солнце. Почти все фасады были слепыми, но бронзовые решетки немногих окон приветливо блестели, а все двери были выбелены известью и сверкали, как снежные шапки на горных вершинах.

2

В Тарнской Долине это началось с больного зуба. Булрион Тарн хорошо знал, что такое, когда у тебя выдирают зуб. Любой человек, протянувший так долго, что пережил свои зубы, взыскан судьбами – он предпочитал такой взгляд на вещи. И ему повезло, что Глотион всегда к его услугам. Глотион, кузнец, старший из его сыновей, с ручищами словно из дуба. Под щипцами старые зубы крошатся, но Глотион выдирал их просто пальцами. Казалось, он тебе челюсть вывихнет, а голову жертвы он так зажимал под мышкой, что, как пить дать, раздавит череп какому-нибудь бедняге, но в девяти случаях из десяти зуб выдергивал чисто.

Только этот-то случай оказался десятым. Булриону бы подождать, потерпеть боль недельку-другую, чтобы этот коренной зуб подгнил еще больше. Так нет! Захотел поскорее от него избавиться, и Глотион обломил коронку. Вот тут-то и началось! Возион потребовал, чтобы они выждали три дня, пока судьбы не будут благосклонны, и к тому времени Булрион чуть не помешался от боли. Глотион, Бранкион и Занион еле-еле втроем удерживали отца, пока Возион кинжалом вырезал гнилые корни.

Да, видно, не все вырезал. Теперь, два дня спустя, лицо Булриона разнесло почище тыквы, и было оно таким горячим, что борода просто чудом не сгорела. От него так и пыхало жаром. А боль была такая, будто ему голову пронизывали молнии. Вроде бы пришла его смерть.

В Далинге, конечно, были хирурги. Да только два дня пути туда ему не выдержать. А надежды, что какой-нибудь лекарь или костоправ сумеет помочь ему теперь, было еще меньше.

Казалось, судьбы вот-вот захлопнут книгу Булриона Тарна.

3

В Толамине это началось с понесших лошадей. Два обезумевших коняги мчались по узкой улице, силясь в ужасе убежать от преследующего их грохочущего чудовища. Глиняные горшки гремели, катались по повозке, и каждые две-три секунды один вылетал наружу и разбивался вдребезги, будто взорвавшись. Прохожие прыгали в двери и жались к стенам. Козлы повозки были пусты, и никто не знал, куда делся возчик.

Прямо на пути лошадей, сунув палец в рот, стоял малыш, обмотанный пеленкой, и непонимающими глазами смотрел на приближающуюся смерть.

Мать кинулась к мальчику, чтобы схватить его, унести, но поскользнулась и вместе с ним рухнула на мостовую под лошадиные копыта. Лошади и повозка пронеслись над ними и устремились дальше к верной гибели в реке. Женщина кое-как поднялась на ноги, прижимая ребенка к груди. Казалось, ни на ней, ни на нем даже синяка не было.

– Вот! – взвизгнул Джасбур. – Ты видел?!

– Повезло, – буркнул Ордур.

4

Выехав из-под деревьев, Булрион свернул с тропы и на гребне холма натянул поводья Грома, чтобы оглядеть долину. Он не сомневался, что видит ее в последний раз, однако не признавался в этом даже себе. Он увидел, как его спутники переглянулись, прежде чем последовать за ним, но ничего сказать не посмели – они ведь знали, что он всегда тут останавливается. То есть он поступил, как поступал обычно, проехать же дальше без задержки значило бы признать свое поражение.

Боль раскаленными гвоздями впивалась ему в челюсть. Утренний воздух обдавал холодом его воспаленное лицо. А кое-кто из всадников уже скинул балахон, оставшись голым по пояс. Только он один еще кутался в толстый шерстяной плащ и старался не показать, какой его бьет озноб.

Со своего места он обозревал всю Тарнскую Долину – стада на склонах, луга, хлеба, плодовые сады, дома, укрытые частоколом. Именно отсюда он увидел Долину в первый раз, совсем малышом, когда его отец остановился тут.

«Пожалуй, годится, – сказал его отец и взлохматил ему волосы. – Думаешь, ты сумеешь завоевать для нас эту долину, малый?»

Женщины засмеялись, а может быть, Могион и Тилион тоже засмеялись, хотя он не помнил, были ли его братья рядом, или они ничего не слышали. Но смех женщин его разозлил, а потому он с криком ринулся по склону вниз, размахивая своим детским копьем. Он был самым первым из Тарнов, вступившим в долину. И с тех пор в Тарнской Долине всегда жили Тарны. Прошлой ночью он не мог заснуть от боли и попытался перечислить в уме их всех, но это ему не удалось. Однако общее их число было ему известно. Включая жен и мужей, родом не из Долины, было их триста двадцать шесть.

5

Когда Джасбур добрался до набережной, дождь лил как из ведра, не говоря уж о граде, молниях, громе – эдакий малютка-ураган. Вот тебе и солнечный летний рассвет! Подобный каприз погоды сам по себе указывает на воздействие огоулграта. А добавить понесших лошадей и рухнувшие развалины дома, так какие же могут быть сомнения! Огоулграты наводят страх. Все, что угодно, может произойти из-за присутствия того, кто проклят Огоуль, ибо Огоуль – дарительница жребиев, и хороших, и плохих. А потому опасность опасностью, но может представиться и удобный случай.

Полагая, что у Ордура хватит умишка не отстать от него (хотя кто его знает!), Джасбур упрямо шагал под ливнем, с усилием преодолевая ветер. Вода заливала ему глаза, зубы стучали от холода. От его рубища не было никакого толка – он словно бы купался в ледяной воде совсем голый. Безумие какое-то. Долг – долгом, но всему есть предел. Он сумел остановиться, а ветер бил ему в спину, стремясь сбросить с пристани в холодный бурый поток Флугосса. Баржи и лодки подпрыгивали, натягивали чалки, канаты скрипели и постанывали. Видимости не было почти никакой.

Внезапно ветер стих. Джасбур попятился и наткнулся на Ордура. Ордур не сумел его удержать, и ветер, вдруг задув с противоположной стороны, отшвырнул его в холодную слякоть улицы.

Ордур удивленно заморгал.

– Чего это ты, Джасбур?